I
Март и понедельник начинаются с того, чем кончился февраль: куда можно закинуть рюкзак? Да так, чтобы никто не нашел? Да так, чтобы не в первый раз?.. Два корпуса. Сколько десятков кабинетов?.. Сколько помещений, кроме них?
Болит голова. В довесок к ноге. Стаху кажется, что боль разрастается в теле.
Он ходит в северное крыло на обед. Даже если не встретит там Тима. Зал ожидания увеличивается до размеров его маленького мира. Но поезда все нет…
II
Стах ненавидит коридоры в перемены, ненавидит, когда нужно проходить мимо одноклассников Тима. Он и так все время злится, а тут еще эти… и хочется… рвать их зубами и когтями.
Периодически он представляет: вылетит на них, словно подранок на охотников. Охотники ответят. Как это будет? Его отправят на больничную койку или вытолкнут из толпы, чтобы высмеять?..
Иногда Стах всерьез готовит план, как будет отлавливать шакалов по одному и выбивать из каждого дурь.
Иногда он даже составляет весьма трагический сценарий, где он срывается и забивает какого-нибудь мудака насмерть. Где-то в его квартире, куда он после таких дел, конечно, не сунется, его родня скажет о нем: «Мы так и знали. Блядская рыжая кровь». Что-то такое… Стаху будет не важно, он тогда придет к Тиму… Его, правда, беспокоит мысль, что спать с Тимом страшней, чем убить человека.
Стах ненавидит перемены. За сценарии в своей голове и за то, что эти сценарии никак не осуществятся. Пусть шакалы заглохнут. Пусть перестанут напоминать, что отец — облажался, а мать… да она тоже. Им лучше бы вернуть то, что взяли.
Стах стискивает зубы и проходит. Проходит. Проходит…
— Эй, рыжик, куда запропастился твой могильный дружок? Плачет, что полтергейст похитил его вещи?
Хохот.
Проходи.
— Или он снова куда-то заныкался?
— Ты его не прячешь?
— На каком из кладбищ?
Проходи, Стах.
Летит в спину:
— Где же ты схоронил его, рыжик?
Боже, как смешно.
У себя под кожей.
III
Стаха тянет на воду, как «эрастову невесту». Он подумал: шутка ничего, но поделиться было не с кем. Зато он обнаружил развлечение в бассейне, можно назвать его как-нибудь так, чтобы мать хватил инфаркт: «утопиться понарошку», например. Просто… нога тащит вниз, когда ее сводит. Стах отвечает ей: ладно, идем ко дну. Ну и собственно, идет ко дну, в чем вопрос.
Он погружается вниз, задержав дыхание.
Иногда сидит, сгруппировавшись, подолгу и открывает глаза, чтобы подглядеть, а как там жизнь. Неподалеку мальчишки, его бывшие приятели, барахтаются, вспарывая волны руками и ногами. Может, кто-нибудь из них станет новым Майклом Фелпсом¹?.. Стаху вот не светит.
Под водой, бывает, Стах осознает свое тело как сгусток боли и пульсации — и хочет его срезать, как кожуру, вычленить себя и выплыть на поверхность — каким-нибудь освобожденным. Он слушает свои легкие, пока их не начинают жать спазмы. Боль ослабляет хватку, но свободы что-то не прибавляется.
Вода может немного. Унять, утолить, принять.
Иногда достаточно. Иногда — нет.
Стах отталкивается от дна, поднимается. Он жадно глотает воздух — и снова ныряет вниз.
IV
Неделя проходит в суете матери. В пятницу очередной концерт, очередное чаепитие, очередные цветы, и Стах умирает от скуки в актовом зале, уставившись на сцену снизу вверх с недовольной миной. Девочки пляшут русские народные в пышных цветастых юбках. Среди них — знакомое улыбчивое лицо Архиповой.
Стах пробовал искать Тима среди старших классов. Тот, конечно, везде отсутствует. Может, поэтому Стах затягивает его в свои мысли, усаживает рядом вместо Антоши.
— Шест, смотри концерт молча, — просит между делом.
И когда тот обижается, а потом — оправдывает и стихает, Стах шутит для фантомного Тима о выступающих и предлагает побег. Тим сопротивляется и спрашивает: «Арис, ты дурак? И как мы пойдем?»
Придумывать план, как они пойдут, даже если не пойдут, интересней и приятней, чем следить за номерами. Что-то похожее Стах наблюдает уже восьмой год — и программа почти никогда не меняется.
А где-то за актовым залом, когда шума становится меньше, а людей — не остается совсем, Стах уводит Тима в северное крыло. Тим в полумраке сверкает обсидиановыми глазами, улыбается, прижимается спиной к стене, притягивает…
Так, подождите…
Стах приходит в себя, возвращается в концерт, осматривается вокруг. Поднимает взгляд на потолок и шумно выдыхает. Спрашивает:
— Сколько времени?
Антоша изучает часы на запястье. Отвечает правильно:
— Еще полчаса.
Стах прячет руки в карманы и съезжает вниз. Может себе позволить: никто его не контролирует.
— Что, неужели тебе надоело? — Антоша решает, что надо бы — завязать с ним беседу.
— Домашки целая гора, а они никак не закончат. Потом еще чаепитие часов до трех…
— Ничего себе — без дела не сидится, — он восхищается.
Стах смотрит на него в упор. Серьезно?
— Соколов бы оценил, — продолжает Антоша, — он праздники тоже считает пустой тратой времени. Опять пропускает концерт.
— Да, мать уже сказала, что он бескультурный…
И спросила: «И на кого ты равняешься? Я не хочу, чтобы ты так же закончил». Стах ответил: «В гимназии не закончу». Но что-то не особо помогло — и начались нотации о будущей профессии.
— Интересно, он в Новый год отдыхает?
Интересно, Антоша болтает даже во сне?
— До конца всего полчаса, — напоминает ему Стах.
Антоша исправляется и, насупившись, ждет окончания концерта, чтобы — продолжить.
Ну его к черту.
После концерта Стах смывается и торопит одноклассников, чтобы они быстрее двигались. И только он считает, что смешался с толпой, как попадает под опеку матери: она выбегает из-за кулис и, вся на эмоциях, на подъеме, начинает тоже вещать о чем-то глубоко бесполезном.
Стах воздевает к потолку глаза и мечтает о Тимовой тишине.
V
В субботу вышло солнце. Оно холодное и яркое. Просочилось в комнату — и лезет в темницу. Стах лежит на полу. На синем ковролине, как посреди моря, как с осознанием, что горизонты — удивительно чисты и бесконечны, и никто его здесь не найдет и не спасет. И хорошо.
Он открывает-закрывает глаза. Перед ним — потолок, перед ним — отсутствие неба, а потом — красное-красное, невнятное, абстрактное, скребущее под веками. И снова — отсутствие неба…
Он думает, еще одни такие выходные — и он свихнется.
Мать распахивает дверь. Не увидев сына за столом, проходит внутрь. Трогает шею пальцами. Пару секунд — паникует молча. Потом — паникует вслух:
— Аристаша, что же это такое?.. Ты чего разлегся? Тебе плохо?..
Она пытается пробиться через воду, нависает, отрезает свет солнца и кладет на Стаха свою тяжелую тень. Он смотрит на нее и говорит:
— Я лежу.
— Я вижу, что лежишь. Зачем? Что у тебя происходит? Ты так выглядишь, как будто опять эти твои самолеты. Ты думаешь очередную модель собирать, опять ее искать по городам, покупать?
— Мам.
— Ты даже телевизор в последнее время не смотришь — с чего бы вдруг, где-то услышал? Я думаю, Аристаша, что ты уже не знаешь, чем тебе еще заняться, со всей этой физикой…
— Нет никакого самолета, мам.
— А что тогда? Что с тобой происходит? Ты можешь мне объяснить? Я не хочу, чтобы пришлось водить тебя к психологу… Что ты меня вынуждаешь так беспокоиться? Сейчас по новостям чего только не показывают, а мне соседка на днях…
— Мам.
Мам.
Родная-дорогая-любимая-единственная-мам.
Иди, пожалуйста, нахер.
И не мешай человеку тонуть, лежа на полу его темницы. Пусть упирается онемевшими лопатками в твердь двухквартирной державы.
VI
Мать силком вытаскивает Стаха на улицу. Чтобы он «перестал выглядеть так, как будто все плохо». Он плетется с ней по городу под ручку, и ему кажется: она заливает в уши вдвое больше, чем обычно.
Мимо проходит громкая компания ребят. Они почти его возраста, плюс-минус год. У Стаха было что-то урывками похожее на нормальную подростковую жизнь, когда он ездил на соревнования. Иногда ему даже чудилось, будто он — часть коллектива. Он усмехается. Это действительно было, нет?..
— Аристаш, ну ты слушаешь или что?
— Слушаю.
— Повтори, что я последнее сказала.
— Девочка сломала ногу, пришлось в последний момент править программу и сценарий…
— Ага. Ну и вот…
Иногда хочется позвонить бабушке с дедушкой. С ними разговоры всегда по делу, даже если — отвлеченные. Стах скучает по старшим Лофицким. Он вообще постоянно скучает. По кому-то одному — и поэтому сразу по всем.
— Ну что ты такой грустный?
— Я не грустный.
— Аристаша, я твоя мама, мне виднее.
Он вытаскивает из своего арсенала самую надежную улыбку. Смотрит на мать с любовью и с надеждой, что она захочет домой — и он сможет забыть об этой прогулке, как о страшном сне.
— Ну хочешь в книжный? Я тебя порадую чем-нибудь. Ты совсем какой-то уставший и потерянный. Может, все-таки давай как-то убавим твои тренировки?
Лучше бы убавить ее.
Мать тащит Стаха в книжный магазин. Он теперь может стоять — наконец-то! — с серьезным видом, изучая книги. Сама она, конечно, изучать не хочет, ей надо — в коммуникацию: вылавливает продавца и спрашивает, что бы почитать, отдохнуть душой… Она купит по совету и, может, даже начнет страницу. Но потом бросит и никогда к этой книге не вернется.
Стах поднимает взгляд, рисует в пустом пространстве Тимов фантом. Фантом трогает книги паучьими пальцами. Стах бы хотел с ним сходить. Можно в книжный, можно куда-нибудь… просто так, насовсем и без цели.
Тим достает «О мышах и людях».
«О, дедушка любит Стейнбека²», — говорит ему Стах.
— Ну чего, ты что-нибудь выбрал? Смотри, какую красивую книжку мне посоветовали.
Это, конечно, самое важное в книге. Чтобы красивая.
Фантом растворяется в воздухе. Стах ощупывает взглядом опустевшее пространство. Берет с полки Стейнбека:
— Можно?
— О чем там?
«Ма, ты не поверишь».
— О мышах и людях.
— Опять твой двадцатый век?..
Можно общий. Стах не жадный.
— Это один из дедушкиных любимых писателей.
— А, да?
Как славно, что она не знает, о чем он писал.
— Может, попытаешься поговорить с отцом? Я бы съездил в Питер на весенних каникулах.
Она сомневается и замолкает. Стах сказал бы: «Ну наконец-то», но у него дурное предчувствие.
У кассы мать спрашивает:
— Сильно соскучился?
Стах не знает, что она такого сказала, отчего теперь щиплет в носу. Он отворачивает голову и хочет уйти от разговора.
— Ну милый…
Мать еще лезет с объятиями. А он не хочет, чтобы кто-то трогал. Она обещает сделать все, что сможет. Стах почему-то не верит ей. Испытывает навязчивое желание ее оттолкнуть.
— Спасибо за покупку, — улыбается девушка-кассир, протягивая пакет.
Стах, пользуясь случаем, вырывается и спешит на улицу.
VII
Среди восьмых классов — диплом первой степени. Соколов расхваливает Стаха, а тот думает: что там решать в восьмом, если он знает программу за десятый Тимов настолько, чтобы Тима тянуть за собой. Хотя тот не особо тянется…
В общем, Стаху параллельно. То ли радости от очередной пустяковой победы нет, то ли он предвкушает на гордые новости матери отцовское «Он же не во всероссийской победил», даже если во всероссийскую допускают только с девятого.
Теперь к тому же надо придумывать новую причину, почему Стах остается на факультативы, если больше не готовится к олимпиаде. Стах ненавидит этот день хотя бы за то, что знает, каким будет сегодняшний ужин. И ему хочется, чтобы уроки не кончались.
Или чтобы вернулся Тим и сказал, будто оно чего-то стоило. Потому что ни хрена не стоило. Особенно без Тима, с которым Стах не «готовился» вот уже неделю.
Зато у матери нет подозрений. Зайдешь в библиотеку — и выйдешь. И придумывать не надо. Без Тима не нужны причины — без Тима возвращаешься домой.
Стах волочит за собой силком вялую надежду, что хоть в этот понедельник… Софья провожает его хитрым взглядом и чему-то улыбается. Он проходит через кости стеллажей, наполненные мясом книг, по венам-коридорам между ними — и, когда добирается до самого конца, видит Тима.
Мартовская вода, густая и кровавая, смывается, словно выдернули пробку. Стах выныривает на поверхность — с чувством, что, если бы не Тим, он бы сейчас, в эту минуту задохнулся.
Тим поднимает взгляд — лишь на секунду — и снова прячется за черными ресницами.
У него новый рюкзак. И книга, чтобы забыться, и занятие, чтобы отгородиться от мира. Он увлеченно что-то пишет, уложив тетрадь на печатный текст, а печатный текст — на колени, подтянутые к груди. Он к тому же не сидит, а сползает вниз.
Комочек Тим.
Стах расплывается в улыбке — такой, как если бы ее очень ждали, такой, как если бы не было ужасной недели, такой, как если бы не предстоял сегодняшний ужин. Он садится вплотную, чтобы дотронуться, чтобы вдохнуть.
Как хорошо на поверхности, кто бы знал…
— Вернулся?
— Угу.
— Что пишешь?
— Сочинение… по некрасовской поэме.
— Как успехи?
— Вроде ничего…
Вот это новости. У Тима-то — и «ничего» с сочинением?
Стах кладет голову на острое плечо, чтобы подглядеть и прочесть, а еще больше — чтобы поближе, насколько возможно. Стах думает, может, его спасет остановка сердца. Он не против. Остановки. Чтобы сойти.
Тим замирает, перестает писать, отнимает от бумаги ручку.
Стах беззвучно шевелит губами, расплетая арабскую вязь в обычные русские буквы. Тим пишет пессимистичный текст, не верит в образы заступников и в то, что на Руси кому-то жить хорошо. Там много разочарования и много горечи, но больше всего — Тима. Стах усмехается и говорит серьезно:
— Это лучшее твое сочинение, — хотя по большей части он не согласен с содержанием, но только потому, что он бы заступился — за Тима, который отрицает борьбу.
Тим замирает. Долго молчит. А потом шепчет:
— Арис?.. — и режет простуженным голосом. — Я очень соскучился…
Стаха прожигает. Он жмурится и утыкается в Тима носом — и сразу отчего-то становится много соли, словно море пересохло, а она вся, бесконечным осадком — осталась.
А потом Тим отстраняет от себя — и в эту секунду кажется, что мартовская вода сбивается в многометровую волну — и накрывает заново, и подминает под себя, и пульсирует в ушах. Но Тим отстраняет, только чтобы развернуться к нему и обнять, только чтобы прижать и прижаться.
Летят к чертовой матери ручка, тетрадь и книга.
Стах выглядит в этот момент так, словно его действительно снесло, он чуть не умер — и вдруг каким-то чудом выжил. Он не дышит. Он боится пошевелиться. Таращится в пространство, не решаясь — ответить.
Они застывают, и Стах как будто проглатывает ежа. Сколько же иголок внутри — и все царапают, из-за каждой болит. Он злится, что болит, и стискивает зубы.
А еще… теперь он чувствует, как у Тима колотится сердце. Чувствует через гул своего собственного. Господи, как же оно колотится: с такой же силой и такой же скоростью, таким же страшным образом.
Стах не произносит. Он не в состоянии произнести:
«Я тоже».
«Я тоже…»
Примечание автора
¹ Майкл Фелпс — американский пловец, единственный в истории спорта 23-кратный олимпийский чемпион, 26-кратный чемпион мира в 50-метровом бассейне, многократный рекордсмен мира. Абсолютный рекордсмен по количеству наград (28) в истории Олимпийских игр.
² Джон Стейнбек — американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе. В основном изображал жизнь рядовых жителей США в ХХ веке со всеми ее трудностями и печалями. Трудности и печали подчеркнуть.