I

Весь понедельник очень не хочется ходить на уроки. Только — сидеть рядом с Тимом. Укладывать на него голову, пока никто их не видит, и закрывать глаза, чтобы и самому не видеть ничего. Спрашивать его полушепотом, без смысла, как не спрашивал раньше:

— Чем ты занимался на той неделе?

Озадаченный Тим, помолчав и подумав, вспоминает с большим усилием:

— Ну… кажется… в основном ничем.

Стах усмехается:

— Как это — ничем?

— Это когда ты лежишь — и не можешь заставить себя подняться…

Усмешка слезает с лица. Поговорили. Тим — он как обычно. Как его ни тронь, обязательно умудришься содрать корку с очередной подсохшей раны.

— Как если болеешь?

— Вроде того…

Стах вспоминает себя дома: если бы он там остался, он бы, наверное, спятил от одиночества. От недостатка Тима в пространстве. Как можно никуда не ходить?.. не забываться учебой?

— Я хотел лежать в выходные. Потом пришла мать — и спрашивает: «Тебе плохо? Градусник? Таблетку? Врача?» Мне было плохо, но я не знал, как объяснить ей, что градусник с таблеткой не помогут — и врач, в общем-то, тоже не справится. Это же не физически. Как будто ненастоящее.

— У тебя все ненастоящее…

.

— Тиш…

Стах затихает и не отлипает от него до самого звонка. Тим вроде не обижается настолько, чтобы оттолкнуть. Чувство хочет проломить грудную клетку. Чтобы согласиться. Чтобы подтвердить, насколько — у них настоящее.

Стаху жаль. Боже, как ему жаль.

II

Во вторник Стах пытается вникать в текст на переменах, когда сидит рядом. Голова не то чтобы холодная и много чего соображающая, но… Стах в этот момент (и неожиданно) чувствует, что с Тимом хорошо просто сидеть. Не так, как было вначале, по-другому. Не лучше, не хуже. Иначе. Тишина Тима не всегда холодная. Иногда очень теплая, иногда такая, что в ней хочется — часами.

И после уроков тоже. Дома. Вместе. Сидеть… перебирать страницы, прижиматься щекой… обсуждать, пить чай. Валяться в кровати, смотреть в потолок. Просить ехать в Питер.

Ехать в Питер. На соседних полках. Знакомить Тима с городом и с семьей, со своей комнатой там, где нет тюрьмы, а есть много уюта и света, и воздуха.

Нет, все-таки текст не идет…

— Тиш, а давай свалим в Питер? — кажется, что-то такое Стах уже у него просил.

— Что?.. Зачем?..

— Чтобы вот так сидеть. Не в гимназии.

Тим молчит, ковыряет страницы. Не понимает:

— А как же учеба?..

— Серьезно? — усмехается Стах: вот как «уедем», Тима сразу учеба интересует.

— Твоя учеба, Арис.

Ладно, претензия снята.

— Давай после учебы.

— Зовешь меня в гости?..

— А ты поедешь?

Тим молчит. Молчит долго, потом решает:

— Надо с папой поговорить…

III

Мысль о Питере воодушевляет и возвращает дежурную улыбку. Стах носит внутри воздушный шар приятного, легкого мечтания и водит фантом Тима по просторной квартире, по городу. И не думает, что там, между ними, не хочет думать. Так проще. Чтобы снизить градус ужаса.

А потом Тим вручает ему свое слово, что закончатся уроки — и можно. Стах улыбается, как дурак. И пялится на него. Тим пытается сдержать радость и отгородиться:

— Что ты развеселился?

Но вместо этого расплывается в такой же идиотской улыбке.

— А ты?..

И Тим отворачивается. И закрывается рукой.

Он согласился. Стах сдуру ляпнул — и они вдруг что-то построили, из ничего. Впервые за долгое время — не сквозит. Земля под ногами не рушится, появился какой-то мост — от зимы к весне.

У Стаха с Тимом что-то починилось. Теперь проще делать вид, что они в порядке, «дружить».

IV

Стах спрашивает мать, поговорила ли она с отцом. Она делает такое скорбное лицо, что он понимает. В весенние каникулы он точно с места не дернется. Он выходит из кухни.

— Аристаша!..

V

Справившись с повестью под конец недели, Стах пишет записку. Записка зачем-то превращается в целое письмо.

Стах вкладывает тетрадный лист в небольшую книжку в мягкой обложке. Подписывает книгу…

(…которого так тянет целовать.)

Придаточное остается за скобками, за словами и мыслями. Стах отдает Тиму книгу на последней перемене и уходит, не прощаясь.

VI

А в следующий день он не успевает подняться на их площадку в северном крыле, как Тим возвращает. Стах не ожидал, что он закончит за один вечер, и теряется, но в руки берет. Опускается на пол рядом, прижимает книгу к себе.

— Я у Стейнбека только «Гроздья гнева» читал… и больше не думал за него браться…

Приветствия для слабаков. Тим сразу и с разбегу — в овраг классической литературы.

— Наслышан, — Стах усмехается, доставая из рюкзака еду. — Но я не читал. Хотя дед Стейнбека очень любит…

Тим тянет уголок губ.

— Хорошо, наверное, когда есть с кем обсудить…

— А твой папа не читает? Чтобы обсуждать.

— Папа?.. Ну… он не то чтобы… — Тим зависает и уходит в себя. А потом возвращается в мир и вспоминает: — Хотя в детстве мне читал. У нас было много сказок. Мама, кажется, тоже читала… На самом деле, я просто очень плохо засыпал и только под звук голоса. Папа не очень разговорчивый… вот и читал.

Стах усмехается: надо же, Тиму есть в кого помолчать. А еще его цепляет. До какого-то внутреннего жжения. Цепляет, что Тим говорит. Обычно — нет. Стаху хочется его слушать, хочется с ним делиться.

— Мне отец никогда не читал… Да и мать тоже: она это терпеть не может, мол, в детстве заставляли. Ей со мной было интереснее на улице торчать или сидеть рядом и подавать детали конструктора.

— А… Это, наверное, у тебя с детства.

— Что с детства?..

— Ну… проектировать. Что-то создавать.

Стах усмехается.

— Может.

И он забывает об обеде. Он чувствует голод иного толка. Садится вполоборота, подложив под себя ногу, прислоняется виском к стене. Вглядывается в полумрак. В призрачного Тима. Не знает, как унять интерес. А Тим поглядывает в ответ и тушуется.

Стах понижает голос почти до шепота:

— А что занимало тебя?..

— Меня?.. — Тим как будто пугается — то ли тона, то ли вопроса. Потом он долго виснет, потом стесняется говорить: — Ну-у… были любимые игрушки, немного. И я ничего не строил. А совсем маленьким я… кажется, больше всего тискал кошек…

— У тебя были кошки?

— Да, пока не сгорели…

— Что?

— Ну… у нас был пожар. В квартире.

— И кошки сгорели?..

— Да… нет. Нет. Одна — да, а вторая — нет. Вторую пришлось усыпить. У нее было много ожогов, и она очень мучилась…

Тим уходит в себя. Что-то уютное опять разбивается о что-то кромешно жуткое в его голове. Стаху кажется, что Тим съездил этим фактом ему по роже с ноги — и оглушил.

— А сколько тебе было?..

— Года три…

А Стах вот строил из конструктора. Лепил всякую фигню в песочнице, носился по улице и разбивал в кровь колени. Ходил на цыпочках по дому. Но этот дом никогда не горел.

— А, — Тим вспоминает, — у меня была любимая кукла…

Кукла? Что?..

— Ее мама сшила… — час от часу не легче. Тим неловко улыбается: — Это не стыдно рассказывать?..

Это стыдно слушать. Стаху. Кто бы разрешил ему куклу? Чтобы он как девчонка. Стах не знает, как реагировать.

Но, может, это была такая кукла, как в театре… Вроде мягкой игрушки.

А если нет?..

Стах честно пытается оправдать Тима, но ему почему-то сложно, что тот в куклы играл. И он с трудом соображает, что можно спросить. Находит:

— Твоя мама шила кукол?

— Да. Она, кажется, много шила… не только игрушки.

— Так… — Стах пытается уложить факт в голове и смириться. — И как они выглядели?.. Или та, твоя любимая? Как плюшевые звери?

— Нет, не совсем… Моя была… Обещай, что не будешь смеяться.

Это что еще за подвох?..

— Не буду.

Постарается.

— Точно?

Тим, Господи, это была овечка в розовом платье?

— Ты сейчас опять с темы съедешь?

— Нет… Просто… — Тим качает головой отрицательно. Помедлив, говорит Стаху по секрету и шепотом, почему-то очень смущаясь, что: — Это был мышонок Пьеро…

— В смысле — Пьеро из сказки?

— Ну да… у него были такие… веревочные ручки и ножки.

Ладно. Спасибо, что не Мальвина. Стах все еще не знает, как относиться к этой информации. Ему покупали поезда, машинки, пистолеты, конструкторы в конце концов. Но он честно пытается себе представить.

— И он, значит, был такой… депрессивный?

— Такой… черно-белый с серым, да. И грустный.

Что-то встает на места. Перестает казаться диким и чужим. Тим улыбается и вспоминает почти виновато:

— На самом деле, я звал его Пео…

Маленький Тим… Грустный и черно-белый, с веревочными ручками и ножками. И были у него игрушки — такие же, как он. И мама, наверное, просто увидела. Стах наконец-то проникается и представляет, и перестает — отрицать.

— У него были большие и печальные глаза?

— И брови домиком…

Тим пытается изобразить. У него выходит. Стах плывет, как дурак, и выглядит — примерно так же. Прикусывает в улыбке губу. Тим замечает и совсем смущается, и Стах понимает, что, может, Тим самый безобидный на свете кот, носится с мышатами. Он тоже крошечный и беззащитный — и какой-нибудь огромный Ленни Смолл³ легко раздавит его пальцами, вздумав погладить.

Тим потерянно улыбается:

— Ты чего?.. не ешь?

И Стах вспоминает, зачем он сунулся в северное крыло на обед, и смеется — от неловкости, и качает головой отрицательно. Тим комментирует:

— Дурак.

Стаха пристыдили, и теперь он открывает контейнер, собирается заедать сомнительные чувства, пока перемена не кончилась.

VII

Стах тормозит еще на каком-то левом, внезапно возникшем на горизонте «однокласснике». Который что-то там сказал про них. Один из этих обмудков. Он перечитывает снова и снова, чтобы понять, о чем Тим говорит еще.

Какая нахрен трясина.

Настроение как-то выветривается, и Стаху снова хочется бить морды. Даже больше, чем раньше.

Примечание автора

¹ Кульминационным моментом повести «О людях и мышах» является тяжелейшее решение главного героя: он застреливает друга, чтобы этого не сделали другие.

² Крючок — конюх, отвергнутый рабочими ранчо из расистских предубеждений. Когда ключевые герои рассказывают ему о своей мечте — стать хозяевами собственной жизни, он сначала просится в долю, а затем, когда его «ставят на место», отказывается от этой затеи. Стах проводит параллель с Тимом: не понимает, почему он отказывается покинуть гимназию.

³ Ленни Смолл все оттуда же. Он был такой большой и сильный, что нечаянно давил мышат.

Тим, выражая мысль, использует стихотворение Роберта Бернса, к которому отсылает заглавие повести Джона Стейнбека.

⁴ «To a Mouse on turning up her nest with the plough» (название; «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом»). Тим подразумевает главную мысль стихотворения: даже когда у мыши разрушен дом по осени, она счастливей многих людей, потому что живет в настоящем моменте, без тоски о прошлом и без страха перед будущим.

⁵ «The best laid schemes o’ mice an’ men // Gang aft agley» (наиболее близкая интерпретация: «лучшие планы людей и мышей // часто идут вкривь и вкось»; «gang aft agley» является крылатым выражением, которое можно перевести, как «сорванные замыслы»).