I

Соколов вызывает Стаха. Тот уже планирует отвечать: «Третий закон Ньютона. За что боролись». Но в кабинете стоит тишина. Соколов кладет на стол черную тетрадь — в изломах, с пожелтевшими страницами. Стах знает, чья она, каким-то шестым чувством. Он поднимает взгляд. Соколов говорит:

— Думаю, лучше ты вернешь, чем я на педсовете… Будет, чем утешить.

— Как вы нашли?..

— Да тут как-то прибегала… девочка с химбио, бойкая такая. Начала меня отчитывать, как мальчишку, за Лаксина, и говорит, мол, к нему не надо лезть, если хочу разговорить кого-то — любую мразь, а чтобы Лаксина не трогал. Ну я так подумал… Если любую… да по отдельности.

Где ж метла-то Маринина? Под подушкой, наверное, прячет… Везде успела…

II

Стах кладет тетрадь в рюкзак. Думает о ней целый день. Может, там есть ответы. На часть вопросов. Но Стах не станет читать.

Каким бы образом этот дневник ни попал в руки шакалов, Стах — не шакал, чтобы вонзать клыки в чужую покалеченную жизнь. И если Тим когда-нибудь будет готов рассказать, он расскажет…

III

Стах ищет Маришку в дыме у гимназического двора. Она замечает, улыбается, машет ему рукой. Он подходит, угождает в объятия, а потом не пускает ее. Шепчет на ухо:

— После педсовета — сразу к Тиму, ладно? И дождетесь меня.

— А что случилось?

— Мы уедем. Я его увезу.

Она останавливает Стаха, который уже спешит.

— Погоди, погоди!

Маришка зовет Колю жестом. Тот недовольный — и трогает зуб языком. Повинуется. Подходит.

— Ничего не хочешь сказать? — спрашивает она.

Коля смотрит на Стаха — и ничего не хочет сказать. Но у Стаха — приступ щедрости. На волне адреналина. На волне того, что он принял решение — и не поменяет. Он тянет Коле руку. Тот сначала теряется, а потом крепко сжимает.

— Это за Тима.

Коля кивает. Стах отпускает его — и буквально через секунду той же самой рукой заряжает ему в глаз. Обновить, так сказать, братскую метку. Маришка аж шарахается в сторону.

— А это — сам знаешь, за что.

Коля знает. Избавленный от извинений, говорит:

— Вали.

IV

Брелок в кармане по привычке холодит ладонь и впивается острыми крыльями в кожу. Стах поднимается на третий этаж. Стучится. В руке у него бумажный пакет с тетрадью. А еще… ну… черт бы их побрал, белые розы.

Да. Но что поделать.

Не открывают. Долго. Стах прислушивается — в квартире тишина, как если бы никого не было. Он стучится снова. Громче. Наконец, слышит движение. Отходит чуть назад, когда дверь открывается — и вдруг за ней свет. Стах застывает растерянно: перед ним Тимов папа, Алексей. Тот узнает и улыбается:

— А, я помню, Аристарх, — и приглашает кивком в квартиру.

Более неловкий момент сложно себе представить. Стах не знает, куда ему деться — с цветами. Хотелось бы, конечно, сразу в стену. Лицом.

Стах не помнит такого, чтобы заставал Тима не одного. Ни разу не случалось… Но сегодня был педсовет, так что…

Стах все еще стоит. Алексей смотрит на розы.

Тут врывается Маришка. Стах выдыхает.

— Ари-ис! Пришел, пришел? Смотри, что мне Алеша, — да-да, она так и назвала его, — показал.

Она сует Стаху под нос фотографию. И он переключается. Переключается, как на Тима, словно весь мир сжимается до маленького прямоугольничка. С него на Стаха смотрит азиатка — европейскими глазами, синими-синими. Тот же овал лица, те же высокие скулы, те же смягченные черты. У нее густые волнистые волосы и нестерпимо грустная улыбка.

У Стаха нет слов, чтобы сказать: «Она очень красива». В русском языке нет слов — о ней, и все эпитеты кажутся ему пошлыми.

Виновата она или нет?.. Стах не знает, как к ней относиться. Тим любит, держит при себе ее часы и хватается за них, когда больше — не за что. Была ли она плохой?..

— Похожа, да?.. — спрашивает Маришка почти шепотом, может, чтобы — вытащить Стаха из онемения.

— Да…

— Тимми у себя. Только он очень расстроенный.

Стах поднимает взгляд на Алексея. Тот кивает на дверь, говорит:

— Уговоришь его встать — цены тебе не будет.

Алексей выходит из коридора. Стах не понимает.

Маришка шепчет:

— Он знает.

Что?

— Что?

— Что Тимми гей…

Воды.

Стах избавляется от цветов и пакета — всучает Маришке. Она сначала сует нос в бутоны, потом — не в свое дело. Стах, раздеваясь, говорит:

— Утоплю.

— Ой, да ладно… Я одним глазком.

Стах вешает куртку, снимает ботинки. Маришка вручает ему обратно все, что он наприносил. Толкает его.

— Ну иди.

Ну кранты.

V

Тим в постели. Из-под одеяла торчит только макушка. В каком-то сне Стах такое уже видел… Стах ставит пакет на стол, достает символ мира. Проходит, опускается на кровать, задумчиво вертит журавлика в руках. Кладет перед Тимом.

Тим, помедлив, оживает и трогает журавля подушечкой пальца. Потом произносит простуженным голосом:

— Меня выгнали из гимназии…

— Я знаю.

Тим шмыгает носом. Стах склоняется к нему, вытирает щеку. Кладет перед Тимом цветы.

Тот не понимает:

— Это чего?..

— Тебе. Давай мириться.

Тим немеет.

Стах смотрит на его лицо — заплаканное. И находит верное слово — для женщины на фотографии.

— Она неземная.

— Что?..

— Твоя мама. Я видел фото.

Тим теряется и затихает.

— Я принес тебе пирожное. И кое-что еще. Но ты сам должен посмотреть.

Тим садится в кровати. Расстраивается:

— Зачем?..

— Нас ждет комната с солнцем.

Тим мотает головой отрицательно.

— Мы договорились.

Тим шепчет:

— От меня одни неприятности…

— Все будет хорошо. Я обещаю.

Тим не верит.

— Тиша…

— Нет, Арис, не надо…

Стах пытается взять его за руку, а Тим закрывается этой рукой — от него, и просит:

— Уходи.

Стах бы сказал: «Не уйду». Но такое он уже говорил…

VI

Он не понимает, как вести себя с Тимом. Не понимает, что сказать ему. И не усугубить. Поэтому он заглядывает в кухню. Может, подумать. Может, посмотреть. Может, взять паузу. Алексей замечает и открывает форточку.

— Мы надымили — ничего? Ты не куришь?

— Что?.. Нет.

— А чего? Я лет в шестнадцать начал. Тебе сколько?

— Пятнадцать.

Алексей кивает. Приглашает присесть жестом. Стах качает головой и приваливается плечом к косяку.

— Вы повздорили?

Стах отвечает, как на допросе:

— Повздорили.

— Так и лежит, не встает? Он ведь может и целый день. Очень упертый.

Стах знает. И угнетенно молчит.

— Что случилось у вас?

Как такое объяснить?.. уместив — в несколько слов?

— И ты неразговорчивый?.. Как вы взаимодействуете-то?

— С трудом, — отвечает Маришка. — Иногда пишут друг другу записки. Оставляют в библиотеке, в книжках.

Алексею — забавно. Он стряхивает пепел. Улыбается Стаху, который почему-то — не находит в себе ни сил, ни желания, ни элементарной вежливости — улыбаться в ответ.

— Тиша ранимый очень, тяжело отходит… и сложней всего, что понимает только ласку. Я думаю, ему мамы не хватает. Она бы знала, что делать. У меня с ним не всегда получается. Вообще, правильно мне говорить тебе… — смеется. — Но лучше бы он с девочкой…

Лучше бы Стах с Тимом остался.

— Не лучше, — встревает Маришка.

— Ну как скажете… — Алексея веселит.

Что они там курят?..

— Ты рыжий в кого? В маму, в папу?

— В маму.

— Тиша тоже, — кивает понимающе. — Весь в маму… Больно на него смотреть.

Лучше не смотреть и бросить?..

Если сравнивать с тем, насколько Тим похож, Стах больше выглядит как Лофицкий в принципе, чем как мать…

— Ты не голодный?

Стах качает головой отрицательно.

— Надо как-то Тишу собрать к ужину… — говорит Алексей задумчиво. — Он за целый день не съел ничего.

Стах кивает. Находит удобный предлог свалить обратно, словно ему отдали приказ.

Все еще стоит тишина… Почему эта квартира такая безмолвная?.. безжизненная.

VII

Стах заходит к Тиму. Встает посреди комнаты. Тот все еще в цветах — как оставили. Стах садится рядом. Спрашивает:

— А ты так не думаешь? Что лучше бы с девочкой… Они не такие взрывные и грубые?.. Меня мать часто обвиняет, что я неласковый. Но отец не разрешает. Вообще, не знаю, что мне разрешают… Я не оправдываюсь. Со мной тяжело.

Тим ничего не отвечает.

Стах садится за стол. У Тима полно бумаги. Всякой разной, но в основном белой офисной. Стах складывает еще одного журавлика. И еще одного. И до тех пор, пока их не получается десять штук.

Потом он оборачивается, а Тим тушуется и сразу — на другой бок. Стах усмехается: ага, смотрел.

Он сгребает журавликов в охапку и высыпает на Тима.

Тот не шевелится.

— Мало?

Стах смиряется. Отходит складывать еще. Говорят, знаете, соберешь тысячу — желание исполнится, так что…

На четвертой штуке Стах слышит: шуршит постель. Тим выбирается из-под цветов и журавликов. Кое-как возвращает одеяло обратно. Садится по-турецки.

Стах бросает ему сложенных птиц. Они падают посреди комнаты. Тим вздыхает. Стах цокает и говорит:

— Какие-то журавли у тебя нелетные…

Складывает самолет. Запускает в Тима. Тот берет — и запускает обратно, мол, не нужен твой самолет, и так полно, вся комната — в них.

Самолет кочует со стола на кровать и обратно несколько раз. Пока Тим не принимает решение, что плохо кочует: модифицирует самолет и возвращает обратно.

Бумажка, точно стрела, летит Стаху в лоб. Тот пригибается. Самолет ранит Ил.

— Тимофей Алексеич… — впечатляется Стах.

Тим силится не заулыбаться и шепчет:

— Это вероятность пошутила…

Стах возвращает ему истребитель — и тот летит обратно, режет воздух. Стах складывает новый — на старый лад. И просит:

— А еще какой-нибудь можешь?

VIII

В общей сложности вышло штук девять разных самолетов. И каждый летал иначе, чем предыдущий: один, например, крутанул мертвую петлю в воздухе — и свалился на середине комнаты, что, конечно, вызвало пару недоверчивых смешков у обоих — в качестве оружия он плох, как никакой другой.

После всех этих перелетов Тим допускает Стаха на кровать. Сам он теперь полусидит-полулежит, устроился очень удобно: поместил под спину подушку, ноги сложил на Стаха. Стаху тоже неплохо — под Тимовыми коленями.

Носки у Тима с рисунком. Стах говорит:

— Ничего такие. Олени. У тебя.

Тим не понимает, а Стах щекочет ему стопу. Тим дергается. Не толкает — качает его рукой. Стах послушно качается, потом эту руку ловит, хлопает по ней ободряюще:

— Ладно-ладно, не буянь.

— Дурак.

— Как ты сделал первый истребитель?

— Который?..

Стах ищет в ворохе самолетов первый, отдает Тиму. Тот увлекается и учит. Стах увлекается — и смотрит. На Тима. И хочет его целовать. Тянется к нему, задевает носом — его щеку.

Тим напряженно замирает. Стах теперь его щеку — целует. Тим прикрывает глаза. Можно… спуститься губами к губам. Тим касается рукой — и Стах тянет его ближе к себе. Тим выдыхает, как стонет. Или стонет, как выдыхает. Стах трусит, что он так реагирует, отстраняется. Прижимается лбом к его лбу. Говорит шепотом:

— Надо, чтобы ты поел, каприза. Иначе истончишься. Совсем. И превратишься из одуванчика и соломинки — в ниточку.

— Или в труп…

Стах не ожидал. Ему не нравится, он говорит:

— Я тогда сразу выпью яду. Буду надеяться, что ты не оживешь — и не выпьешь следом. Я вот думаю: если бы яд был какой-нибудь бракованный, Джульетта с Ромео оживали бы и пили снова и снова… Вышла бы комедия.

— Арис…

— Мне бы понравилось больше. Называлась бы «Дурак и дура».

— Это очень жестоко…

— Нет, это фигня. Я пил яд тоски каждый день. У меня была драма серьезней: Арлекин влюбился в Пьеро. Нашутил так, что сам и ревел потом. И где мы потеряли Коломбину?

Тим наконец-то улыбается:

— Она на кухне с папой…

Стах прыскает. Не нужна ему Коломбина. Особенно такая.

Стах смотрит на оттаявшего Пьеро и целует его улыбку. И говорит, игнорируя все остановки сердца:

— Я соскучился. Очень. Хочу обратно. А ты меня вышвырнул. Ты в ответе за то, что меня приручил, понятно?..

— Я не приручал…

— В суде расскажешь.

— Что?..

— Найдем Илу молоток, я найму свидетелей.

— Дурак… — Тиму стыдно — за Стаха. Но он все-таки говорит: — Я тоже соскучился.

— Что, сильно? — усмехается.

Тим серьезный — и кивает. А глаза у него — невидящие, и ресницы опущены.

— Можешь еще?

— Что «еще»?

— Поцеловать меня.

Стах перестает улыбаться. Грустит о Тиме, который просит — о ласке. Целует его еще, прижимаясь к теплым отзывчивым губам, и крепко обнимает.

IX

Тим ковыряется в тарелке. Три пары глаз смотрят, как ковыряется. Тим уставляется — потерянно. Спрашивает:

— Что вас так много?..

Спрашивает так, чтобы толпа взялась за ум и разошлась по углам. Ну, почти вся толпа: один шут гороховый намеков не понимает.

X

Стах стоит в проходе, смотрит, как Тим достает дневник из пакета, как осторожно его ощупывает пальцами. И в какой-то момент кажется: ему нужно пережить это в одиночку. Стах оставляет его. Еще есть время. Если что — он придет завтра.

К тому же он оставил записку. Записку и билеты в Питер на первое июня. Тиму придется со Стахом встретиться, даже если он сначала откажется ехать, чтобы билеты вернуть… И тогда уж Стах придумает, как вернуть — Тима.

+

— Арис…

Стах замирает на лестничной площадке. Улыбается.

— Прочитал?..

Он оборачивается. Тим — в дверях. Мучает часы. Мнется на месте, на что-то решается, с какой-то мыслью пытается…

Стах делает к нему шаг. Тим тянется. Хватает. Стах зажмуривается, стискивая его в руках и вдыхая — север.

— Арис…

— Едем?

— Я люблю тебя.

Стах раскрывает глаза.

Все рухнуло вниз.

Вдарило по ушам.

Перекрыло кислороду вход в легкие.

Что. Он. Сказал.

.

.

.

Тим не ждет ответа. Он отпускает — и становится пусто, холодно, жутко, еще более жутко, чем с ним. Стах его теряет. Снова. Бесконечное количество раз.

Стах не дает ему уйти, обхватывает его лицо руками.

— Да?

Тим теряется… потом кивает.

— Едем?

Кивает.

— Я тоже.

Тим прикрывает глаза и снова роняет слезы. Стах — соскальзывает в панику.

— Тиша…

— Спасибо.

Оттепель.

Без обид. «Спасибо».

Весна — с опозданием. Так у нее, у весны, на севере принято.