«Я писал молчанье и ночь,
выражал невыразимое,
запечатлевал головокружительные мгновенья».
<…>
«Под утро, летнею порой,
Спят крепко, сном любви объяты.
Вечерних пиршеств ароматы
Развеяны зарей».
А. Рембо в переводе M. Кудинова,
«Одно лето в аду»

I

На носу — отъезд, на душе — уставшие коты, вяло настроенные кошки и глухая пустота. Пять утра — на часах. Стах пялится в потолок. Меньше минуты, потому что вспоминает…

Вчера у него что-то было с Тимом. Он честно не пытается осмыслить.

Осмысленно — молчит. И все внутри него — не громче. Стах поворачивается на бок, под рукой Тима, и складывает свои руки — под подушку. Осматривает комнату — в попытках что-нибудь почувствовать. Но он не ощущает ничего.

Уставшие коты. Вяло настроенные кошки. Глухая пустота.

Лениво скребут когтями, вызывая что-то — тупое-ноющее, полуравнодушное и нарывающее — как эхо, как отголосок причины и следствия, без проведенных между ними линий, без понимания первого и второго.

Стах выбирается из-под одеяла, спускает ноги на холодный пол и застывает незряче.

Сидит так — без времени и без пространства. И наконец находит первые слова в себе: разорение, развал, разлад, разлом.

Он опускает локоть на колено, голову — на руку. Трет веки пальцами, роняя линзу на ладонь.

Уставляется на нее — рассеянно. Ладонь расплывается и двоится.

Отстой, конечно, что забыл снять. А вроде и все равно…

II

Глаза раскраснелись, словно Стах ревел всю ночь. Он не ревел. По крайней мере, он не помнит — чтобы.

Стах капает раствор и промаргивается. Режет, скребет. И воздух — как песок. Стах роняет — не свои «слезы» в раковину.

Застывает, словно ждет, когда пройдет. Но что именно должно пройти — не знает.

Он вытирается тыльной стороной ладони, только затем — чистит зубы и умывается.

Случайные картинки — не пробивают ни на стыдливую улыбку, ни на эмоцию. Но, по крайней мере, одно из ожиданий оправдалось: стало легче.

В плане — почти никак.

Голодный зверь, который жадно вслушивался в Тима, наконец затих. А Стаху кажется, что — умер, будто подохла какая-то часть глубоко под кожей и теперь разносится по венам трупным ядом.

Его хватает на насмешку. Над собой и мыслью: «Люблю запах мертвечины по утрам».

Он сплевывает пеной в раковину — и все теряет. Он все теряет. Ничего не остается.

III

Стах ищет футляр на столе больше по цвету, чем по форме. Надевает очки с разными стеклами. Отодвигает сумку Тима ногой — от шкафа. Просматривает вещи своего рюкзака — свежим взглядом. Осознает, что понаскладывал не в тему…

Он опускается на пол, завалившись на бок. У него чувство какой-то тотальной растерянности. Он не может понять, что делать. Словно у него разваливается сознание. Это должно его пугать, но…

Да. И что?

Стах беспомощно сидит на полу минут пять, прежде чем решает заново собрать рюкзак. Заодно приводит в порядок и шкаф.

Одевается на пробежку. Покидает комнату.

В коридоре теряет равновесие — и его заносит. Он врезается в стену плечом и застывает. Это не физическое. Голова не кружится. В порядке зрение. Он замирает, пытаясь определить в себе поломку, но, ничего не обнаружив, возобновляет шаг.

Цепляет с крючка в прихожей старую бейсболку, пытается пригладить ржавую проволоку волос, прежде чем надеть. Конечно, тщетно.

Устраивая козырек по центру, он заглядывает в зал.

Говорит бабушке:

— Привет.

— Доброе утро, — она улыбается и ставит чашку на стол, готовая подняться, но садится, когда видит, что он одетый. — Будешь завтракать?

— Деда уже встал?

— Еще нет.

— Как думаешь, когда поедем?

— Так… наверное, часов в десять–одиннадцать? Тимофей-то проснется?

Стах пытается обработать вопрос. Нацепляет кривую усмешку. Спрашивает:

— А куда он денется? Останется?..

Стах приваливается плечом к косяку. Смотрит бабушке в глаза. В непроницаемо темные глаза, как в кофе, запечатанное под стеклом. И через ее глаза — в свои — такие же. И в глаза матери — между ними. Он думал, что не сможет. Но он смотрит — и не прячет взгляда.

— Ты хотя бы спал?

— Как мертвый.

— А чего в очках?..

— Когда проснулся, оказалось, что живой — и в линзах.

— Закапал?..

— Да, — и не уточняет, что раствором.

— Вчера все позабывал… — сожалеет бабушка. — Ты сегодня-то в себе? Или опять в проектах?..

Стах усмехается — «в себе».

— Я — на пробежку.

— Я уже поняла…

Бабушка замирает, словно что-то все-таки заметила, но он уходит раньше, чем она решается задать вопрос.

IV

Стах тормозит на лестнице, когда спускается. Его затягивает во вчерашний, уже забытый им кошмар. Словно реальность двоится — и этот кошмар в нее лезет. Настойчиво, упрямо. Как будто серые пятна пыли просвечивают сквозь ступени — и ступени пытаются обвалиться под ногами, как будто бурые ожоги с облупившейся краской проявляются на стенах.

А потом он резко сжимается — словно от резкого звука — и слетает вниз. Успевает схватиться за перила. Дрожь проходится по ним до самого низа. И в ушах — звон.

Стах таращится перед собой — в недоумении — пытаясь восстановить пульс и хватая воздух ртом.

«Что ты делаешь?»

Все было в порядке…

«Что ты делаешь?» — повторяет Тим снова, и Стах замирает — лишь на секунду, и, хотя понимает вопрос, продолжает играть в эту тупую постановку — конца, который никак не может наступить.

«Что ты делаешь, Арис?..

Стах отпускает перила — и сидит оглушенный.

Тим берет корзинку за ручку и тянет на себя. Шепчет, надломив брови: «Ну что ты делаешь?..»

Стах заставляет себя встать и медленно спуститься вниз. Чтобы убедиться… что Питер не перестал существовать как место.

V

Питер встречает солнцем. Прохладным воздухом и ветром. Стах восстанавливает дыхание. Идет по улице медленнее, осторожнее обычного, смотрит себе под ноги, спрятав руки в карманах олимпийки.

Все вдруг кажется ему продолжением сна — и он просто ждет, когда очнется. Наблюдает за собой, держит себя в фокусе как главную угрозу. Вслушивается — с опаской. Ждет, когда засбоит.

Он идет. Просто чтобы не свихнуться.

Питер перестал — существовать. Но он еще не понимает, в каком смысле. Не замечая улиц, домов, прохожих, не замечая больше ничего, он просто идет.

VI

А потом Стах поднимает голову. Он поднимает голову, когда боль в колене больше невозможно игнорировать. И вот тогда он замечает — улицу, дома, прохожих — и вертится вокруг своей оси, и мир — кружится уже по-настоящему, и ему сдавливает легкие, и сдавливает виски.

Он не может вспомнить места. Не может понять, где он. Питер — чужой. Стах впервые в жизни чувствует себя здесь — туристом.

На самом деле это город, в который он приезжает летом, чтобы отдохнуть. Город, в котором он почти никогда не гулял один — и никогда далеко. Город, в котором он не рос. Город, который перестал быть символом обещания — обещания всего.

Он мечется. Бросается в сторону прохожих — и тормозит, словно в пути одергивая сам себя. Потому что они не скажут. Так, чтобы помогло, так, чтобы он нашел дорогу.

VII

Стах плутает в попытках — вернуться, в себя больше, чем домой, но улицы вдруг — лабиринт, полный тупиков, и пространство не работает, как нужно. Он хочет воскресить в памяти — как оно должно. Не получается.

Он никогда в жизни не терялся. Да еще и так…

Он идет через сквер. Ловит цветные пятна — краем глаза — двух детей. Они сидят на корточках.

Один ребенок, заозиравшись, пружинит с места и бежит к нему:

— Мальчик, мальчик!

Стах не понимает, что — к нему. Он — не видит.

— Мальчик! Там птичка упала!

Что?

Стах тормозит.

Разлепляет сухие обветренные губы:

— Что?..

— Птичка упала!

Его тянут за рукав.

«Ты правда веришь, что она уехала?»

Тим затихает, уходит в себя.

«Ну… Я был маленький. Мне потом часто снилось, что она просто улетела… Как птица».

— Нет.

Стах отступает на шаг. Словно его пытаются втянуть — в смерть.

— У нее нет крыла.

Стах не понимает. Стах ничего не понимает. Он ждет, когда проснется.

Он не просыпается.

«У меня какое-то время жил скворец… Я подобрал его, когда был маленький. Лет в десять, наверное?.. Он был без одного крыла. Как будто оторвали».

Тим…

— Ты можешь вылечить?

Стах не услышал, переспрашивает:

— Что?..

«Ну… Мы с папой его выходили, он потом прожил еще около года. Я как-то пришел домой, а он лежит на дне клетки… Мне показалось, что он умер от тоски…»

Стах тупо, без мысли пялится с высоты роста на дохлого голубя посреди сквера.

«Так и не понял, какая смерть хуже — там, на воле, или так… А еще — не было ли это ошибкой?.. спасти ее».

Стах думает — без цензуры. Но вслух говорит:

— Кранты.

— Так можешь?

— Что?..

— Да вылечить!

— Он мертвый…

Стах ждет, когда кошмар закончится, но ничего не кончается, и колено у него болит по-настоящему. И голубь — мертвый — настоящий. И эти дети — не плод воспаленного сознания. Но лучше бы… Лучше бы.

Мальчишка — тот, что поменьше, — смотрит на него, сидя на корточках у трупа птицы, смотрит снизу вверх большими голубыми глазами. И хочет знать:

— Так и чего с ним?.. Все?..

Абсурд. Охреневание. Трагикомедия.

Кранты.

VIII

Стах заносит — абсурд, охреневание, трагикомедию — в дом. Разувается, пытается снять бейсболку — и… ее нет. Он бестолково ощупывает голову.

— Сташа!.. — зовет бабушка, она спешит ему навстречу, у нее переволновавшийся вид. — Что случилось?..

— Ну и где пропадал, боец невидимого фронта? Мы уже не знали, что делать, на пробежку он ушел, — дедушка тоже на нервах. — Обед, ты знаешь?

Что?..

Стах слабо морщится и бредет в ванную.

У него руки в земле. Он трогал этими руками труп. Он думает, что заразится какой-нибудь херней и склеит ласты.

Он мылит кожу. Потом пытается очистить от серых разводов мыло. Потом опять — мылит кожу.

Тим заглядывает внутрь. Режет хриплым полушепотом:

— Арис?..

Почему их всех так много?..

Тим застывает какой-то перепуганный — в дверях. Стах поднимает на него короткий взгляд — в зеркало.

Нет. Не сейчас.

— Арис…

Стах поднимает руки, словно хочет закрыть ими уши. Просто тишину… Просто… подумать. Минуту. Он не понимает. Ни черта.

Тим дает ему минуту — пока он моет руки. И он моет. Снова и снова. Снова и снова.

Потом Стах опирается на раковину ладонями и осознает:

— Кепку потерял…

— Что?..

Хороший вопрос — «Что?».

Стах в Питере пятый день. Он похоронил ублюдскую птицу с незнакомыми детьми. Где были их родители? В десять часов утра?

Стах закручивает краны и пытается уйти — из ванной. Тим преграждает ему путь, мешает. Заглядывает в глаза — участливо. Глаза у него не синие, а серые, промозглые и темные, как Нева.

Стах смотрит в них, слабо хмурится. Он спрашивает отрешенно:

— Я прошел до конца Васильевского?

— Что?..

Тим застывает. Только эти глаза — цвета Невы — озадаченно мечутся. Ломаются черные, почти прямые брови. Тим размыкает губы.

Стах обходит его. Он не помнит, как там оказался. Тащится в комнату вслепую.

«Ты можешь вылечить?»

Стах выдвигает ящик в столе, извлекает на свет старый блокнот, шумно листает пожелтевшие страницы. Согнувшись, зарисовывает птицу — распятую, с раскинутым в сторону — одним крылом.

— Арис?..

Надо схематичнее. Стах сминает, выдирая лист. Комкает. Вместо рисунка почти чертит, почти ровно, резкими линиями — голую геометрию. Стах смерть — абстрактизирует. Переносит в фигуру и выносит из себя. Как ошибку. Сбой в системе. Как что-то, что поместится в идею.

— Арис?

Тим останавливает его руку. Холодные пальцы касаются щеки. Стах медленно выпрямляется, не глядя на него, подчиняясь — этим пальцам.

Тим шепчет:

— Ты чего?..

Пахнет севером. Не гарью и не копотью. И Стах отвлекается. Ему кажется, что отпускает… Это всего мгновенье. Он ловит Тима, делает шаг… в покой. Прижимается, уткнувшись носом в острое плечо, чтобы убедиться.

Тим — пахнет севером…

— Сташа?..

Бабушка стучит по косяку, застыв в проеме. И Стах замирает — уличенный. Она теряется.

Тим отпускает Стаха и, прижавшись к столу, сцепляет руки перед собой.

Питер — разбит вдребезги. Стах больше не вздрагивает, отступает, как в осколки. Режется босыми пятками — о собственные мысли.

Он спешно забирает блокнот, прячет стержень в нутре автоматического карандаша, идет быстрым шагом из комнаты, просто чтобы исчезнуть, не быть — здесь, проходит мимо бабушки.

Она тихо произносит ему в спину:

— Ты, наверное, голодный?..

Стах не знает. Ему надо… ему надо ее починить.

Почему — птица?.. Почему не дохлая собака? Почему не кошка? Почему они нашли именно птицу?..

И вдруг Стах замирает на месте.

«Они спросили: что за самолет?..»

.

.

Это уже случалось.

У него давно не было приступов… С тех пор, как появился Тим. Если не считать их расставания… Но тогда был не такой тяжелый. Этот — как первый.

Они с Тимом ничего не починили. Стах думал, что все решится, но они ничего не починили вчера. Наоборот.

Стах через это уже проходил. Должно быть проще. Спокойнее. Что-нибудь…

Ему не проще. И он позволяет, просит — остановить крушение, которое не прекращается — в его голове:

— Ба?..

— Ну что ты?.. Потерялся? Я все разогрела. Будешь кушать?

— Да…

I

Квартира очень тихая. В ней не горит больше свет. Она — уже покинутая.

У Тима чувство, будто что-то разрушается — и он не может это остановить. Раньше оно было внутри него, теперь оно пустило метастазы наружу — и проникло в Стаха. Тим разрушает все, к чему прикасается. Тим напоминает себе маму. Она тоже…

И он затравленно наблюдает, как Стах собирает книги, кусочничая на ходу, и чиркает в блокноте свою последнюю идею.

Стах выходит из комнаты деловой, забыв все остальные вещи. Это почти обычный Стах. С той разницей, что он… ничего не видит, ничего не помнит. Он есть — и его нет. И Тим бредет за ним тенью, касаясь пальцами стены.

— Сташа, зачем тебе столько книг?

Стах что-то вспоминает. Повернув, несется назад, чуть не сбивая Тима, и Тим без сил прижимается к стене, словно хочет с ней слиться. Закрывает глаза, притаившись.

«Это ломает мне кости. Это меня ломает. Я жду, когда уже все…»

Тим хотел починить. Он не хотел ничего ломать. Ему жаль.

Он шепчет:

— Арис…

Цепляет Стаха рукой, но тот проносится мимо. У него целая стопка этих дурацких книг. Почти библиотечная. Еще там бланки и задания, какие-то файлы с документами. Может быть, для подготовки в лицей…

И вот такой Стах обувается уже в прихожей. И вот такой — несобранный — он выходит следом за дедушкой.

Антонина Петровна спрашивает его:

— Сташа, ты ничего не забыл?..

Он оборачивается. С таким видом, как будто к нему обратились на незнакомом языке — и он даже не до конца уверен, что к нему.

«Я прошел до конца Васильевского?»

Он не помнит. Он не понимает, о чем она…

Тим мягко трогает Антонину Петровну за рукав пальто. И шепчет:

— Я принесу.

Стах, видимо, считает, что с ним закончили, и вылетает из квартиры. Или вопрос уже перестал волновать его…

Тим возвращается в его комнату, в звенящую тишину.

«Это не самолет…»

«Я не разбился».

Тим забирает рюкзак Стаха. Выключает свет. Хочет взять и свой ночник, но не знает, можно ли. Трогает его задумчиво пару секунд, ведет пальцем вдоль аккуратных окон. Это очень кропотливая работа. Тим может видеть, какой — труд. Тим называет его «любовью». Тиму кажется, что больше на этот ночник он не имеет права.

Он оставляет. Уходит.

А потом возвращается — почти торопливо, сбившись с медленного темпа, сматывает провод, обнимает ночник и уносит с собой.

II

Тим сгружает вещи в багажник, но свою лампу держит у себя. Держит, как куклу. Заглядывает в окно, наблюдает Стаха.

Его бабушка и дедушка еще стоят позади. Тим стучится. Чтобы Стах открыл. Стах даже реагирует — и вопросительно. Раньше он бы сразу догадался, теперь — растерян.

Тим пробует потянуть дверцу сам.

Она поддается. Тим садится сбоку. Между ним и Стахом стопка книг. Стах поставил одну пятку на сидение и уложил блокнот на колено. Тим беспомощно смотрит на него и не знает, как быть. И у него случается «такой день»…

Такой день, когда хочется остановиться посреди дороги и расплакаться, чтобы кто-то заметил и дал ему хоть какой-нибудь ответ.

У Тима все время случаются такие дни. Других в его жизни нет, и ему не надо было вчера притворяться, будто они бывают — и он знает, что делает. Он не знает. Он только все портит. Он осознал, когда Стах не вернулся с пробежки, а его бабушка с дедушкой всерьез перепугались, потому что он никогда не уходит — так, потому что спросил заранее, когда они едут, потому что это Стах — он пунктуальный, как часы.

Салон наполняется людьми, а Тим остается совсем один.

Антонина Петровна, улыбнувшись грустно, смотрит на Стаха, а затем на Тима. Вздыхает.

Наверное, у Тима дурацкий вид. Иначе почему она его просит?..

— Не переживайте. Пристегнитесь.

Тим переживает. И пристегиваться не умеет, умеет Стах. Тим перехватывает лампу покрепче. Машина трогается с места, а он тянется к Стаху.

— Арис?..

Стах не отзывается, и Тим тихонько его трогает и повторяет. Стах смотрит озадаченно. Потом вдруг вспоминает. Роняет рассеянную Тимову:

— А…

Пристегивает Тима. Валятся его книги. Он чертыхается, собирает. Тим пытается ему помочь.

— Нет. Нет. Я сам. Не трогай.

Тим слушается. И остается совсем бесполезным. Он наблюдает Стаха еще какое-то время, но тот уходит в себя. Тим садится, поставив локоть на дверцу, и покусывает костяшку пальцев, глядя в окно.

«Арис, ты же знаешь?.. Я бы не стал так делать. Я не хочу, чтобы ты ломался. Наоборот… я просто… я правда думал, что могу все склеить».

«Пластырями?..»

«Нет. Хорошим клеем. „Не ПВА каким-нибудь“».

Тим сворачивается клубком на сидении и хочет перестать существовать.

III

В желтом свете настольной лампы Тим катает тяжелый транспортный Ил взад-вперед. Ил высокоплановый: крыло — часть фюзеляжа. Илу перебило хребет, вырвало кусок пластмассового мяса. Аэродинамика подвела — самолет. Когда он отскочил в сторону от Тимовых ног и еще долго скакал и вздрагивал, как под аффектом, как от болевого шока, и разбрасывал куски самого себя.

Тим гладит вылеченный Стахом Ил по шершавым пластырям на крыле, укладывает на стол руки, прижимается щекой к запястью и бездумно смотрит на него.

«Почему самолеты?»

«О, это такая страшная история…»

Стах морщится:

«Мам…»

«Аристаша увидел по телевизору документальный фильм про авиакатастрофу, никак не мог спать — все ему снились кошмары. И читал он про эти самолеты — начал покупать книги, и чертил их, и чего только ни делал, а все равно посреди ночи просыпается. Такой впечатлительный… И вот, пока папе моему, своему деду, не рассказал, все не мог спать. А потом папа его к себе забрал на каникулы, нашли они модель этого самолета, и папа, значит, говорит: „Соберешь — будешь спать“. Он собрал — так и случилось. Больше не снились кошмары. Так это же надо было ему лезть в эту тему: что ни самолет, то бессонница, и вот сидит, и клеит, и расписывает… со всеми этими трещинами».

Тим теперь тоже не может спать. Просыпается в холодном поту. Тяжело дышит. Резко садится в кровати. Закрывает лицо руками, пропускает сквозь тонкие пальцы черноту волос. Жмурится. Пытается сдержать — панику. Он кривится от боли. И содрогается в плечах.

Ему снится, как самолеты взрываются, как горящими падают вниз, теряют оперение, стабилизаторы, крылья.

Тим падает обратно на подушку и пялится в потолок. Иногда ему кажется: пассажиры кричат и стучат к нему в комнату, запертые в двадцати четырех самолетах.

Тим приводит дыхание в порядок, но пульс еще скачет. Он кладет руку на сердце, отмеряет под ладонью пульсацию.

«Забавно, что сломалось слева».

IV

Город давно сменился зеленью: одна сплошная зелень, почти ядовитым полотном. Солнце слепит Тима, и он щурится. Периодически смотрит на Стаха, но, кажется, что у того — сплошной рабочий процесс.

Они долго-долго едут, потом сворачивают на тихую дорогу поселка, минуют пустые рощи, несколько пятиэтажек и дальше плетутся все медленней в сторону частного сектора, пока колеса не замирают возле их нового дома.

Этот дом — за обычным деревянным забором. Его бока — из выцветшего под дождями дерева — глухого красноватого цвета.

Василий Степанович остается возиться с воротами и машиной, чтобы въехать во двор, а Тим медленно бредет по тропинке за Антониной Петровной и Стахом. Он пока не очень понимает, насколько этот дом — большой.

Но потом Антонина Петровна снимает замок с дверей и открывает террасу, залитую светом, с высокой лестницей вверх. Тим поднимается по этой крутой лестнице и заходит в сени — они темные, прохладные и просторные. А оттуда как-то очень много дверей, целых три. Две слева, одна справа. Антонина Петровна уводит его в ту, что справа. Так они и попадают в прихожую.

Тим плутает по этому дому, как по какому-то лабиринту. Направо — кухня, буквой «Г», из кухни можно выйти в зал. Из прихожей тоже. А из зала — еще несколько дверей.

— Сташа, это твоя…

Стах сворачивает направо и открывает. Тим заглядывает за ним. Эта комната — угловая. Одно окно выходит на дорогу и соседей, а второе — во двор, на яблоню.

Терпко и таинственно пахнет деревом. Деревом пахнет везде. Дерево — везде. Тиму кажется, что он попал в какой-то другой мир. Он бы разделил это со Стахом, но Стах бросает вещи — и находит себе стол. Кладет там книги и отправляется назад — на поиски стула.

Тим ставит свой ночник рядом с его книгами. А потом идет за Стахом. Долго бродит — ныряя из полумрака в свет комнат — с каким-то странным щемящим чувством большого сказочного пространства. Тим ищет в этом пространстве Стаха, словно играет с ним в прятки, но находит только Антонину Петровну и Василия Степановича. Это случается уже в кухне.

Тим прячется, чтобы его не заметили, и подслушивает, что Стах никак не отреагировал — и снова в себе.

Голоса исчезают позади него.

Тим возвращается в комнату. Стах уже при стуле. Это обычный деревянный стул, обеденный.

Тим забирается на высокую кровать и падает на спину. Смотрит наверх. Под потолком не висят самолеты Стаха, и Тиму, уже привыкшему к ним — и у себя, и в Питере, становится без них тоскливо.

Тим поворачивает голову и следит, как там Стах. Следит и скучает. Сильнее обычного.

— Как тебе здесь?

— Ничего.

И Тим знает, что Стаху — ничего. Пусто. Не важно. Подумаешь. Даже Тиму не подумаешь, а Стаху — да.

Тим садится и ерошит волосы рукой. Не знает, куда себя пристроить…

V

Тим долго мнется у шкафа и кладет свои вещи на полку. Смотрит на рюкзак Стаха.

— Арис, ты не будешь разбирать?..

— Потом.

— Хочешь, разберу?..

Стах угукает что-то неопределенное: ему все равно.

Тим сначала не знает, надо или нет. Потом все-таки выкладывает одежду за Стаха. И, закончив, обнаружив рюкзак пустым, он не знает, что делать.

— Арис?..

— Потом.

VI

Тим заглядывает в кухню с левой стороны. Делает полукруг, вдоль стола, вдоль гарнитура, вдоль буфета. Выходит в прихожую. Заглядывает в ванную, откусившую кусочек кухни для своего прямоугольника.

Это обычная ванная. В доме есть печка, не очень большая. Может, вроде камина. Она есть, но на стенах — батареи. И вот ванная — ничуть не деревенская, как в квартире. Разве что на кухне висит большая газовая колонка над раковиной, но в целом…

Антонина Петровна, кажется, собирается мыть полы. Тим хочет что угодно — вместе с ней, чтобы не лежать в ужасе, прислушиваясь к Стаху.

— Можно вам чем-то помочь?..

Она улыбается и отвлекается на Тима:

— Что, Сташа все в своих книжках?

Тим не знает… в «книжках» ли. Завидует ее спокойствию и суете.

«Долго делать один?»

«Не могу перестать, пока не закончу. Так что выходит недолго. Месяц или два».

Тим теряет голос:

— Это что, на месяц?..

Антонина Петровна грустно улыбается и садится на бортик ванны.

— Не вовремя как-то, да?.. Очень жаль… Ему и нас не видать, не то что дом… А мы так ждали, когда покажем.

— Вы не волнуетесь?..

— Мы, наверное, уже привыкли… Сначала волновались… Но ты знаешь, он ведь такой с детства… Просто раньше не так долго, обычно какой-то конструктор или вроде того… не шел спать, пока не заканчивал. Он у нас… «ученый увлеченный».

Тим зависает. И просит, чтобы она утешила:

— Он же в порядке?..

— Да. Да… — Антонина Петровна почему-то вдруг смешливо хмурится. Сочувствует Тиму, говорит: — Ладно, ничего. Надо вот помыть полы и пыль протереть. Если еще хотите помочь…

Тим слабо кивает.

VII

Он осознает масштабы дома, когда за окном уже глубокие сумерки, а они только заканчивают с уборкой. Антонина Петровна принимается готовить ужин, хочет по-быстрому, варит макароны под сосиски, нарезает простой салат.

Тим сидит на стуле бесхозный.

— Можно что-то спросить?.. Не отвечайте, если неуместно…

— Да можно, конечно. Спрашивайте.

— А этот дом ведь очень дорогой?..

Антонина Петровна улыбается. Объясняет:

— Мы долго копили. А потом у нас купили квартиру. В Петергофе… Васину. Он там давно уже не жил, даже не ездили…

— А…

«Тебе же понравился Петергоф?..»

Тим тянет уголок губ, но ему вдруг очень хочется плакать. Сам не знает почему.

«У дедушки там старая квартира. Никто в ней не живет. Она, конечно, без ремонта… Но, может, ты захочешь. Если тебе в пригороде тише… Не так „много“. Если некомфортно здесь».

— Вы не сказали Арису?..

— Насчет квартиры? — она понимает. — Не успели еще. А что?

Тим качает головой отрицательно.

— Можно уже звать его к столу. Он пока очнется и помоет руки, а я воду сейчас солью…

VIII

Тим находит Стаха — таким, каким оставил. За столом. Обнимает со спины, склонившись, обвивает руками, зацеловывает ему висок и щеку.

Стах отклоняет голову и усмехается.

— Что ты пристал?..

— Скучаю. Очень сильно. Целый день.

Стах ничего не отвечает, только замирает его рука, оставляет рисунок — с крылом. Тим чуть отстает, прижимается носом к его щеке. Спрашивает тихо насчет вчерашнего, насчет всего:

— Нам не надо поговорить?..

— Потом, котофей. Не прилипай.

Тим зажмуривается — с саднящим чувством, что море щиплет ему глаза и нутро.

— Будем ужинать?.. Сейчас. Не потом. Тебе надо поужинать.

Стах журит его:

— Обычно я заставляю тебя.

— Поменяемся чуть-чуть местами?.. — шепчет Тим и тычется носом — в горячую щеку — холодный. — Я буду о тебе заботиться…

Стах усмехается. Как будто не верит. Но соглашается — больше на ужин, чем на все остальное:

— Ладно. Я сейчас приду.

IX

На вопрос дедушки, как дом, Стах ответил то же, что и Тиму — «ничего». Он в спешке поел и вернулся обратно за стол.

Тим обещал заботиться — и застилает постель. Он почти без неловкости выпросил у Антонины Петровны постельное… и второе одеяло, когда она спросила, как и где они со Стахом договорились спать.

Закончив, он долго сидит на этой постели и наблюдает за Стахом. Но тот не замечает. Он очень занят. А еще он выглядит уставшим и сонным.

— Арис, ты не ложишься?..

— Потом.

X

Тим долго настраивает себе воду в ванной. Моется. Не знает, куда уносить свой гель. Не уносит. Оставляет там, где Антонина Петровна оставила гель — для Стаха. Она сказала, что этот — его. В составе его любимый сандал. Тим так и не понял, как пахнет сандал, даже когда открыл понюхать и попытался расплести оттенки запаха.

Тим привыкает, что полотенце нужно повесить в ванной у батареи. Дома такого не было, здесь — есть. Тим привыкает — к новому месту, привыкает — к людям Стаха.

И осознает, что привык за несколько дней — ложиться с ним спать. Но сегодня Стах не идет.

Тим затихает в свете лампы, свернувшись калачиком у стены, и слушает, как он листает страницы и царапает карандашом бумагу.

Тим закрывает глаза. Он очень устал. Больше всего — переживать. Он проваливается в тревожный сон, цепляясь за подушку Стаха пальцами. И молчит на столе его ночник — с потухшими окнами.

I

Тим изучает взглядом клетки на мягкой льняной рубашке Стаха, крутит пуговицы, борется с необходимостью — физической потребностью — прижаться и не отлипать. Устраивается удобнее щекой на его плече, задевая носом — теплую ткань с запахом стирального порошка.

У Тима все время диссонанс, что Стах не пахнет солнцем. Какая-то непоправимая ошибка.

Тим не может объяснить, как пахнет солнце, но, наверное, летом. Древесным теплом. Чем-то едва уловимым, терпким, насыщенным, сладковатым.

«Тебе не скучно тут сидеть? Просто со мной?»

Тим зарывается в подушку носом, просыпаясь от тревожного чувства — к Стаху. Оно наполняет собой, как густой мед, — и жжется.

Тим лежит — в желтом свете настольной лампы — и шепчет Стаху, который держит его за руку: «Ты такой хороший…»

Но, когда Тим сжимает пальцы, тепло рассеивается, как призрак, и воздух за пределом одеяла — холодный. Тим промаргивается, ищет Стаха на ощупь — и находит, и успокоенно выдыхает. Потому что Стах там, где нужно.

Тиму тепло, потому что Стах его укрыл, улегшись рядом, и завернул в одеяло, как гусеничку в кокон. Тиму неудобно, он вытягивается, пододвигается к Стаху, обнимает его со спины и целует в волосы, которые пахнут, как нужно, — солнцем, улицей, древесным теплом…

С опозданием думает, что Стах — в рубашке и под пледом. Не переоделся…

Это случается где-то в три часа ночи.

II

Солнце просачивается сквозь незашторенные окна. Тим мерзнет, находит одеяло, прячется под ним. Ищет рукой Стаха. Не обнаружив, прислушивается, сидит ли он за столом. Приподнимается. Видит. Падает обратно на подушку.

Рассвет только начинается… Сейчас где-то пять утра. Тим не понимает, Стах приснился ему, что ли?..

Он хрипит спросонья голосом:

— Арис?.. Ты не спал?

— Спал.

— Полчаса?..

— Час.

Достижение. Тим зарывается лицом в подушку — подальше от солнца — и вчерашний вечер возвращается к нему — всей тяжестью, всей своей невыносимостью.

III

У новой жизни Тима привкус соли.

Одинокие и зябкие утра, когда он подолгу лежит без сна, спрятавшись под одеялом. Вылезая, он таскает вещи на кровать и, опять забравшись в домик, первым делом натягивает теплые носки.

У Тима, одетого в треники и толстовку, Антонина Петровна в первое утро даже спрашивает, не на пробежку ли он, как Стах. Тим слабо морщится и падает без сил на стул.

Проснувшись, он ждет, когда она его к чему-нибудь пристроит. Или догадается, что это Тим виноват в состоянии Стаха и прогонит в шею. Она гонит Тима — с завтраком до Стаха.

Тим исправно носит ему завтраки. Тим честно пытается — увлечь Стаха едой или собой. Он ластится и мурчит Стаху в ухо: «Арис, давай ты поешь», «Не хочешь погулять?», «Давай ты немножко отвлечешься». Стах терпит Тима — с объятиями и поцелуями не в губы. Словно на автомате.

Пару раз, когда Тим пытается убрать медную челку со лба, Стах перехватывает его руку, чтобы он отстал.

Тим оставляет свой завтрак на его столе, не притрагиваясь к нему, и уходит из комнаты наказанным, отвергнутым и с нарывающей истерикой.

Он очень хочет испуганно забиться в угол и расплакаться. Он пару раз пытается — и понимает, что не может.

Тим изучает укромные места в доме. У Тима появляется диван в гостиной. Он забирается с ногами и, спрятавшись под красным пледом Стаха, пытается читать. Он так сливается с обстановкой, что Антонина Петровна пару раз не замечает сразу — и пугается его присутствия.

По вечерам Тим оккупирует кресло-качалку на террасе и подолгу смотрит на шатающийся потолок, до тошноты.

По правде говоря, его тошнит с тех пор, как он приехал. Может, потому, что он почти перестал есть. Тим иногда пытается. Иногда, если со всеми, даже что-то ест. Но в основном ему не лезет кусок в горло.

IV

Тим оттягивает возвращение к Стаху. Потом долго лежит, прислушиваясь к нему, и все ждет с какой-то злой несчастной мыслью: «Когда же ты свалишься уже без сна».

Но Стах не валится. Он спит урывками. Один раз засыпает за столом. Тогда Тим пытается уложить его на кровать, Стах честно поддается, и успокоенный близостью Тим замирает рядом и сопит ему в плечо, пока Стах не поворачивается спиной. Тим тоже — к нему. Уставившись в стену слезящимися глазами.

V

На третью ночь Тиму снится, как развевается белый тюль. Он стоит в кроватке. Пахнет глажкой. Маленький Тим очень любит этот запах — и любит наблюдать, как гладит мама.

Но этот запах вызывает у взрослого Тима панические атаки. Потому что потом все начинает гореть, а мамина фигура исчезает за белым тюлем.

Тим мычит и плачет.

Он бы кого-нибудь позвал, но вокруг один огонь. И очень громко рычит в комнате кошка.

Тим ненавидит, когда ему снятся такие сны, он точно знает, что это сон, еще не очнувшись, и пытается разбудить себя, но ничего не выходит. Тим ненавидит, что в таких снах появляются темные тени, подползающие к кроватке. Тим ненавидит записи в мамином дневнике, потому что тени родились из записей.

Она признавалась в них, что не может его полюбить и с ним что-то не так. Она признавалась, что иногда ей хочется взять его на руки и утопиться с ним в ванне.

Она берет Тима, прижимает к себе — и вокруг все горит. И Тим боится — ее рук, и захлебывается слезами.

— Тиш. Тиша. Тиша, проснись…

Тим хватается за Стаха, вскочив с кровати, и тяжело дышит. И плачет навзрыд.

Это первый его кошмар с отъезда.

— Все хорошо, — шепчет Стах. — Все хорошо, просто сон…

Тим сжимает Стаха крепче, не позволяя ему приподняться — без себя. Стах сидит возле Тима — и ему так, наверное, неудобно. Он усмехается:

— Ну не души меня. Ну что ты делаешь?..

Тим зажмуривается, роняет слезы и шепчет исступленно:

— Только не возненавидь меня.

— Тиша…

— Я не переживу.

— Это просто сон…

Стах склоняется ниже, чтобы уложить Тима на спину. Отцепляет его руки от себя, обхватывает ладонями его лицо, вытирает щеки. Тим удерживает его пальцы — и снова тянется обнять.

Стах был нерушим. Как нерушима неприступная крепость. Независимо от того, что Тим делал, он просто был рядом. Крепость пала. Тим подорвал ее и свою убежденность — в нерушимости Стаха. И теперь Стаха нет рядом, Тиму снятся кошмары, у него в груди — темная воронка, распахнутая рана, очень тянет, очень болит.

— Не уходи. Пожалуйста.

— Не ухожу.

Тим зацеловывает Стаху лицо, торопливо и влажно — губы. Тим просит, требует, чтобы все было, как раньше, потому что то, что есть сейчас, — невыносимо.

Но Стах замирает над ним напряженный, отвечая больше по инерции, из вежливости. И это как тогда, когда у них была близость.

Только в этот раз он не смеется. Над тем, какой Тим — под ним. Тим больше не нелепый, просто жалкий. Он так себя чувствует — жалким. Отстает и прячется за тонкими запястьями, громко всхлипывая.

— Тиша, ну что ты?..

Стах вздыхает — над ним. Выпрямляется, тянет Тима — сесть тоже. Обнимает, удерживает крепко — и Тим чувствует себя каким-то ужасно маленьким и никчемным. Прижимается и снова обвивает Стаха руками.

Стах говорит полушепотом:

— Все хорошо.

Тим постепенно начинает приходить в себя. И очень старается унять всхлипы. Потому что Стах — покой.

Весь покой мира.

VI

Когда Тим затихает, Стах чуть отстраняется и спрашивает:

— Принесу тебе воды. Будешь?

Тим слабо кивает и разрешает ему отлипнуть. Вместе с теплом.

Тим теряет тепло и остается с ощущением запустения. Он спускается за Стахом на холодный пол босиком, хватает за руку и снова прижимается.

— Ну что ты испугался?..

Тим не испугался. Он не хочет отпускать.

VII

Стах теряется в пространстве и рассеянно улыбается:

— Так, стой, а кухня?..

— Там…

Тим не подталкивает — направляет Стаха, удерживает ладонь на его спине. Стах так и не осмотрелся, не обжился, не привык. Тим приобнимает его рукой. Потом ловит и второй, уже за шею, притягивает к себе. Они замирают в полумраке прохода — из темного зала в темную кухню.

Тиму хочется — спиной к стене. Тиму хочется — Стаха рядом. Он скучает — каждой клеткой своего тела.

Стах редко обнимает в ответ, всегда — каменеет в руках и застывает, как изваяние. Пылает щеками, пытается сбежать. Вот и сейчас. Но сейчас как будто еще хуже.

Тим отпускает его медленно, опускает голову, отдавая ему пространство. Поднимает взгляд. Стах — нет. Он смотрит куда-то вниз. Он какой-то… смирившийся?.. Он какой-то — отсутствующий. Отрешенный.

Тим целует его в скулу, проводит рукой по упругой проволоке волос, сжимает пальцами — вплетается пальцами в эти волосы. Касается носом щеки. И просит:

— Не злись на меня.

Стах усмехается. Глухо. Пусто. Произносит:

— Я просто предложил тебе воды.

Тим закрывает глаза — беспомощно. Отпускает. Стах уходит вперед.

VIII

Его все еще нет. Это была иллюзия. Чрезвычайное происшествие. Тим знает, когда Стах, уложив его, бросает взгляд на стол и спрашивает:

— Легче? — и ждет, что Тим скажет идти.

Тим хочет, чтобы он остался. Затем не хочет. Не знает. Сдается и целует его в уголок губ. Отпускает — руками и взглядом.

Стах сидит рядом еще какое-то время. Пытается заверить:

— Я не ухожу.

Это не так.

Но Тим кивает.

«Мне так проще… Я не знаю, чего ты ждешь. Но я тебе писал об этом в поезде. Что не понимаю, как себя с тобой вести. И потом говорил в музее. Знаешь, — Стах усмехается, — составь ты мне список, что я должен делать, а чего не должен, я бы пришел в восторг и внимательно изучил».

Тим закрывается рукой.

«Дурак…»

А Стах серьезнеет и соглашается: «Ну да…»

Стах поднимается, а Тим ловит за руку, и просит шепотом:

— Напиши мне список…

— Что?..

— Давай напишем список. Что можно делать, а что — нельзя.

Стах теряется. Совсем теряется. И, может, только чтобы не обижать Тима, целует его тоже, быстро, почти заученно, и говорит:

— Потом.

Тим думает, что это будет худшее слово недели. Или месяца. Или лета.

«Думаешь, он будет бегать?»

«Думаю, мы лето проведем в аду: мои кошмары против его панических атак. Чьи монстры победят?..»

Тим сворачивается клубком. Размыкает губы, чтобы спросить, не собирается ли Стах ложиться. Но в итоге затихает, спрятав в подушку лицо, с чувством глубокой нестерпимой утраты.

I

Тиму хочется кому-нибудь сознаться. Что он Стаха повредил и поломал. Выплакать, исповедаться, может — получить наказание. Он просыпается с виной. Как если бы его пустили в дом, а он разбил самую драгоценную вещь в мире. И он ждет: когда уже заметят, отругают, выгонят? Но ничего не происходит.

Еще очень тошнит. Физически.

Тим слетает с кровати и несется из комнаты до ванной.

Он сгибается над раковиной — и понимает, что перестал есть. Потому что рвет его желчью. Долго и тяжело. И ощущение, что колючая проволока закручивает его желудок по спирали, в жгут.

Перед глазами темнеет от боли, и Тим почти теряет сознание. Оседает на колени.

Это повторяется трижды за утро.

II

Тима шатает, словно он трое суток не спал. Он входит в кухню на ватных ногах. Спрашивает тихо:

— У вас есть что-то от тошноты?

Наверное, вид у него впечатляющий. Какой-нибудь серо-зеленый. Потому что Антонина Петровна пугается.

III

Тим сидит на диете из лекарств и риса второй день подряд. Он не появляется у Стаха в комнате. В основном он отсыпается на диване в гостиной.

Стах не то чтобы совсем не замечает. Он просто… не хочет интересоваться, почему Тим где-то там, далеко.

Он не скучает. Он делает, что нужно. Не задумываясь, без чувства.

Лежа с этой мыслью под его красным пледом, Тим закрывает глаза, склеив темные влажные ресницы.

IV

Периодически Тим видит Василия Степановича: он разбирает гараж и выносит мусорные мешки. Антонина Петровна перестала хлопотать по дому — и теперь заботится о клумбах, что-то высаживает. Тим ничего в цветах не понимает, но ему кажется, что высаживать их уже поздно. Но ему все время кажется, что все поздно. Может, это в целом. Для него.

Он обитает на террасе, поэтому видит Антонину Петровну — в одежде, какой-то слишком праздничной и светлой для копаний в земле, — видит сквозь стекло.

Тиму скучно и дурно сидеть. Он выходит к ней. Садится рядом на деревянную, выцветшую от дождей и солнца скамейку.

— Вам лучше?

Тим слабо кивает. На улице тепло, но ветер пробирается под толстовку, и Тим мерзнет. Ежится, натягивает ниже рукава.

Просит:

— Извините…

— За что?

— От меня одни проблемы.

— Нет. Нет… — она теряется. — Всем иногда бывает плохо.

Тим стекает со скамейки на корточки, садится рядом, обхватив коленки руками. Потом тянет за стебель травинку пальцами — она поддается почти что без сопротивления, и он выдергивает ее из земли. Он находит себе еще одну, потом еще и еще… Это действует на него успокаивающе.

Хотя не то чтобы он очень помогает.

— Наденьте перчатки.

— Нет, я так…

— Порежете пальцы. Наденьте. Ну же. На террасе еще лежат.

Тим слабо морщится — и сопротивляется. Про себя. Потом вздыхает и уходит за перчатками. Они какие-то бесформенные и сползают. Тиму в них не нравится. Он их снимает. Но, обернувшись на Антонину Петровну, понимает, что не хочет обижать ее, и опять надевает.

Возвращается. Садится рядом, дергает сорняки — уже без прежнего энтузиазма.

Антонина Петровна говорит:

— В юности Тома изводила себя диетами. То не ест определенные продукты, то ест какие-то определенные, то не ест совсем… Потом срывалась. Вот где-то в возрасте Сташи она попала в больницу… И долго восстанавливалась. Потом вроде пришла в гармонию с собой и даже поступила на кондитера… — она тяжело вздыхает, как будто — с тем, что дочь пошла на кондитера, ей пришлось смириться. — В юности кажется, что здоровье навсегда. А затем, когда взрослеешь, понимаешь, что где-то о себе не позаботился — и теперь то тут, то там сигналит…

Тим знает, к чему этот разговор, но не знает, что отвечать. Поэтому молчит.

— Не расскажете? Что у вас с едой?

Тим пожимает плечами и сам весь сжимается. Говорит:

— Ну… не хочется. Это как… как чистить зубы по утрам, не знаю. Просто надо. Но чистить зубы даже проще, ты привыкаешь — на автомате… С едой так не выходит.

— И давно это у вас?..

Тим теряется.

— С детства?..

— А продукты красные вы тоже не едите с детства?

— Нет, нет… Это с седьмого класса.

— Почему?..

Тим слабо морщится — и не хочет рассказывать.

— Вы не ходили к врачу?

— Арис меня уговорил… Ну… я все испортил. Не знаю.

— В каком плане «испортил»?..

— Я ушел… со стационара…

Антонина Петровна затихает тяжело, потом сдается:

— Понятно.

А Тим не выдерживает:

— Это правда с ним случается?

Она мягко улыбается.

— Что поделаешь. Такой темперамент…

— Но он… он просто… он же даже не спит.

— Я знаю. Это первую неделю… Потом восстановит режим.

— Забывает есть.

— Нет, он начинает кусочничать. Поэтому лучше, конечно, за этим следить… Разумеется, обидно, когда друг так пропадает, а ты вроде ехал в гости… Но вы, может, захотите с ним поделать… не самолет, но что он там чертит…

Тим не выдерживает и шепчет умоляюще:

— Ну он как будто переломался…

— Нет. Нет, — она отрицает и улыбается недоуменно. — Боже…

Как будто Тим сказал что-то плохое или запрещенное. Она теряется и затихает. А Тим чувствует себя каким-то неправильным в ее присутствии. Перестает возиться с сорняками.

Антонина Петровна добавляет, словно пытается убедить его и заодно себя:

— Его просто иногда что-то очень сильно трогает… Раньше это были самолеты. Это ведь такая трагедия, с которой ничего уже не сделать… Он, видимо, как-то по-своему с этим справляется.

Тим думает: это защитная реакция. Не потому, что Стаха что-то «трогает», а потому что он не может что-то починить в себе — и чинит что-то за пределами себя.

Антонина Петровна продолжает улыбаться, но у Тима нет сил — даже из вежливости. Она спрашивает:

— Вы не знаете, что в этот раз?

— Он не говорит со мной.

— О том, что делает, всегда говорит. Если спросить.

Тиму кажется: она его укоряет. За то, что у него нет сил говорить о проекте Стаха. Но проект Стаха… следствие, а не причина. У них все разваливается, а Стах замкнулся — и решает что-то, что не имеет к жизни никакого отношения. Как его дурацкая учеба, любовь к которой он очень старался Тиму привить.

— Это всегда случается после чего-то плохого?

— Нет. Нет, — ее двойное «нет» похоже на «Боже, что у вас в голове?». — С чего вы взяли?..

Тим снимает перчатки — беспомощно и бессильно. Он злится. Не знает, на себя, на Стаха, на нее или на что-то конкретное.

Потом она, подумав, говорит:

— Он бы рассказал…

«А ты много говоришь родителям?»

«Я вообще стараюсь с ними лишний раз не общаться».

V

Тим уже не помнит, когда было так одиноко. Настолько. Чтобы хотелось лезть на стены, выть, носить в себе желание — бросаться в любые добрые руки.

Тим думал, подозревал, что так будет, еще в начале. И не хотел пускать. Потому что едва Стах открывал Тима, едва Тим тянулся ему навстречу — готовый к разговорам, со всей этой нежностью, Стах исчезал. Или отталкивал. Или не подпускал.

И чем больше исчезал, отталкивал, не подпускал, тем больше Тим нуждался в нем. И это чувство нарывало. Еще до отъезда. И Тим говорил себе: «Какой смысл ехать?». Потому что знал, что будет больно, что кто-то из них в этой попытке строить проиграет. Но вдруг оказалось: они проиграли оба.

И Тим, научившись говорить со Стахом, должен опять молчать. Он уже забыл — каково это. Когда некому выплакать и чувствуешь себя ненужным и брошенным.

Тим очень хорошо держался. Тим научился. Теперь он думает: лучше Маришкино «ярко, но пусто», чем полно, но горько.

Тим заглядывает в кухню уже под вечер:

— Ничего, если я позвоню? Домой. Можно?

— Да, конечно. Помнишь код города?

VI

Тим уносит телефон с собой, чтобы никто не подслушал, садится на лестницу: она утоплена в фундамент высокой террасы. Перед ним мерно развевается полупрозрачный тюль, повешенный на входе. Солнце исчезает справа, и прямо перед Тимом облака, подсвеченные только с одной стороны.

Тим поздно вспоминает, что не посмотрел, какое время. Ищет взглядом часы — их нет. Думает: свихнется, если гудки закончатся ничем.

— Але-але! Кто там?

Тим пугается — такая она громкая. Но вдруг испытывает облегчение. Правда, дурацкое чувство, что он вот-вот расплачется, становится еще сильнее, чем до звонка.

Он шепотом зовет:

— Мари…

— Ага! Пропажа! Так и знала, что забудешь! Стоило только уехать в Питер — прощай, бывшие провинциальные друзья. Я что тебе сказала на перроне? Я приходила к Алеше и пыталась выяснить, одну меня оставили в дурочках или как. Жаловалась, что ты меня не любишь. Ему было неловко выгонять меня. Он там тоже сидит в печали. И говорит, что у тебя все плохо и ты плачешь. И я сижу как на иголках, но ты меня забыл.

— Нет…

— Что «нет»?! — но вдруг она теряется и затихает. И спрашивает другим тоном: — Котик, это что у тебя там? Сверчки?.. Вы где?..

— В поселке…

— На природе?! Я никогда не была. А как же ваш Питер? Ты посмотрел? Вы были в Эрмитаже?

— Там скучно…

— Ну да, одни картины… Но все равно. Дворец…

Тим улыбается — и вдруг ревет. Просто ему вдруг грустно и смешно. Из-за нее. И в целом.

Она несет какую-то чепуху:

— Говорят, что в Лувре очень воняет. Потому что знатные господа в процветающей Европе ходили прямо в шторы. Что ты на это скажешь? В питерском дворце приличнее?

— Ну… там только в одном из коридоров был запах. Несильный. А так — нет.

— Так, ну что? Куда еще ходили? Что ты такой грустный? Как твой блудный питерский интеллигент?..

Тим тяжело молчит, перестает улыбаться. Потом шепчет:

— Я все испортил…

— В смысле?

Тим не знает, как такое рассказать. Не может. Но очень пытается:

— Я думал, ему станет проще. Он сказал, что я ломаю, но все равно…

Тим заходится всхлипами — и вот теперь она становится серьезной.

— Тимми, что случилось?

Она не спрашивает Тима «Что же с тобой так тяжело?», когда он плачет в трубку и молчит. Она просто ждет, когда он сможет ей сказать.

VII

Тим мяучит. Где-то минут двадцать. Маришка не говорит ничего конкретного, в основном просто слушает. Курит. Много. Нервно. Потом он затихает и ждет. Что она скажет. Потому что она молчит. Потому что обычно молчит он сам. А не вот это все. И он боится, что она его пошлет. Или скажет, что он дурак. Или скажет, что да, он наворотил, не починить, может возвращаться.

Но она спрашивает:

— Так и чего? Иди и выясняй. Что за проект. Он в петлю не лезет. Такое с ним уже случалось. Он тебе сразу сказал: «Я жду, когда все». Ну. У него все. Переломался, сидит в гипсе, сращивает кости. А ты даже не подходишь. Плачешь в стороне, что тебе никак с ним переломанным. Он бы попал в аварию — ты бы тоже от него бежал и плакал?

Тим ковыряет нитку на штанах. Он уже не плачет. Успокоился. Но шмыгает носом.

Он подходил к Стаху. В итоге что?..

— В общем, я не считаю, что это конец и совсем не поправимо, — решает Маришка. — Мне после Колясика тоже было плохо, только я не понимала… Ну значит, правда, ему было рано. Тем более, если к нему тот парень приставал. Но мне, конечно, было не так плохо, как ему. Я просто истерила и периодически била об Колясика посуду. Один раз я швыранула в него чашкой — и попала прямо в руку. У него распухла кисть, мы думали, что перелом. Но это был простой ушиб. Ничего, простил. Я его тоже. Я не думаю, что это конец. Мне не хочется, чтобы у вас было так же, как у нас, в итоге, но вы вроде и не такие дураки, как мы, постарше… Я просто, знаешь, как это вижу? С вами, парнями, вообще тяжко. Вы все переживаете внутри. Вот и он. Не истерит, не бьет посуду. Просто молча чем-то занимается. Ну это не плохо, что он без агрессии. И еще он же утешил тебя, когда тебе приснился страшный сон. Волнуется. Так и ничего. Отойдет. Просто дай ему время.

Когда она говорит это — вот так, просто, Тим теряется. Потому что ужас, который держал его за горло последние дни, — отпускает.

— Кстати о времени. Ты что решил? Остаешься или как? Ну понятно, что сейчас не тот момент и трудно, но в целом, Тимми, если ты его такого бросишь, я в тебя тоже чашку швырану.

Тим прыскает и закрывается рукой.

— Ну вот! — подлавливает Маришка. — Уже даже смеешься. Видишь, какая я у тебя хорошая. Цени меня.

— Ценю.

— Не видно: не звонишь. Что ты решил?

Тим выдыхает. Утомленно вытирает лицо — уже сухое. Ерошит себе волосы рукой.

— Ну… я буду рядом. Пока он меня не бросит.

— Так он вроде и не планировал. Ты его видел на вокзале? Тебе надо было посмотреть. Он перепугался, схватил меня и говорит: «Скажи мне, что он здесь». И вид несчастный-несчастный. И ведь уговаривает жить остаться. И даже с каким-то планом. Слушай, Тимми, ты, конечно, интересный у меня такой. Тебе и Питер, и цветы, и лампу, и сверчков, и даже член уже — а ты все думаешь, что бросят.

— Все это было до члена…

— Ну никто не говорил, что отношения — это просто. Захотел трудного мальчика — вот теперь и мучайся. Ухаживай. Будешь за парня. Иначе закончишь сильным и независимым с кошками.

Тим улыбается и говорит:

— Что ты смеешься надо мной?

— Ну плакать над тобой вдвоем с тобой — совсем какая-то картина кислая…

— Да, это я и сам…

Вдруг он серьезнеет — и понимает, сколько уже наплакал.

— Блин… А мы долго говорим?

— Тимми, котик, ты со мной так долго никогда еще не говорил, — вздыхает Маришка. — Ну что, прощаемся?

— Прощаемся.

— Звони. Не забывай. Чашку дошвырну до Питера, все понял?

Тим улыбается и шепчет ей благодарно:

— Пока.

— Целую.

Тим хочет пошутить, что больше целовать его нельзя, но трубка уже пищит короткими гудками.

Это не обратилось катастрофой, как он думал. В смысле — жаловаться. В смысле — другу. Тим пожаловался другу. Он теперь почти обычный подросток. Небо не обвалилось, земля вращается. Обошлось без конца света.

И ему легче. Никто его не оттолкнул. Никто не стал винить его. И он сидит растерянный. Растерянный от мысли, что ужас его отпустил.

VIII

Тим возвращается в дом. Кладет трубку, извиняется, что полчаса наговорил. Антонина Петровна улыбается и проводит рукой по его голове, как будто он свой:

— Вы вроде как-то получше, нет?..

Он кивает.

Полдесятого. Тим проверяет Стаха, чтобы предложить ему вместе поужинать.

Стах спит. Наверное, он все-таки восстанавливает режим… Тим садится рядом, на колени у кровати. Гладит Стаха по голове, забирает ему волосы назад, целует в золотую бровь.

Нет, не спит… Стах снимает с себя руку Тима — и это вызывает почти физическую боль. Пока он не сжимает пальцы.

Не отпускает. Держит.

Тим касается губами его кисти и выдыхает.

Все будет хорошо. У них все будет хорошо.

I

Тима слепит солнце. Под веками скребется яркий желтый свет. Тим прячется под одеяло и отворачивается к стене.

Он вспоминает, что вчера долго-долго держал руку Стаха, пока не замерз сидеть и не переполз через него, чтобы улечься рядом и обнять. Тим засыпал, обнимая Стаха.

Тим чуть сжимает пальцы, заскользив подушечками по простыне.

Тим слышит, как карандаш скребет бумагу — размашистой длинной, но резкой линией.

Сегодня лучше, чем вчера. Сегодня ничего не нарывает. Тим ощупывает себя мысленно — с врачебной отрешенностью, проверяя на всякий случай, что ничего не нарывает.

Вспоминает о вчерашнем разговоре с Маришкой.

«Иди и выясняй. Что за проект».

«Он бы попал в аварию — ты бы тоже от него бежал и плакал?»

Тим слушает Стаха. Как если бы приложил к уху морскую ракушку, чтобы угадать по звуку — мир, который в ней живет и отзывается. Стах не попал в аварию.

«Это не физически. Как будто не по-настоящему».

«У тебя все ненастоящее…»

«Тиш…»

«С вами, парнями, вообще тяжко. Вы все переживаете внутри. Вот и он. Не истерит, не бьет посуду. Просто молча чем-то занимается. Ну это не плохо, что он без агрессии. И еще он же утешил тебя, когда тебе приснился страшный сон. Волнуется. Так и ничего. Отойдет. Дай ему время».

Тим садится на кровати в одеяле и смотрит на Стаха таким взглядом, словно между ними — стеклянная стена. И несколько километров как минимум.

Тим тянется за своими вещами, повешенными на спинку кровати, утаскивает их, холодные, под одеяло, неторопливо одевается. Выбирается из домика.

И тут он замечает, что Стах улыбается. С Тимом, правда, он поздороваться то ли забывает, то ли не спешит. Потом улыбка гаснет, и Стах снова делается задумчивым и серьезным.

Тим скользит к Стаху кошкой и обхватывает его руками. Тим зарывается носом ему в волосы. Не удержавшись — мягко целует. Стах очень теплый, Тим прижимается холодным носом к его щеке. Потом шепчет на ухо:

— Привет.

И следит, как Стаха пронимает — до костей.

Стах сразу прячет ухо за ладонью — от Тима и его шепота. Веселеет, потому что смущается.

Тим чуть улыбается.

— Ты завтракал?

— Потом. Попозже.

«Потом» все еще задевает. Тим не знает, когда будет «потом». Может, через пару дней, а может, в конце лета.

Тим сникает, выдыхает тяжело — и так, как если бы пытался избавиться от чувства, что Стах, вообще-то, переломанный — и «лежит в гипсе, сращивает кости». Тим отпускает. И ему снова так грустно, что хочется реветь, потому что, вообще-то, он всю неделю тосковал и плакал, это не проходит в нем, не выключается как по щелчку, оно — в остатке, оно все еще соленое и щиплет.

Тим произносит тише:

— Я принесу сюда, хорошо?..

Тим не очень-то ждет ответ, потому что боится, что опять накроет, — и бесшумно удирает из комнаты.

II

Стах остается с его доверчиво-просительным и ласковым. Поворачивается к столу — с чувством утраты — не может разобрать, чьим именно чувством.

Сидит. С сорванным пульсом. С запущенным внутрь маленьким смерчем.

Тим…

III

Снаружи пахнет блинчиками. Стах выходит в прихожую, обогнув кухню — и зачем-то сделав крюк. Соображает, что зачем-то сделал крюк — и можно было напрямик, а он как обычно. Вдруг тормозит — у стеклянных дверей.

Тим, очень смущаясь, спрашивает:

— А можно взять арахисовую пасту?

Стах усмехается. На что-то, что отзывается внутри теплом. Слушает еще немного, потом заходит — а Тима нет.

Словно растворился в воздухе.

Как иллюзия.

Бабушка кивает на другой выход из кухни. Стах, забыв о ней тут же, ныряет за Тимом в полумрак.

Хочет броситься на него — тихого, худенького, осторожного. Но потом вспоминает акул в музее… Замедляет шаг, прячет в карманы треников руки.

Тим мучается, открывая дверь плечом аккуратно, чтобы не разлился на подносе чай. Стах не успевает придержать, зато успевает увидеть Тима, для которого — Стаха нет.

Словно растворился в воздухе.

Как иллюзия.

Стах прыскает, Тим вздрагивает. Вздрагивает в чашках чай.

— Помочь?

— А ты… ч-чего там?.. Я думал… ну…

Тим вдруг заикается, как в начале общения, и выглядит таким же — пугливо-грустным. Усмиряет Стаха.

Стах прочищает горло.

— Вышел за тобой.

— За мной?..

— Ну да, — Стах усмехается. — Ты вроде… замяукал. Надо было что-то делать.

Тим теряется.

Стах пользуется тем, что он завис, и забирает себе поднос. Говорит:

— Только постель заправь.

Тим все еще не движется. Стах не понимает, что с ним. Обиделся, что бросили?.. Ну Стах, вообще-то, не уходит — даже «на диван», не шпыняет, не хамит.

Стах знает, что оставил. Но Тим вроде прижился — и особенно не приставал. А Стаху нужно время. Чтобы разобраться. Он ждет, когда закончит. Потом… Потом все остальное.

Стаху, наоборот, хорошо, если Тим не мешает, потому что чем быстрей Стах с этой поганой птицей распрощается, тем быстрей вернется. Стах часто повторяет это, когда видит, что Тима снова нет рядом.

Да и честно говоря… Стах не очень в курсе, сколько прошло дней. Он ловит себя на мысли, что, может, целая неделя?..

Но в этот момент Тим приходит — в себя, заходит — в комнату. Заправляет постель. Косится в сторону стола Стаха — как в сторону какой-то досадной опасности. Потом садится к этому столу спиной. Но, когда Стах делает шаг, Тим пересаживается к столу лицом, чтобы Стах — к столу спиной, а не Тим.

Толще намека Стах еще не видел — и усмехается.

А Тим — нечаянно. И замирает уличенный. И обижается еще, что Стах все понял:

— Ну Арис…

— Что?

Стах ставит поднос. Садится осторожно. Стах тяжелей, чем Тим, матрац здесь мягче, чем в квартире, и поднос — склоняется к нему. Тим удерживает.

Тут — неудобно.

Стах осматривает комнату. Широких подоконников, на которых можно посидеть, нет. Он бросает взгляд на стол — и думает, может, освободить там место. Но, когда он оборачивается, у Тима такое лицо…

Стах прыскает.

Тим сникает.

— Ладно. Ладно. Я понял… Ты соскучился.

Тим расстраивается еще больше. И Стах серьезнеет.

— Нет, просто… если ты отвлекся. Ненадолго. Я подумал, может…

Тим сидит и мучает запястье. Стах — уже по привычке — расцепляет его руки.

Пытается понять — что с Тимом. Потому что не очень следил до этого. Пытается проанализировать — больше как вычислительная машина, чем как человек — что послужило причиной его состояния. С помощью логики, а не чувства, приходит к тому, что Тима привез в гости, а теперь оставил. Не говорит с ним, никуда не водит… Занимается чем-то своим.

Потом какое-то чувство вроде даже пробует шевельнуться в нем. Но оно — в глубоком анабиозе и номер — мертвый. И без этого чувства Стах не знает, как объяснить — про птицу.

Что она — необходимость.

А потом за ворохом этих мыслей он нечаянно открывает комнату в памяти — ванную комнату. И натыкается — на то, что было. Между ним и Тимом. До сих пор он отодвигал прочь эту мысль — и вдруг она пришла сама.

Чтобы помочь ему, сложить картину, соединить все точки.

Он не соглашается.

Отворачивается.

Теперь еще важнее объяснить Тиму птицу — и чтобы он дал время и пространство.

И Стах честно пытается, но не может подобрать слова. Потом он уставляется на Тима — притихшего. Тим сглатывает, как если бы разболелось горло, и тянет уголок губ.

Но Стах вдруг… не может — с ним. Поднимается и уходит. От Тима, который — такой… колюще-режущий. Словно Стах забыл, словно успел забыть — как случается Тим.

IV

Потом Стах долго сидит на лестнице в террасе, сцепив руки в замок, и смотрит перед собой. На абсолютно чужой двор. В абсолютно чужом доме.

Он ждет, что разозлится. Расплачется и/или рассмеется. Схватит истерику. Хоть что-нибудь.

Хоть что-нибудь, что объяснит его «побег».

Потому что он не испугался и не психанул. Он не нашел в себе ресурса — на то, чего вдруг стало слишком много.

Он ждет, что будет переживать, чем накручивает себя Тим, там, оставленный без Стаха. Как обычно переживать, волноваться, сходить с ума. Но в голове так пусто…

Что-то поломалось. И вдруг щиплет в носу от того, что поломалось. Щиплет не от чего-то другого. Все другое — молчит. Все другое — не работает. Не чинится.

В последнем… в птице, которую нужно починить, про которую — Стах не может объяснить… он наконец-то находит опору. Как на ощупь в темноте и пустоте. Поднимается за ней — за опорой, чтобы — обратно в комнату, к чертежам. Но, обернувшись, видит Тима.

.

Стах не ждал его — и оседает.

Стах никогда не ждет, что кто-то придет, если плохо. Особенно когда плохо — так. Никак. Непонятно. Еще из-за Тима. Стах справится. Справлялся как-то. Раньше, обычно, всегда.

Но Тим садится рядом. Тянет к Стаху свою царапучую лапку — и Стаха прошибает не тем воспоминанием, каким нужно. И он дергается до того, как Тим касается рукой — руки.

.

.

.

И наступает такой момент — между ними. Момент, когда они оба осознают. И оба леденеют. Потому что это — слишком.

Стах напрягается. Уставляется на Тима.

Тим — застывший и напуганный, как будто Стах с разворота вонзил ему нож в живот.

Стах не знает, что сказать, кроме «Ну что ты хочешь? Что ты хочешь от меня? Да, Тиша, ты был прав. Насчет всего, что прилагается к тебе». Еще «Мне жаль» и «Ладно, нет, пусти».

Но ни одно слово — не лезет. Звук — не лезет.

Стах криво усмехается.

Нет, он не знает, что на это говорить. А что — ему — говорить? «Это херня»? Если херня. Если у него — такая мысль. Или опять «Я не могу»? Как будто есть какой-то смысл — в этом.

«Ну прости».

«Ну как-то так».

Стах молчит. Потом пытается подняться, но Тим удерживает — и вдруг заходится слезами.

— Арис, пожалуйста, поговори со мной…

Но в Стахе — нет никакого чувства. И он отвечает:

— Я не хочу.

Мусолить эту тему. Пытаться выяснять, как дальше. Или выяснять, что́ между ними. Или — что у него, Стаха, в прошлом. Терпеть от Тима его «Лучше бы я не поехал». Опять… по кругу. Двадцать тысяч раз. Все то, что они пытались решить в Питере, все, что он и так — выговорил, выплакал, повыносил — из себя, чтобы утешить Тима.

Стах этим занимался. Там.

Больше нет сил.

Тим — перестает. Слезы текут. А он — в контузии.

И Стаху жаль. Ну. Где-то глубоко внутри, куда не добралась апатия.

«Ну как-то так».

Может, потом.

Стах прячет руки в карманы и возвращается в комнату. Чтобы попытаться еще раз — починить то, что больше не работает.

I

В комнате Стах видит поднос… И думает: наверное, Тим не позавтракает сам?.. Теперь. И еще кажется, Стаху кажется, что Тим какой-то вроде… болезненный и грустный.

Стах смотрит в сторону стола и… отодвигает самого себя. Как кого-то, кто еще немного подождет.

Он выносит на террасу поднос. Терраса закрытая, и лестница перед застекленной дверью утоплена прямо в фундамент. По бокам от ступеней — стенки этого фундамента, так что если сесть повыше, можно использовать пол как стол. Стах использует. Ставит завтрак.

Тим сидит, зажимая себе рот и нос рукой, пытается подавить всхлипы — и заходится целой серией маленьких вдохов.

Стах садится с ним, тянет ему чашку и просит:

— Ну хватит, Тиша. Успокойся.

Тим не может. Хотя чашку он берет. Видимо, чтобы показать, что готов на контакт. Попутно пытается вытереть нос, потому что с носа у него тоже течет. Ни с чашкой, ни с носом у него не ладится… Стах тяжело вздыхает.

Уходит за платком.

Заглядывает в кухню со словами:

— Ба, дашь платок?

— Платок?..

— Я опять довел Тима до слез.

— В каком плане?..

— Говорил же, слон в посудной лавке…

Бабушка беспокоится и вроде порывается — в зал, а потом замирает. Она, видимо, не взяла с собой никаких платков, когда переезжали.

— Может, салфетку?

— Может.

Бабушка достает пачку с салфетками, и Стах берет сразу несколько.

Она спрашивает:

— Сташа? — и заставляет его на секунду замереть.

Она смотрит на Стаха, подбирая слова. Смотрит довольно долго, и ему приходится додумать, уколоться.

«Ты вот так мальчика привез…»

Стах криво усмехается. Бабушка все еще молчит. А он наконец-то что-то ощущает. Раздражается. Сначала — из-за того, что не имеет права на свое личное пространство. А потом — из-за того, что Стах, вообще-то, собирался вместе с Тимом жить и здесь его устраивать. И если уж решил, будь добр и устраивай, а не спихивай его в чужие руки.

Стах ненавидит, когда его выдергивают — так. Ставят на место.

— Его тошнило. На днях. Я думала вызвать врача…

— В смысле тошнило?..

— Ходит неприкаянный… Волнуется, что с тобой что-то случилось. Ты бы взял его, может, в свой проект. Ну просто чтобы он хоть рядом сидел с тобой, даже если не помогает… Он все равно у тебя не очень разговорчивый, не думаю, что будет отвлекать тебя от твоих вселенских дум. А то он предоставлен сам себе…

Все раздражение оседает, как если бы не стучалось. Стах возвращается — к «должен» и «надо». Остывает.

— Ладно, понял…

II

Он выходит к Тиму и садится рядом. Отдает ему салфетки. Тим смотрит на них, потом на Стаха — влажными синими глазами.

Приходится объяснить:

— Вместо платка…

Тим зависает.

— А…

— …и «Б». Сидели на трубе. «А» — упала. «Б» пропала. Тиша снова на нуле.

Тим закрывается рукой, салфетками — всем, чем может.

— Дурак.

Потом он вытирает нос. Просто вытирает. Ерундой какой-то мается.

— Да посморкайся ты как человек.

— У меня и так вид непрезентабельный…

Стах оценивает.

Тим заплаканный и осунувшийся. Щеки пропали. А они всегда немного есть: у Тима в целом очень мягкое лицо и высокая скула — не острая, по-азиатски плавная. Стах касается костяшками, проводит вниз.

Тим поднимает взгляд. На ласку. С вопросом.

Стах грустно усмехается. Ну что?..

Тим осторожно ловит его руку, обхватывает пальцами ладонь. Стах сжимает в ответ. И Тим всматривается в него вопросительно.

— Арис…

— Что?..

Тим зависает. Он как будто ищет что-то в Стахе. Он как будто надеется это «что-то» разглядеть в его лице, в его глазах. Стах усмехается.

И вроде как пытается помочь — словами:

— Ну.

Со словами у Тима никогда не ладится. Он выдает несчастно:

— Я не понимаю…

— Что?..

Что он не понимает? Почему Стах возвращается к нему — и с завтраком? Зачем салфетки?

Или, может, он не понимает, почему Стах остается. Остается, когда ни на что нет сил, особенно на Тима. Не понимает, почему Стах рядом. Почему не злится и не обижается, как сам Тим. Ведь Стах вроде отдалился, вроде даже есть причина. А теперь он здесь, касается и шутит.

Стах опускает взгляд. Этот вопрос — сложнее остальных.

«Где же ты схоронил его, рыжик?»

У себя под кожей.

Стах уставляется на Тима — снизу вверх. Словно они поменялись ролями.

Тим все еще пытается с ним в разговоры, как умеет:

— Ты притворяешься?.. что все в порядке?

Стах усмехается — с досадой:

— Тиша… Я тебе говорил. Что никогда тебе не вру. Не притворяюсь тоже. Я с тобой — не притворяюсь.

Тим пытается — найти свою трагедию среди обломков:

— Ты вздрогнул, когда я… ну…

С этим Стах даже согласен:

— Да, это херня… Это я не контролирую.

— В смысле?..

— В одном единственном, в прямом. Что ты вечно умножаешь?

У Тима — сбой в системе. А Стах не объясняет. Потому что он не знает, что тут объяснять. Тим все еще не враг ему. И Стах не в гневе, не на панике. Пытается утрамбовать…

Не очень получается, если совсем уж откровенно. Но и не настолько плохо, как когда он сломал ногу.

Так что он переводит тему — и на Тима:

— Стоило отвлечься — ты устроил голодовку?

— Нет, я просто…

— Бабушка сказала, что тебя тошнило. Ты не ешь?

— Я уже в порядке… И это ты не ешь. Не спишь. Сутками что-то чертишь…

Претензии посыпались…

Стах говорит:

— Про сутки ты тут сам придумал…

Тим не ведется — на его попытки снизить градус драмы. Стах серьезнеет и вздыхает. Смотрит на их руки — сцепленные. И понимает, что просыпается какая-то тоска.

Тоску не звали. Стах отводит взгляд.

И все-таки пытается Тиму сказать, хоть что-нибудь:

— Это из-за птицы…

— Птицы?

Ну как такое объяснять?..

— Я перед отъездом видел.

— На пробежке?..

Стах усмехается:

— Представь. Ловят меня мальчишки, говорят: «Она упала». А я подхожу, — ему смешно, — и не знаю, как им заявить: «Она не упала, она как бы… дохлая?..»

— Что?..

Стах усмиряет свое чувство юмора: Тим не может оценить всей клоунады. Так что приходится нормально:

— Я ее похоронил. Неплохо? На пятый день в Питере.

Такой фигни со Стахом еще не случалось.

— Это тем утром?..

— Это когда я заблудился… В трех домах, как в трех соснах.

Тим сидит чуть слышно, смотрит — как Стах. А Стах — ничего. В целом.

Тим продолжает зачем-то шептаться:

— Ты тогда дошел до конца Васильевского?..

— Вроде того…

Они неловко смолкают. Тим сжимает в свободной руке салфетки. Потом тычется носом в Стаха — как будто извиняясь. И как будто за себя. Такого — колюще-режущего. Вызывающего всякие мурашки.

И пытается — поцарапать, вскрыть, извлечь наружу. Стах отодвигается.

— Ну котофей… Что ты пристал?

— Из меня очень хреновая поддержка…

— Да я вроде не прошу.

Стах слабо усмехается. Поддержка правда так себе. Тоска — от неба до земли. Хочешь — дыши ей, хочешь — в ней топись.

— Все говорят узнать про твой проект… Я попытался. До того, как ты ушел. Я не могу, как твоя бабушка… В смысле… может, она знает тебя лучше… Просто…

Тим осекается на своих сложностях.

А Стах отбивается словами, говорит — и невпопад, насчет «проекта», насчет птицы, когда Тим — насчет него:

— У нее было заломано крыло. Назад. Это как с твоим скворцом… Помнишь, я сказал? Было бы здорово ей сконструировать какой-нибудь протез… Так что я… отключился. Как с самолетами. Вроде того. Ну чтобы починить ее. Я в курсе, — Стах усмехается, — что она умерла — и не вернуть. Просто мне надо… закончить с ней. Я не знаю, как тебе об этом говорить, для меня это не кончается на могиле. Мне нужно вынести это во что-то. В какую-нибудь модель, так что…

Стах не представляет, как собирается продолжить этот глупый монолог, и чувствует, что логика отваливается к чертям собачьим, когда он решает облечь это в слова.

Но Тим кивает. Он уже успокоенный. Касается губами пальцев Стаха. И если бы не его взгляд — соленый и вникающий, Стаха бы перемкнуло…

— Хочешь, помогу?.. сделать ее модель… если ты не против…

.

.

А нет. Перемыкает.

Стах защищается усмешкой. И словами:

— Я, вообще-то, мучился с протезом… Не с моделью.

Тим слабо кивает:

— Хорошо… Может… — он зависает — и не навязывается. — Я просто подумал… если это помогает.

Это помогает. Стаху — помогает. И он наконец-то выходит — из своей ментальной комнаты, в которой заперся на неделю.

— У меня в одной из книг по аэродинамике нарисованы крылья птиц, но там не показано, как мышцы задают движение — и я не могу придумать, можно ли сделать так, чтобы протез двигался механически, а не с помощью какой-нибудь кибернетики и прочей фантастики. Ясное дело, когда рука, кисть, это сложно и нужно посылать импульсы — из мозга, для захвата, удержания и прочего… но если крыло, чисто теоретически можно обойтись. Еще я думал насчет материала. Ведь птицы очень легкие, и протез должен быть легкий, но еще прочный. Достаточно гибкий, достаточно жесткий. Что-то вроде пластмассы. В смысле — стержень пера. А перо — из материала вроде тента для палаток… Чтобы не промокало…

Стах затихает, когда замечает, как внимательно смотрит Тим. И напрягается, потому что вдруг вспоминает: Тим знает про птиц. Он сейчас скажет Стаху, насколько тот дурак…

Но Тим говорит:

— Перья лучше натуральные… А мышцы… я могу нарисовать. Только я думаю, что тебе нужно делать протез — для определенной птицы. Оно всегда по-разному повреждается… Вот у скворца не было почти крыла, ты никак не сделаешь… Но бывает, что нет части…

Стах смотрит на Тима. Тим запинается. Потом спрашивает тише:

— Нарисовать?..

Стах теряется, выпускает Тима, рассеянно поднимается, уходит в дом. Берет со стола блокнот с ручкой, берет с каким-то странным ощущением: тоска ушла, и что-то начало вставать на место.

Вернувшись на террасу, Стах все отдает Тиму.

Но, когда садится, чуть не опрокидывает поднос — одним движением руки… и вспоминает:

— А… Ты… Ты завтракаешь или как?

— Да, я… Хорошо.

Им обоим вдруг неловко так, как будто они не общались не неделю, а сто лет — и приходится отстраивать мост заново… Но этот мост не плохой, не хлипкий. Просто страшно ходить по самым первым балкам над рекой.

I

Тим сидит рядом. Он нарисовал Стаху крылья в движении, голые, без перьев, с мышцами наружу. Потом вместе попытались сделать макет крыла — из бумаги. Макет выглядит аккуратно и хорошо. Стаху захотелось целое крыло, почти от основания. Крыло, которое, как марионетка, если потянуть, сложится — или разложится.

У него на столе стоит каркас птицы — из проволоки. Тим трогает этот каркас, сравнивая с кучей набросков.

Он спрашивает:

— Это по памяти?..

Потому что о птицах у Стаха книг нет, а нарисовано прилично.

Стах занят: пытается понять, как присоединить к телу крыло. Тим приблизительно понимает, что он хочет: если, например, нет половины крыла — нужно как-то добавить эту часть, которой не хватает, и чтобы она держалась.

Стах спрашивает:

— Может, закрепить ремнями?

— Арис, это же птица… Ей такое не понравится.

— Только операция? На штифты?

Тим смотрит на Стаха грустно. Как на человека, который не может починить себе крыло.

II

К вечеру Тим чувствует, что из него никудышный помощник — и он все портит. Потому что Стаху нужно зачем-то именно протез, тогда как крыло у птицы с рисунка сломано… А если сломано — только время и правильный уход.

Тим выяснил, чем занимается Стах, смог даже лучше понять — что у Стаха, а не с его проектом. Легче не стало. Может быть, наоборот.

III

Зато еще Тим впервые увидел, что Стах — хороший художник. Правда, сам Стах говорит, что это геометрия и все такое… Но если бы Тим умел так ровно и верно проводить линии… он бы не скромничал. Из Тима вот не очень хороший художник, без особого мастерства. Он, конечно, умеет делать всякие милые рисунки или схематично изображать крылья с мышцами, но вот так подробно и графично, как Стах, — нет.

Тим листает страницы в блокноте и спрашивает тихо:

— А можешь мне нарисовать?..

Стах усмехается:

— Возьми, что нравится.

— Нет, не на листе…

Стах отвлекается.

Тим говорит тише и глуше что-то почти непоправимое:

— На мне…

Но Стах подвоха не усматривает. Он вдруг прыскает, обводит взглядом лицо Тима и говорит:

— У меня красок с собой нет…

— Ты можешь ручкой…

— Оно потом не смоется.

— Я хочу птицу. Маленькую. Вот здесь.

Тим поднимает руку, показывая пальцем, что ему нужно — под ладонью, на переплетении вен.

Стах улыбается и говорит:

— Я хотел на лице…

— Почему?

— Ты же котофей. Черный нос и усы…

— А…

IV

У Стаха линеры. Смываются они не очень хорошо, но раз Тим хочет… Стах снимает колпачок. Тим подставляет белую щеку. Стах долго устраивается удобней, пока не понимает… глядя на Тима и его беспокойные черные ресницы, под которыми тот никак не может пристроить взгляд…

Они никогда не смогут больше чем-то заниматься как друзья.

Но даже если бы… если бы это было где-то после побега из гимназии, у него бы все равно появилось это чувство — саднящего волнения.

Тим смотрит на замершего Стаха.

Тот усмехается — и выводит пару кривых линий на бледной щеке. Так на Тиме рождаются птицы.

V

У Стаха остается внутри жжение — из-за секрета между ними.

Тим сидит рядом — сам по себе и с птицами. Он ходил в ванную посмотреться в зеркало — и теперь очень довольный и смущенный. Смешит Стаха собой.

Не просит. Ничего сверх птиц. Помогает разобраться. Делает что-то, за что Стах полюбил к нему «эмигрировать».

А еще держит дистанцию. Стах замечает, потому что контролирует себя. И потому что ждет — не дожидаясь.

VI

Потом заглядывает бабушка, зовет на ужин. Тим закрывает рукой щеку, хотя со входа ее никому не видно. Словно птицы правда — их секрет. Что-то, что осталось от их вспуганной раненой близости.

Стах хватается — за эту близость — и решает, что потом.

Пока Тим не говорит, что:

— Жаль смывать…

Потому что собирается идти за ужином.

Стах соглашается принести тарелки только затем, чтобы Тим остался — и птицы тоже.

VII

Тим смывает их перед сном. Включает свой ночник — и в комнате загораются рыжие окна — на потолке и стенах. Тим укладывается один, долго шебуршит в постели, пока не затихает.

Стах отвлекается на тишину. Похожую на Тишу.

Когда он возвращается из ванной и ложится рядом — Тим не просыпается. Стах укрывает, укутывает его в одеяло. Нависнув над Тимом, долго наблюдает заученные наизусть черты. Затем ложится, замирает рядом, уткнувшись носом в север, обнимает со спины.

Теплые окна под веками превращаются в тлеющие угли.

И Стах наконец-то разбирает, что заставило подняться вслед за Тимом. Это его, Стаха, чувство утраты.

I

Стах придумывает, как и из чего сделать не протез, а «часть крыла». Смиряется, что если крыла нет совсем и даже не на что цеплять, не факт, что даже операция поможет. Ему кажется, что он перенимает Тимово смирение. Ему кажется, что он придумал бы какой-то выход, если бы пришлось. Но под конкретное повреждение и обсудив с хирургом все детали.

Теперь у него есть конструкция. И проволочный макет целой птицы — словно починенный, восстановленный, воспроизведенный, возвращенный к жизни корпус самолета.

Пока Тим сидел со Стахом, он навырезал много-много перьев для этого макета, посадил перья на клей — и так оставил.

Стах трогает эти перья — бумажные и шелестящие. Гладит птицу рукой с глупой мыслью «Хороший кот». Потом усмехается, что «кот».

Стах освежевывает графитовый стержень карандаша заточенным ножом, срезает с него дерево слой за слоем. Затем он измельчает стержень в порошок — и красит эти перья «сажей», словно акварелью.

На перьях остается металлический блеск — в свете Тимова ночника.

Стах, потянувшись, убирает со стола бардак, выносит мусор и заходит в комнату с ощущением, что незачем. Он застывает перед собственным столом и оглядывает результат рассеянно.

Все кончено.

И ему ровно. Не так, как раньше. Это больше не берег после схлынувшего цунами, но штиль.

II

Стах принимает душ — и вдруг слышит шум воды. Лучше, чем собственные мысли. Он возвращается из абстракций — в тело. Запрокидывает голову, забирая назад руками отяжелевшие волосы. Вода барабанит по лицу, туго сплетает между собой ресницы, запечатывает веки.

Потом все остается — здесь, а Тим идет по улице вдоль реки — и улыбается.

«Я люблю твое лицо».

«Что, даже веснушки?..»

«А ты любишь звезды на небе?»

«Ты это заранее придумал?..»

«Что?»

«Оперативно ответил…»

«А… Ну да…»

Стах усмехается и прячется — от воды, прижимаясь к кафелю рукой и лбом. Долго стоит так — не избавляясь от фантома, заглянувшего к нему.

Ведет пальцами по ленте памяти неосознанно — через фотографии — к Тиму, который любуется на «первую любовь», лежа на диване, в вещах Стаха.

«Может, не ехать?.. — спрашивает Стах. — Ну, за одеждой. Собрать посылкой. Чтобы ты не катался туда-сюда».

«Еще надо документы… и куда-то поступать. Я так это не хочу… Я оттягивал с девятого класса… Думал, будет еще год…»

«Ты собрался в техникум?..»

Стах возвращается на землю — и вдруг понимает, что нужно готовиться ко вступительным. И что придется объясняться перед матерью. После недель молчания, когда она — в истерике. Говорить ей: «Ты могла бы документы из гимназии забрать?»

Ужас — горячее, чем вода. И обжигает изнутри.

Стах просыпается. Включается. И снова ощущает тяжесть капель на плечах.

III

Стах выходит из ванной, промакивает полотенцем волосы. Он бредет через прихожую на кухню, из кухни — через небольшой коридор — в зал. Из зала — обратно в прихожую. Забавный крюк…

Стах делает его еще раз.

Пахнет деревом… Стах не замечал, как терпко, как ярко пахнет деревом.

Он впервые видит этот дом.

Он оставляет полотенце в ванной на батарее. Выбирается наружу — в теплые сени. Среди двух дверей находит одну — в горенку, захламленную старой мебелью. А за соседней стенкой обнаруживает небольшое кладовое помещение с коробками, инструментами, какими-то деревяшками — и там же — лестницу наверх.

Чердак.

Стах забирается по лестнице — и застывает. Потому что через полумрак, через пыльное пространство, заглянув прямо в окно, на него уставляется луна. Луна — на Стаха, Стах — на луну. Потом он — прячется, срывается на несколько ступеней и…

…Опускается перед Тимом на корточки, смотрит снизу вверх.

«Я принес тебе луну».

«Что?..»

«Она светится. Если выключить свет».

Стах пробивается к нему — через высоченные глыбы льда. К Тиму возвращается мимика. Может, потому, что эта боль — другого толка. И Стах хватает его за руку раньше, чем Тим начнет запираться, и просит:

«Ну все. Все, Тиша. Не будем ссориться. Не плачь».

IV

Стах заходит в комнату, залитую рыжими прямоугольниками, забирается на кровать, перегибается через Тима, проверяет, спит или не спит. Тим перекатывается к нему — как будто позвали. Стах ощущает тяжесть его тела — рядом, как что-то — тянущее к себе. Тим вглядывается в него сонными глазами.

Стах спрашивает:

— Разбудил?

— Нет… Я хотел… хотел тебя дождаться.

— Пойдешь со мной?

— Куда?

— Здесь есть чердак, ты видел?

Тим всматривается в Стаха долго и внимательно. А потом смаргивает сонливость. Он тянет уголок губ, ловит Стаха рукой, касается волос, но, опомнившись, руку роняет.

— Привет.

Тим подстреливает Стаха. Где-то глубоко внутри. Стах — смущенный растерявшийся мальчик. Он опускает взгляд.

— Привет…

V

Стах поднимается первым, садится там, на чердаке, на колени, и ждет с хитрой физиономией. Никак не может перестать улыбаться. Он хочет посмотреть, как Тим увидит луну, а луна увидит Тима. Тим поднимается — и видит Стаха.

— Окно, Тиша. Окно.

— Чего?..

Стах указывает себе за спину большим пальцем, обернувшись на окно — и проверяя, луна на месте или как.

Луна на месте.

Когда Стах поворачивается снова к Тиму — тот очарованный и притихший.

Стах расплывается в улыбке, ждет вежливо, когда Тим проникнется моментом, и тянет ему руку.

Чердак почти пустой, если не считать пары коробок и старого сундука-чемодана — просто какое-то пиратское сокровище… На полу лежит сантиметровый слой пыли, под потолком-треугольником — много паутины.

Пока Стах роется в коробках, Тим собирает с окна крылья бабочек и мотыльков. А с потолка срывает, словно яблоко, кое-что еще. Он опускается рядом со Стахом и кладет перед ним свои хрупкие находки. Странное «яблоко» интересует Стаха больше всего.

— Что это?

— Осиное гнездо, кажется…

— Такое маленькое?

Оно серое, тонкое и сухое.

Стах трогает и говорит:

— Похоже на бумагу.

— А тут чего?.. — Тим заглядывает в чемодан.

— Куча всяких книжек. Еще детские игрушки, тряпки…

— Тряпки?

— Ну, одежда.

Тим усаживается удобней. Они перебирают в свете луны старые вещи и книги. На ощупь все такое, словно уже покрылось песком времени.

Луна неторопливо, неохотно отлипает от окна, отдавая место слабым сумеркам.

— А здесь есть какой-то свет? — спрашивает Тим.

Стах поднимает голову — ищет взглядом провода.

— Да, вроде есть… Только я не знаю, найдем ли лампочку…

— Можно поискать в гостиной…

— Но после кухни. Иначе с голода сожру тебя.

Тим опускает голову.

— Дурак.

VI

За окном светлеет. На часах — полтретьего. Стах с Тимом, отряхнувшись и смыв с рук пыль, готовят горячие бутерброды.

Потом они уходят на крыльцо — слушать сверчков, нестройный лай собак и тишину. Они садятся на террасе. Открывают дверь, но оставляют тонкий тюль, чтобы не налетели комары. Не включают света.

Тим зябко ежится.

— Принести тебе плед?

Стах срывается с места раньше, чем слышит ответ. А потом, когда приходит, роняет плед Тиму на плечи и снова садится рядом. Тим замирает ненадолго, стягивая плед ниже, кутается, поднимает взгляд — на Стаха.

— Тебе не холодно?..

— Да нет, порядок.

Стах покрывается мурашками — и сам ловит себя на лжи. И усмехается, и убеждает:

— Серьезно.

Улыбка Тима становится слабее и грустней. Он говорит:

— Спасибо.

И не прижимается плечом.

VII

Потом пустеет тарелка с чашками. Стах прибирает, моет руки — и отчаливает на чердак. Тим вроде порывается за ним, но застывает на пороге, потому что не позвали.

В комнату он возвращается один.

Долго крутится в постели.

Потом он поднимается, отыскивает брелок — и забирает его с собой под одеяло.

Луна слабо загорается, осветив бликом только темные глаза. Но Тим быстро запирает свет за веками, а потом прячет его в ладони, сжав кулак.

I

Стах завалился ночью на диване, где лежал его плед, Тимова толстовка и книга с закладкой. Закладка — тетрадный лист. С Тимовой вязью. И написано что-то царапучее и горькое.

У Стаха — дрогнувшая рука, дрогнувшая душа. Это физически. Там на обратной стороне что-то еще… Но Стах боится — прочитать.

Он складывает лист обратно, прячет книгу под подушку. И долго не может уснуть, с колотящимся сердцем, с загоревшимся лицом. Зажмуривается и тычется носом в толстовку, которая почти не пахнет севером, только стиральным порошком и чужим домом.

II

На следующий день у Стаха — суета. Ему надо срочно на чердаке прибраться. Чтобы не думать. Ни про какое «море». У него чувство — колюще-режущее. И просящее.

Он смахивает пыль и паутину. Потом начисто моет, без швабры.

Когда он вниз спускается, бабушка рада — и встречает его с улыбкой.

— Ожил?

— Чердак убрал. Деда в магазин со мной не съездит? Где он, кстати?

— В гараже. Вы не состыковались утром.

— А гараж где?

Бабушке смешно — со Стаха. Это его почти стыдит.

— Ладно, — говорит, — я сам найду.

А потом он выходит, а дом — красный. Хороший такой дом… весь в солнечных лучах. Стах долго всматривается в него, заглядывая в окна с белыми сетками рам.

III

Потом Стах надолго зависает в гараже. Гараж потихоньку начинает тикать. Стах на это усмехается.

— Ну что, закончил? — спрашивает дедушка.

— С чем именно? Я тут чердак прибрал. Не съездим в магазин?

— Зачем?

— Мне нужен матрац. Ну и ковер еще.

— Какой ковер? — умоляет дедушка.

— Красный.

— Спасибо, что не летающий. Ты там поселиться хочешь?

— Да.

Дедушка на Стаха смотрит задумчиво, подперев щеку рукой.

— Там не холодно?

— Так лето…

Дедушка вздыхает:

— Ладно. После обеда.

IV

Стах в кухню прилетает ровно в обед — и обжигается об Тима, как впервые. Потом вычеркивает Тима из пространства с его «морем». Не смотрит.

— Сташа, садись поешь.

— Потом. Ты пообедал? Едем?

— Стах, обожди. Бабушка тебе сказала: сядь поешь.

— Не голоден. Так что?

Дедушка указывает Стаху жестом — на стул. Стах падает — и неохотно, и со вздохом. Соглашается на тарелку супа. Торопливо ест.

— Сташа… ты бы жевал хотя бы… — говорит бабушка.

Стах ответственно кивает — и честно пытается первые две ложки. Но в тарелке остается почти один бульон.

— Ну все, идем?

Стах, на ходу закинув посуду в раковину, спешит в коридор. И с опозданием, уже обувшись, вспоминает, что на обед был борщ — и он даже не проверил, что ел Тим.

— Деда, — спрашивает Стах уже в сенях, — а Тим ел?

— А ты у него сам не спросишь? Мог бы позвать с собой.

Стах не мог бы — и не отвечает.

Дедушка добавляет:

— Тоня перевела его на каши. У него какая-то диета.

Стах усмехается. Потом ждет — нападки. Не дожидается и спрашивает:

— Не пошутишь?

— О чем?

— Тим — как девочка. На диете.

— Тоня сказала, что он пару дней ходил серо-зеленый. Я бы с этим не шутил.

Стаха осаждают — он смолкает. Прячет в карманы бриджей руки. Но не знает, чем отбиться. Кроме того, что Тим еще пишет стихи.

Стах раньше сочинял, но смешные и язвительные, а не вот такое…

V

Когда Стах выходит из машины, Тим ковыряется в саду — с бабушкой, в клумбах… Стаху кажется, что Тим специально именно сегодня. Мог бы еще написать себе на лбу: «Голубой — мой цвет». Стах Тима хочет как-нибудь задеть за все, чем Тим его с ночи задевает.

Стах захлопывает дверцу за собой. Дедушка кидает ему ключи — в руки. И говорит:

— Занесешь потом.

— Ты не поможешь донести?

— А друг тебе на что? Я и так твои покупки клал в машину. У меня спина больная, между прочим.

Стах смотрит в сторону клумб. Потом на дедушку. Затем многозначительно кивает на Тима, мол, он вообще цветы сажает — и тут не помощник.

— Что? — дедушка усмехается. — С таким усердием привез — и разонравился?

Стах запинается. И загорается до кончиков ушей. Потом доходит, в каком смысле «разонравился». Как человек, как друг. Стах всматривается в дедушку, но тот качает головой и вздыхает.

Снова становится тоскливо. Снова «море» какое-то разводится. Тимово дурацкое. Кранты.

Стах подходит к клумбам — неохотно. Смотрит на Тима — свысока. Когда тот поднимает взгляд — отводит свой. И, отвернувшись, глухо говорит куда-то в сторону:

— Мы там привезли… Надо разобрать. Поможешь?

Тим слабо кивает. Долго возится, пока снимает перчатки, все кладет на место. Помогает занести сначала матрац, потом ковер.

Стах под его пристальным вниманием разворачивает красный рулон на полу, затаскивает сверху свою новую «кровать» и падает на нее, заложив руки за голову. Смотрит в потолок. Через балки просачивается прозрачный солнечный луч.

Тим спрашивает чуть слышно, провернув часы вокруг запястья.

— Переезжаешь?..

Стах садится. Смотрит на Тима — как стоит поникший.

— А ты — нет?

— Что?

— Я думал: ты со мной.

— А…

Стах хочет расцепить — беспокойные руки, взять Тима за пальцы, усадить с собой. Но только хочет, только смотрит — ничего не может.

Потом прячет взгляд и говорит:

— Надо вещи все перенести…

VI

Но перенести надо куда-то. Так что, пока Тим собирает одежду, Стах захватывает блокнот с ручкой — и уносится обратно на чердак.

Потом из чердака — в гостиную. За рулеткой.

Потом обратно на чердак — чтобы прикинуть, куда ставить, и померить.

Потом он выносит доски из кладовки в сени и, разложив на полу, их тоже меряет.

— Арис, что ты делаешь?

— Шкаф хочу.

— Из досок?..

Стах усмехается. И смотрит на Тима — недоуменно.

— Тиша, садовод ты мой, из чего, думаешь, делают шкафы?

— Нет, просто…

Дальше у Тима — сложности.

А у Стаха — цель. Они не сходятся, расходятся — Стах выносит доски на крыльцо, а Тим застывает в сенях.

VII

Тим опоминается, только когда змейка крови щекочет ему руку. Он пугается — и скрывается в ванной, чтобы смыть.

Кровь долго течет. Тим мучается, что теперь, кажется, везде все сильно пахнет кровью и смотрит на свое запястье с каким-то грустным отвращением. Оно совсем плохое — и на нем уже не красные полоски, а одна сплошная язва. Тим бы попросил какой-то бинт, чтобы перевязать, но беспокоится, что кто-нибудь узнает.

Поэтому он долго ждет, что перестанет течь, пока рука не краснеет от холодной воды. Потом он долго ждет, что все покроется сукровицей и высохнет. Сукровица проступает желтым полупрозрачным бисером, а засыхая, собирается кристаллами.

Тиму не нравится. И хочется ее сковырять. Или чем-то перекрыть. Чтобы на нем не было такого мерзкого. Он злится — что есть. Прячет часы в своих вещах, потом пытается надеть толстовку, но запястье цепляется за ткань. Тим морщится. Потом бессильно оседает на корточки, обняв себя руками, — и очень хочет расплакаться.

VIII

Тим садится на ступенях террасы. Смотрит сквозь развевающийся тюль, как Стах распиливает доски. И хочет попросить его: «Не перевяжешь руку?». Чтобы как раньше. Белый приятный бинт с запахом лекарств и аккуратным маленьким узелком, а не то, что у него под рукавом…

Но Тим сомневается, что можно и что Стах не начнет — ругаться или язвить. Стах сегодня целый день какой-то боевой — и задевает. У Тима еще запястье совсем ужасно выглядит. Стах увидит — и ему тоже станет не по себе, что Тим такое делает и что такое на его руке.

Он и так на Тима не смотрит. Это почти демонстративно. Как будто Тима нет в пространстве. А Тиму страшно навязаться — и получить отказ. Поэтому он наблюдает за Стахом издалека, на безопасном расстоянии.

Потом Тим утешается словами Маришки о том, что Стах «просто чем-то занимается». Он же позвал с собой на чердак…

Тим скользит вниз со ступеней — и проникает через тюль. И спрашивает:

— Арис, можно помочь?

— Да. Подержишь доску? Неудобно так пилить.

Стах пилит доски, положив их на скамейку одним краем. Придерживает низ ногой. Доска у него все равно немного ходит, но он умудрился уже несколько распилить.

Тим кладет руки на доску, прижимает ее, и Стах вдруг усмехается.

— Тебе не жарко так? На улице плюс двадцать семь.

— Нет, я просто…

Тим не знает, как ему сказать.

— Я просто подержу немного, ладно?

— Ладно.

Стах допиливает доски. И Тим правда помогает, только ему кажется, что у него в ладони застряла заноза, потому что больно. Он смотрит, а она залезла глубоко под кожу. И почти не видно хвостик.

Стах замечает, что Тим завис и навис сверху тенью.

— Ты чего?

— Занозу посадил.

— Да, я тоже. Надо будет доски потом зашкурить. Я свою быстро вытащил. Дай посмотреть.

Тим садится рядом со Стахом на корточки.

И когда тянет руку, у него чуть задирается рукав — и Стах, пропустив взглядом занозу, поднимает ткань. А она прилипла — и Стах ее отдирает от раны. Тим подмяукивает от боли — и кривит лицо. Потом следит за Стахом и шепчет:

— Нет, Арис, только не ругайся…

Стах поднимает взгляд. Непроницаемый.

— Тим, зачем?

Стах Тима больше не называет «Тишей». Когда он так — без «ш», Тиму хочется реветь, как будто все разрушилось.

У Тима хрипнет голос, и он пытается объяснить:

— Ну я не специально… Я не замечаю.

— Как ты не замечаешь? Если больно.

— Это потом… Прости.

Стах тяжело вздыхает. Поднимается и бросает Тиму, не глядя на него:

— Идем.

IX

Стах моет руки, как хирург перед операцией. Только потом усаживается за стол и берется за перекись. Льет Тиму на руку. Все пенится, шипит и щиплет, но в этот раз Тим знает заранее, что будет больно, и не стонет.

Стах сосредоточенно промакивает ватой, потом льет снова — и снова промакивает.

— Тебе не мерзко? — спрашивает Тим.

Стах цокает — и ничего не отвечает. Осторожно мажет заживляющей мазью. Но спрашивает все равно:

— Не больно?

— Ну пускай…

— Тим.

— Я потерплю…

— Ладно, я скоро. Потом перевяжу.

Стах обматывает бинт — приятный белый, пахнущий лекарствами. Потом завязывает — аккуратный узелок. Удерживает Тима за руку — и все еще не поднимает взгляд. Тим слабо сжимает пальцы.

— Спасибо.

— Не за что. Мог бы и раньше попросить. А не прятать.

— Думал, будешь ругаться…

— Нет.

— Ладно…

— Показывай лучше свою занозу, тридцать три несчастья.

Стах смотрит, что у Тима на ладони. А заноза глубоко — и ее не вытянуть так просто.

— Подожди, я попрошу у дедушки пинцет. У него есть такой маленький для часов.

Стах подрывается с места — со всей своей суетой, которая никак не прекратится. Тим медленно стягивает с себя толстовку, вешает на стул и обнимает бинт пальцами. Когда такой бинт, а не какая-нибудь гадкая рана, Тиму больше нравится, даже сам Тим себе больше нравится.

Потому что Стах позаботился и сделал Тима лучше.

Только теперь Тим виноватый и грустный.

Стах возвращается с пинцетом и сбившимся дыханием. Ловко поддевает занозу — и аккуратно вытягивает за хвост. Смотрит на нее — на свету. Кладет Тиму на ладонь — иголочкой. И обещает:

— Будешь жить.

Усмехается. Поднимает взгляд. Тим ловит Стаха за руку и ласково улыбается ему за то, что он такой хороший и все поправил.

Стах теряется, и прячется, и вырывается, и говорит:

— Мне надо вернуть. Я сказал, что на минуту взял.

Больше Стах к Тиму не возвращается.

X

После ужина, с которым Стах расправился быстрее всех, Тим смотрит на Антонину Петровну беспомощно. Стах только появился, вернулся — и опять…

Василий Степанович усмехается:

— Бросил тебя ученый увлеченный?

Тим тяжело молчит. Потом где-то наверху начинает стучать молоток. Тим ставит локоть на стол и закрывает уставшие глаза рукой.

А Василий Степанович продолжает:

— Он вроде собирался в лицей куда-то поступать? Я и вижу, что готовится усердно…

Тим расстраивается — и отодвигает от себя тарелку.

— Извините…

XI

Тим застелил новую «кровать», принес ночник, протянул удлинитель, включил и разбросал слишком бледные окна вокруг. Поставил стул и принес вещи. Вещи лежат и ждут, когда Стах закончит — собирать свой «шкаф». Ну «шкаф», конечно, громко сказано. Это больше стеллаж. Каркас. Нагие полки.

— Арис, ты не устал?..

— Я почти закончил.

XII

На часах — полвторого. Стах положил вещи, теперь сам ложится на постель — и любуется издалека на результат. Тим, сев на матраце, вытаскивает из его волос опилку, приглаживает непослушные пряди.

Хвалит сонным голосом:

— Вышло вроде хорошо…

Стах довольно тянется, почти поймав Тима за руку, и оглядывается вокруг. А потом он замирает — и выдает:

— Блин, нет карниза…

Он порывом подлетает с места — и спускается вниз. Тим пребывает в безнадежной апатии буквально несколько секунд, пока не видит Стаха — опять с рулеткой.

Тим закрывает лицо руками — и падает на спину.

XIII

«Арис, может, утром?» не сработало. Теперь Тим лежит на боку и смотрит в точку перед собой уставшими глазами, а Стах носится очень довольный, потому что он видел карниз в горенке — и готовый. Тим рад, что готовый — и Стах не будет ничего пилить и шкурить.

Тим наблюдает, как Стах забивает гвозди. Тот замечает.

— Что, я тебя достал уже?

Безмерно.

— Нет, Арис… Просто давай ты уже ляжешь, ладно?

— Ладно. Только повешу штору и схожу в душ.

— Давай я сам повешу, а ты сходишь?

— А ты знаешь где?

— Да, я найду…

— По рукам. Я быстро.

— Хорошо…

XIV

Тим спускается за шторой в гостиную, находит — и, обняв, уносит. Он спит на ходу — и спотыкается об порог. Ушибает пальцы на ноге. Садится на корточки — со всей сегодняшней болью и собирается больше не вставать. Может, никогда. Вот здесь остаться.

Но потом боль проходит — и Тим находит в себе силы дойти до чердака, влезть на лестницу — и даже сообразить, как все повесить… Тим молится, чтобы Стах не заметил, что Тим просто перекинул штору через карниз, ничем не закрепив…

XV

Стах выходит из душа. Долго таскается туда-сюда. Потом он спрашивает:

— Ты не хочешь есть?

Тим молчит, уткнувшись носом в подушку, и Стах уходит — полуночничать в гордом одиночестве. Потом он вспоминает, что так и не принес красный плед — под красный ковер. И заходит в гостиную.

Там лежит книга. С запиской.

Жжет Стаха. Целый день. Хуже всего было, когда Стах Тиму руку перевязывал…

Стах собирается ее спрятать в комнате, чтобы никто, как он, не прочитал, даже случайно. Кладет там. И не трогает, не заглядывает внутрь.

Возвращается назад. Смотрит, как ложатся окна — под крышей. Режутся на части балками. Стах под светом этих окон ложится набок, спиной — к Тиму. Устраивает руки под подушкой.

Рассматривает полумрак чердака глазами, полными песка и усталости — со всех вычищенных углов. И знает, что синие глаза — делают то же самое, хотя притворялись закрытыми.

Стах все еще не представляет, что говорить ему, как реагировать. Если так — много. Со всеми строками — под кожей. Со всей памятью.

Он пытается восстановить Тима для себя. Тима, который стоит в кабинете Соколова, сцепив руки. Тима, у которого сломалась молния на куртке, потекла носом кровь, потерялись ключи… Но он может вспомнить только Тима, который блестит обсидианом глаз, тянет ремень из брюк и выгибается — под ним.

Он думал, что сгорит со стыда, но этого не случилось. Он думал, что будет жалеть, но этого не случилось. Он очень много думал перед тем, как все произошло. Теперь у него мыслей нет. Вакуум. Попытка принять — без осознания. Тишина. Молчание.

Стах прислушивается к Тиму и все ждет, что он очень расстроится. Расплачется или еще как-то подаст знак, чтобы был повод — разозлиться на него или вернуть обратно желание спасти от всего мира. Чтобы было чувство — хоть какое-то, кроме этого — сквозящего, саднящего, невыносимого. Но со стороны Тима — тоже молчание.

На чердаке прохладно, и Стах думает, что Тим, наверное, мерзнет. Обернувшись, Стах уставляется на темный затылок. Из-под одеяла торчит только макушка. Ни полоски белой шеи, ни одного позвонка — не видно. Стах перекладывается ближе. Залезает к Тиму под одеяло, как погружается под воду, — задержав дыхание. Обнимает его со спины.

Замерзший Тим сжимается вокруг его руки — как вокруг единственного источника тепла, обнимает ее своими — обеими. Стах не знает, удобно ли ему так, но Тим больше совсем не шевелится.

Стах выдыхает — и начинает дышать, пропитываясь запахом севера. Касается носом — ворота Тимовой футболки. И на виду теперь белая шея. Тим покрывается мурашками — на дыхание. И его кожа от этих мурашек как будто вибрация — от звука. Точно — как у тугой задрожавшей струны.

Спасательного круга больше нет. И запасного плана. Приходится держаться Тима. Можно касаться его бока — в белой рубашке. Она не по фигуре, Стах сжимает ткань, потом — касается кожи. Он уводит ладонь за спину. Тим как будто тянется. Еще на шаг ближе.

Потом склоняет голову. Обнимает одной рукой, удерживает другой. Пытается заверить:

«Все хорошо».

Это не так. И Стах прикусывает мягкие податливые губы. Чтобы они не лгали.

Стах хочет закусать — белую шею, запнувшись на вдохе и выдохе. Но сжимает зубы. А потом сглатывает горечь и целует Тима в позвонок.

И Тим сжимается еще сильнее.

XVI

I

Тим садится в кровати ранним утром и зябко ежится. Сегодня он не прячется в «домик» под одеяло. Воздух медленно нагревается, холодно только Тиму. Как будто он насквозь промерз, до самых костей и глубже.

Тим сидит, сложив перед собой худые руки и гладит пальцами бинт. Сначала совсем без мысли. А потом вдруг — слезятся глаза.

Потому что Стах Тима чинит и делает лучше. А Тим — он все ломает.

Тим вытирает щеку — поспешно и с какой-то злостью на себя. Он падает в кровать. И ему хочется себя стереть, как карандашный набросок с листа. Только Тим не набросок, а чернильная клякса, впитавшаяся в бумагу. Такое никак не поправить. Даже если лезвием соскребать…

II

Стах зовет Тима за целый день всего раз — чтобы поднять наверх стол. Стах подает его снизу, а Тим вытягивает наверх. Потом Стах долго суетится, обустраивая себе рабочее место, и тут же о нем забывает. А Тим понадеялся, что Стах вспомнил про лицей…

Но Стах сбегает в гараж, куда Тим не решается заходить.

III

Оставшись в одиночестве, Тим складывает Стаху самолеты, как складывал с ним вместе в комнате, когда Стах пришел мириться и позвал с собой в Питер…

Тим мягко улыбается, когда вспоминает, и запускает самый непутевый самолет — в мертвую петлю. Самолет делает петлю — и падает.

Тим поднимает его и протирает ему крылья, как будто они испачкалась, очень осторожно. А затем долго всматривается вверх, запрокинув голову.

Тим прикладывает самолет к груди и подходит к лестнице. Но, усевшись возле нее на коленях, замирает. Он мучается и заранее стесняется попросить у Антонины Петровны нитку.

Потом долго ковыряет задумчиво бинт. А потом вытягивает из бинта много маленьких коротких ниточек.

Тим из них делает одну хрупкую. Она несколько раз рвется у него в руках. Но, изловчившись, он все-таки с ней справляется. Потом прокалывает в самолете дырочку тонким полым носиком автоматического карандаша Стаха.

Тим тянет стул к матрацу, чтобы если что — мягко упасть. И вешает на балку маленький бумажный истребитель. Потом Тим падает, как будто так было задумано, и лежит, глядя на самолет, успокоенно.

Так и должно быть.

IV

Вечером Стах приходит в комнату и видит Тима — в самолетах и с журавликами. Тим — спит в бумаге, намотав на порезанный палец бумажную ленту с темным пятном.

У Стаха — острый приступ боли, как наводнения, и он сбегает вниз с колотящимся сердцем, с покрасневшим лицом.

Потом он находит пластырь с пятого раза, не помня даже собственного имени. И берет моток прозрачной лески. А затем он трусит подняться. Со всеми своими чувствами. И вода никак не хочет отхлынуть, и лицо все такое же красное, и сердце, как раньше, колотит, и Тим — все такой же пронзительно, непростительно Тим…

V

Тим не находит Стаха, проснувшись ночью. За окном совсем темно, над Тимом висит белый призрак истребителя. Тим шелестит бумагой, словно листьями, когда садится в постели.

— Арис?..

Тим заворачивается в красный плед, как в волшебный плащ с капюшоном, и спускается вниз. Он хочет зайти в дом, но замечает Стаха на террасе. Шлепает босыми замерзшими ногами по остывшему полу. Садится рядом.

Долго на Стаха смотрит. А потом тянет ему что-то, зажав в ладонях. Это что-то — бумажная роза.

Как символ мира. И еще чего-то доброго хорошего. Как просьба повернуть все вспять. Как просьба попытаться снова.

Стах усмехается. И вдруг бьет Тима словом — и наотмашь:

— Я не ты.

Чтобы хотеть розы. Чтобы реветь и говорить о чувствах.

И еще по многим пунктам он не Тим. Как будто они действительно повернули вспять — и вот Стах бесится, что Тим сказал про себя «гей» его однокласснице…

А перед вечеринкой…

«Это приятно?» — спрашивает Тим и берет Стаха за руку, а тот зажмуривается, не зная, куда деться.

«Это?» — Тим касается губами горящей щеки, обжигается.

И вдруг Стах валится на корточки и закрывается руками. И Тим чувствует себя преступником, предателем. И пугается так сильно,

и забывает так неминуемо — после.

А вот Стах бежит по пляжу со словами, что он, Стах, — ни за что, не такой, ну пожалуйста.

Они падают на песок.

Тим сжимает розу в кулак — как упавшего Стаха.

И Стах Тима хватает за руку, как будто Тим покалечил — его. Хватает больно, до побелевших пальцев. Тим вздрагивает, застывает и смотрит на него — взвинченного и замученного.

Звонко о ступени ударяется катушка с леской… и исчезает за тюлем.

Тим ослабляет руку — не удерживает больше розу. Стах ослабляет тоже.

Тим шепчет:

— Прости меня.

Стах усмехается:

— За что?

— За розу…

И вдруг Стах сначала смеется, а потом закрывается рукой и плачет, как ребенок. Как Тим, забившийся в шкаф, как Тим со своим дурацким «Ты знаешь, что нравишься мне, — и все равно».

Стах срывается с места и выбегает в темноту.

Тим уносится за ним.

На ступени остается оброненный пластырь.

I

Тим бежит за Стахом босиком по ледяной мокрой траве. Ловит его почти на ощупь, падает с ним — в росу. Стах пытается отпихнуть и борется с ним, как с чужим, обороняется — как Тим, когда Стах ворвался в кладовку — отпереть, обнять, утешить.

И Тим шепчет:

— Ну все, все, все…

Пока Стах не застывает у него в руках, всхлипывая громко и надсадно.

Тим обнимает его, прижимает ближе, положив руку ему на затылок. И честно пытается не расплакаться тоже.

И исступленно извиняется:

— Прости меня. Прости, пожалуйста. Прости.

II

Успокоившись, Стах садится на земле. Весь сырой. Пристыженный. Взъерошенный. Бестолковый. Хмуро пялится в темноту. Где-то на ухо ему стрекочет целый оркестр сверчков.

Стах Тиму строго говорит:

— Дурак.

Тим сидит поникший по-турецки рядом. И мяукает, протянув Стаху какой-то некузявый комок:

— Бумажка намокла… С пальца…

Стах усмехается. Потом, не удержавшись, на остатках минувшей истерики смеется. Тим снова тянется и обнимает. Прижимается носом, потом хочет губами — но опускает вниз голову.

Стах тянется — закрыв глаза. С ужасным стуком в ушах. И находит — губами. Солеными — соленое, горчащее, горячее.

Поцелуй тоже получается мокрый.

Сверчки больше не над ухом. Весь мир — тишина. Мир — молчание.

III

Стах собирает розу, разглаживает лепестки, долго держит в руках. Тим находит катушку, а Стах, обернувшись, застывает, глядя на его порезанный палец. Поднимает пластырь со ступени, пытается отряхнуть — одной рукой.

— Там чистый внутри, — говорит, словно пытается оправдаться.

Тим кивает, вытирает ладонь о маленький участок одежды, который остался сухим, и забирает у Стаха розу. На время.

— Ничего…

Стах снимает защитную пленку с клейкой части и обнимает пластырем Тимов палец. Приглаживает.

— Повесим, хочешь? — спрашивает Тим про леску для самолетов. — С ними лучше. Уютнее… Везде висели, а здесь пусто…

Стах отбивается усмешкой:

— Прикипел?

Тим опускает голову и соглашается. Поднимает взгляд, смотрит снизу вверх. Стах выше на ступень. Теперь он говорит, примирительно, почти высокомерно, вредничая, Тима целуя в лоб:

— Вот так должно быть. Это потому, что я младше. А так был бы выше.

Тим тянет уголок губ и спрашивает осторожно, тихо:

— Арис, ты комплексуешь?

Стах зависает с какой-то нехорошей усмешкой.

— Как там было написано в туалете питерского «Чердака»? Когда у меня плохое настроение, я вспоминаю, что у меня большой член, и мне сразу становится лучше.

Тим долго молчит. Потом грустно тянет уголок губ:

— Это почти низко, Арис…

Стах молчит. Потом серьезнеет. Потом сознается:

— Хочу сделать тебе больно.

— Может, поделом…

«Я иногда думаю, что не заслужил и размечтался…»

Стах усмехается — с надрывом. Качает головой — отрицательно. И поднимается.

Тим остается с мыслью, что они стояли со Стахом на лестнице — и никто об этом не вспомнил. Даже на подсознательном уровне.

IV

Стах спускается с чердака, как только поднимается Тим. Это простреливает Тима.

А потом Стах приносит коробку. И складывает в нее, освобождая постель, бумажных Тимовых птиц, самолеты. Розу. Последней. Уже не калеча.

Сотня выстрелов — и все в упор.

Тим смотрит на это молча, пытаясь сглотнуть ком, вставший в горле. Но ком застрял, разорвался, впился осколками.

Стах не поднимает взгляд на Тима, но берет в руки маленького журавля. Прокалывает ему спинку, продевает леску и, протащив с грохотом стол по полу, подвешивает под потолком.

Потом отодвигает стол обратно. Кладет на него коробку. Выкладывает свою розу — рядом с птицей.

И долго стоит без движения.

Тим боится его потревожить и просто ждет. Чего-нибудь. Напряженно, застывши.

Стах сходит с места — и молча слезает вниз.

V

Когда он возвращается к Тиму в постель, горят в полумраке рыжие окна. Стах переодетый и умытый, забирается на матрац — к Тиму, который тоже теперь теплый и сухой. Стах сворачивается возле него клубком, хватается за него, присваивая в пространстве.

Тим обнимает в ответ, укрывает одеялом, устраивает удобней. Гладит Стаха по голове.

Стах долго лежит в тишине. Потом просит:

— Потерпи меня, Тиша. Это первый и последний раз.

У Стаха под щекой запинается глупое воробьиное сердце, как будто сбивчиво тряхнув крылом. Тим прижимает Стаха ближе и мурчит:

— Я не терплю. Я по тебе очень скучал и хочу о тебе позаботиться. Чтобы стало немного полегче…

Тим целует Стаха в макушку. Стах усмехается и говорит:

— Заразная плакса.

— Дурак.

Стах сжимает Тима и выдыхает.

Вдыхает север. Приятный, пряный север, пропахший летом и росой.

I

Стах просыпается от того, что за окном вся улица чирикает, и от того, что Тим прижался сбоку как родной. Словно до этого он был чужим. Тим не спит: перебирает пальцами под ребрами, перекинув через Стаха руку.

А Стах никогда — вот так. Чтобы до того, как открыть глаза и осознать себя, прежде всего очнуться от ощущения, что кто-то лезет — и под кожу. Может, в душу. Сбивая пульс.

И Стах бы дернулся, как от испуга, но это не испуг…

— Тим…

Тим застывает, потом снимает со Стаха руку. Это еще хуже — когда снимает. Стах успевает перехватить его ускользающие пальцы. Лежит, сжимая их, пытается привыкнуть к тому, что везде свет.

— А сколько времени?

— Девять где-то…

Стах ощущает девять часов — всем телом. Ему нельзя так поздно просыпаться. Потом голова тяжелая.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Тим — после вчерашнего.

Стах, прислушиваясь к себе, усмехается:

— Как будто придавили бетонной плитой…

И нечаянно переломали.

Стах садится, чтобы проверить, как он — целый или по частям? Но Стах — целый. Тянется. Но, потянувшись и вправляя себе кости, падает обратно — и почти на Тима. Тот сразу забирает в плен приятно прохладных рук, целует в висок и спрашивает шепотом:

— Будешь завтракать? Я принесу.

Стах молчит и думает, что есть не хочется. И вообще как-то мутит: жаворонком быть хреново. И, переспав свои положенные восемь часов, он не выспавшийся, а разбитый.

— Ладно…

II

Стах спускается чуть позже Тима, належавшись в тишине без дела аж минуты две. Идет в ванную. Усмехается мысли, что Тим вернется, не найдет, расстроится.

Собирается его задеть. Своим ненахождением — там, своим появлением — после. Подловить.

Но Стах выходит из ванной, а Тим еще в кухне. В кухне он, кажется, один. Стах обходит дом по кругу и заглядывает с другой стороны. Да, правда никого…

И Стах спрашивает Тима:

— А где все?

Тим вздрагивает. Стах усмехается.

— Что ты такой пугливый?

Тим, наверное, не знает, что ответить. Стах смотрит на него — и с расстояния. Прячет руки в карманы бриджей. Стоит одновременно и повинный, и надменный. Тим грустно тянет уголок губ и поворачивается спиной.

Тим свой, домашний. У Стаха в кухне. Ну почти у Стаха. И готовит ему завтрак.

Стах может Тима захватить. Сделать с ним что-нибудь. Сейчас. Прижать к себе. Пока они совсем одни.

А он стоит — и как дурак. Не может — со спины, не вспоминая, почему нельзя набрасываться на Тима, когда тот не ждет.

Стах падает на стул — как гость. Но разваливается, конечно, как хозяин. Следит за Тимом. С какой-то мыслью… которая не вяжется со Стахом — внешне.

«Я не разлюбил тебя».

Он повторяет про себя: «Не разлюбил».

И еще хочет добавить: «Все как раньше», но вот этого, этого не получается.

Он пытается восстановить — разбитую иллюзию. Мальчика Тима, сидящего в библиотеке, улыбчивого — с конфетой, в опилках от скворечника и в газетах. Влюбленного в книги. Смущенного. Осторожного.

Потом пытается — в постели, но не может. Не может вдруг. Сейчас. Когда Тим — дом. Когда Тим делает завтрак, ставит на стол и, улыбаясь — дерзкой позе, приглаживает взъерошенного со сна Стаха, уменьшает — до робости. И Стах сдувается под ласковой рукой, садится приличным приструненным человеком.

Говорит спокойное, не вызывающее:

— Спасибо.

Тим кивает и садится рядом. И Стах смотрит на него, чтобы узнать, вернуть его себе. Кладет руку на стол ладонью вверх — в знак примирения и дружбы. Тим теряется и поднимает взгляд — уточняя. Стах отвечает Тиму бровями, изгибая их со значением.

Тиму смешно. Он улыбается и опускает голову. Укладывает свою руку. Пальцы сжимаются в неуклюжий замок — с двух сторон. Царапучие Тимовы ногти — почти вонзаются в самое основание первых фаланг.

— Тиша, что ты ногти не стрижешь?

— А… я забыл.

— А я думал: ты отращиваешь, как девчонка.

— Нет.

— Уверен?

Тим молчит и смотрит на него как-то задумчиво.

— Вредничаешь?

Тим ранит Стаха, хотя собирался Тима — Стах. Вчера Стах дал ему признание — оружием. Или щитом. Теперь Тим знает, что Стаху хочется язвить. И, ожидая, отбивается. Выходит у него как-то по-пацифистски.

Стах первым разъединяет замок рук, пожимает плечами — уличенный. Отводит взгляд.

А за окном в самом разгаре — лето. Стах почти не выходил на улицу все это время. Выпал из жизни. Он не удивлен, просто… время пробежало мимо, а он даже не заметил.

— Ты погулять не хочешь? — спрашивает он у Тима.

— Можно.

III

Стах сидит на крыльце и смотрит, как Тим расшнуровывает кеды.

— Тебе не будет жарко?

— Ну… может. А мы надолго? У меня другого нет…

— Померяй что-нибудь мое.

Тим слабо морщится, как будто Стах ему предлагает все лето зубрить физику.

— Нет, Арис, мне не подойдет…

— С чего ты взял?

— У меня такая нога. Сложно покупать открытое и чтобы не болталось…

— А если на липучках?

— Ну… Не на всех.

Стах снимает свои сандалии, но Тим начинает заранее сопротивляться и канючить.

— Просто померь.

Тим, поломавшись еще для проформы, все-таки соглашается, но с таким видом, словно идея провальная. Примеряет. У Тима узкая ступня: и пальцы тоже вытянутые и узкие. Половиной повисают в воздухе. Тим недоволен.

— Ну?

Стаху смешно.

— Тиша, что ты такой длинный?

Тим бубнит, что:

— Не везде…

Стах хохочет. Тим почти кидает в него сандалей. Но Стах успевает поймать.

— Может, на рынок?

— Боже…

— Так а что ты будешь париться?

— Что, сейчас?

— А в чем проблема? Мы же хотели погулять.

Тим тяжело вздыхает.

— Вот Арис, я дойду, у меня вспотеют ноги, а тут придется что-то мерять…

— Ну и что?

Тим ничего не отвечает.

— Ну, можем дедушку попросить, чтобы довез.

— Еще кого-то напрягать…

— Я предлагаю тебе варианты, а ты нос воротишь.

Тим многозначительно смотрит на Стаха, потом воротит нос — и в сторону.

Хорошо так в профиль сел. Стах чуть не забыл, какой у Тима классный нос. И что этот нос еще немного его, Стаха. И теперь улыбается.

Тим опускает голову — и не знает, что делать, если варианты Стаха ему не по душе.

Стах хочет пошутить: «Ну погнали босиком?». А потом думает, что тут такие дороги… Можно и босиком.

— Ладно, — решает, — пойдем так.

— Куда?..

— В поля.

— Чего?

Стах прыскает. И тяжело вздыхает на Тима. Тот сникает и надевает свои кеды. Стах, спустившись с лестницы, вдруг собирается Тиму руку подавать, как барышне. А Тим даже соглашается — и Стах его вот так спускает. С очень хитрой мордой.

Тим замечает, что с хитрой.

— Ну Арис…

— Я пошутил…

— Насчет?..

Это слишком долго объяснять, и Стах не отвечает.

— Ну Арис…

— Тиша, «ты комплексуешь»?

— Что?

— Ну. Что ты длинный не везде.

Тим закрывается рукой — от Стаха. Потом поднимает взгляд — и пытается серьезно, но Стах опять выдал такую формулировку, пусть даже и процитировал…

Стах патетичным жестом пропускает Тима через калитку. Тот выходит.

Нет, с какой-то точки зрения Стах даже понимает. Если бы у него был маленький член, он бы, наверное, даже стеснялся. Но просто Тим… он такой Тим. Стах вот ему руку подал, а он даже не понял.

К тому же…

— Ты ведь не собирался с девушкой встречаться. Какая тебе разница?

— Ну… — Тим теряется и зависает. Потом, задумавшись, пытается Стаху что-то негромко объяснить: — Это не такой вопрос «Какая разница?»… Скорее… это вопрос ожидания, что ли? В смысле, я хочу сказать… — Тим снова зависает. — Я не столько комплексую, сколько знаю, что редко вписываюсь в чужие ожидания… Это не связано с тем, девушка или парень.

— Ты просто так преподнес в «Чердаке»…

Тим смущается и улыбается. Потом долго думает, как объяснить. Потом почти обжигает ухо полушепотом:

— Ну… шутка, кажется, уместнее, чем «Арис, к слову говоря, у меня маленький член».

Стах начинает хохотать.

— Тиша…

Это что, было предупреждение?..

Тим опускает голову. И добавляет:

— Мне Мари сказала, что ей не важно по длине, потому что она все равно так глубоко не чувствует… В смысле, чувствует только в начале, потом ничего…

Стах хотел подначить Тима. А теперь идет с красными ушами.

— Посвятила тебя в тайны женской физиологии?

Тим затихает.

Это не ревность. Это что-то от нее в сухом остатке. Но Тим чувствует все равно и, как может, старается нейтрализовать:

— Арис, тебе станет легче, если я скажу, что девяносто процентов времени я говорил только о тебе?

Стах усмехается.

— И что ты говорил? Что я гомофоб и не даю?

Тим замолкает. Он идет со Стахом — вдоль сельской дороги, чтобы просто куда-нибудь выйти.

Стах проверяет, по какой причине он молчит. А Тим поглядывает — вопросительно, почти обеспокоенно. Как будто Стах болеет — и его надо лечить. Стаха лечить не надо.

Он отворачивается.

— Что ты так смотришь? — спрашивает он. — Я не при смерти.

— Нет, я не…

— А что?

Тим долго идет тихо, сдирает нитки с бинта. «Бережет» Стаха от какой-то страшной информации, похоже. Стах усмехается.

Тим долго грузит информацию. Видимо, сразу все словари — толковые, синонимов, антонимов…

— Арис, слушай…

Сзади раздается громкое звяканье, перебивает Тима.

— Эй, пешеходы! Дорогу!

Едет на велике блондинистый загорелый мальчишка постарше. А за ним еще один, помладше, с шапкой пружинистых пшеничных кудряшек, торопится, аж весь взмок.

Стах с Тимом отшатываются в разные стороны. Один проезжает между ними — разрезает жаркий воздух, второй за ним — стрелой. И они оборачиваются самодовольно несколько раз.

Младший кричит:

— Городские! — и как будто недовольно, свысока. — Еще и питерцы, небось?

— А вы сельские, походу? Потому что грамотно, вообще-то, «петербуржцы».

Стах получает палец — средний. И тяжело вздыхает.

— Арис… — просит Тим.

Но Стаху с Тимом больше говорить не хочется — и он ускоряет шаг.

I

Сначала Стах бежал вперед весь из себя и раздраженный. Потом запыхался несчастный и тихий Тим.

Стах замедляет шаг. Прячет руки в карманы, вжимает голову в плечи. Идет. Нахохленный. Думает про себя — какой.

Смешно.

Стах криво тянет улыбку. Выходит так себе.

Смотрит под ноги. Сначала под свои, потом — под чужие.

Тиму говорит:

— Сними.

Выходит хрипло и глухо. Тим рассеянно уставляется.

Стах прочищает горло.

— Сними кеды. Босиком походим.

Тим сначала сникает. Потом что-то долго упрямится. О том, что Тим упрямится, Стах знает по ожиданию. Время идет, и Тим идет, и Тим идет — в кедах.

Стах вздыхает. Первый шаг опять должен делать он, даже босиком. Снимает сандалии, делает шаг. Разводит руки в стороны.

— Смотри. Не страшно.

Язвит.

Тим стоит грустный и бледный, как мим. Солнце ложится на его щеку, как на снег, разве что не слепит Стаха.

Тим соглашается:

— Ладно.

Как будто ему сказали: «Садись на электрический стул. Лучше уже не будет».

Тим садится. На корточки. Развязывает шнурки. Поразительно, они белее его рук. Такие почти стерильные. Шнурков тут всего ничего. На три креста.

Тим справляется, распустив их почти совсем. Вытаскивает свою тоненькую ногу, сжимает пальцы. Под его пальцами сжимаются травинки. У Стаха сжимается сердце. У Тима задумчивый вид, и глаза бликуют, как магический опал.

Это кранты.

Стах ловит в фокус упрямые, как Тим, натянутые жилки на его щиколотке, и ловит дурацкую мысль, что было бы здорово снять второй Тимов кед, как будто Тим — Золушка. Или вроде того. И цапнуть его котофейскую лапочку.

Тупые уменьшительно-ласкательные суффиксы быстро отрезвляют. Да и Тим уже справляется сам.

Стах усмехается про себя. «Лапочка». «Лапочка Тима».

«Лапочка Тим».

Стах прыскает.

— Ну Арис… — канючит Тим.

Стах собирается тянуть Маришкино отстойное «Тимми» из вредности, но Тим поднимает свои бездонные глаза, сидя на корточках, и спрашивает тихо:

— Что ты смеешься?

Маленький мальчик Тим смотрит на Стаха снизу, рассеянно разомкнув губы. С грустными котячими глазами влюбленно-расстроенного Пьеро.

Стах расплывается еще больше. И выдает вслух:

— Лапочка Тим.

Почти свысока, почти обидное.

Но Тим вдруг сминает губы и опускает голову. И еще мурчит Стаху:

— Дурак.

Раз такое дело, Стах уходит. А то все загорелось. Везде.

Вот бы нырнуть. И не всплывать.

Тим догоняет, и толкает плечом, и прижимается. Стах смотрит на Тима с прищуром.

Кожа к коже — пожар.

Пожар.

Стах убавляется. Бубнит:

— Не липни. Жарко.

Тим шутливо дует ему на щеку.

Прохладный воздух спускается с щеки на распаленную шею.

Стах чувствует, как пронимает. Не дрожью. Неровным нервным возбуждением.

Стах закрывается рукой. Резко. И отшатывается.

Тим не понимает:

— Щекотно?..

Стах снова ускоряет шаг, избавляясь от Тима.

II

Стах доходит по пыльной дороге среди полей, стрекотания и жары — до реки.

Сельские мальчишки побросали велики, ныряют.

Тим подходит. И говорит, что они:

— Сумасшедшие…

Стах усмехается.

— Озяб, Тиша-северянин?

Может, северянин Тиша не понимает, как вообще можно купаться где-то не на море, даже если красная полоска на градуснике приближается к плюс тридцати.

Неженка-лапочка.

Никак не проходит. Желание его задеть, обидеть, укусить. Толкнуть. От-толкнуть.

Стах никогда раньше не задирал Тима за то, какой он. А теперь все время хочет. И не знает, в чем причина. Почему он отрицает Тима? После всего…

Вылезают из воды мальчишки. И тот, что помладше, спрашивает:

— Эй там, с берега, в воду не лезете? Центральное отопление разбаловало?

Стаху надо отвлечься. На них. От Тима и от себя. И он принимает вызов, как будто ему лет пять — и его стукнули по голове лопаткой.

Все-таки надо нырнуть.

Он стягивает футболку.

Тим просит:

— Арис…

Стах отдает ему футболку. Тим берет на автомате. Когда Стах наклоняется, чтобы стянуть бриджи, Тим наклоняется за ним.

— Что ты как маленький?

Видел бы Тим свое смешное грустно-удивленное лицо.

Стах спрашивает, нападая:

— А ты?

Потом он оставляет Тима. Разбегается, отталкивается, вытягивается, летит. Тишина ударяет по перепонкам, и Стах погружается вниз. Вода раскрывается навстречу, обнимает, обволакивает, принимает.

Остывают уши.

И ментальный ожог на шее.

III

Где-то на поверхности присвистывает старший из мальчишек:

— Чисто вошел.

Тим говорит:

— Пловец…

— А. Так он уделать нас решил! Ну-ну.

Стаха нет. Тим сжимает его футболку, всматриваясь в воду напряженно.

— Там глубоко?

— Метра два всего.

Очень тихо.

И вода такая темная, что ничего не видно. Нет даже намека на рыжую макушку.

Тиму нервно. Тим застывает, вцепившись в ткань, как в спасательный круг.

И так проводит полминуты. Стрекочут кузнечики, не попадая в секунды, обгоняя, опережая, наращивая жаром шум и ожидание.

Младший не понимает:

— Он нас на слабо берет?

Вода удивительно гладкая. Только летают над поверхностью стрекозы.

Стах появляется в метрах десяти от места, куда нырнул. Отфыркивается, забирает волосы назад руками, вытирает лицо. Тим закрывает — свое.

IV

Они идут обратно. Младший кудрявый сначала укатил вперед на велике, бросив под нос пренебрежительное «Пешеходы», а затем сбавил темп, чтобы катиться рядом.

Старший свой велик ведет за руль. И между делом решает тут со Стахом завести какую-то беседу. Светскую.

— Друг твой сказал: ты пловец.

— Был.

Тим добавляет:

— В олимпийском резерве…

— В олимпийском резерве?

Стах морщится:

— Ерунда — и уже неправда.

— «Ерунда»! — хмыкает младший в небо.

— А ушел почему? — спрашивает старший.

— Имя не спросил, но в жизнь полез? — отвечает Стах — с усмешкой.

— Интересные вы люди, — дразнит младший. — Хитросложенные. Уже простой вопрос — и «лезешь в жизнь».

Старший отвечает ровно про себя:

— Андрей.

Стах спокойно отдает обратно:

— Аристарх.

Потом они смолкают. У них знакомство состоялось. Правда, остальные остались не при делах.

— Вы все такие в Питере? — спрашивает младший.

И Стаха бесит, что он спрашивает — так.

— Какие?

— Такие. Напыщенные что звездец. И с именами, которые хрен лягут на язык.

— А че не лягут? Может, тебе к логопеду?

— Может, тебе по ушам?

— Ну хватит, — говорит Андрей.

— Счастливо оставаться, — отвечает младший. — Смотрю, тебе нормально с городскими.

Андрей смотрит вслед мальчишке непроницаемо. Но в целом так: уехал и уехал.

Потом он спрашивает Тима:

— А ты?

Возникает долгая пауза. В ней рождается взгляд — затравленный, снизу вверх.

— Тимофей. Лучше Тим.

— У меня так кота зовут, — Андрей это просто говорит, по факту, без иронии.

Но выражение Тима вместо тысячи вопросов: «Ты дурак?».

Андрей не замечает, потому что назад не смотрит, и показывает Стаху с десяток маленьких царапин на руке.

Стах хмыкает.

— Похож.

Андрей вдруг усмехается и оборачивается назад.

— Дерешься?

— Что?..

Тим переводит взгляд на Стаха. И тот осознает, что посмеялся — и над Тимом. Отворачивается — какой-то виноватый.

А самое хреновое: не получается на Тима разозлиться. Только какое-то поганое чувство вины. Все время.

Стах не остывает. У него внутри все дымит, все тлеет. И он ждет взрыв. Не как вчера. Или что, вчера был? А дальше?..

Когда все это кончится?

Стах хочет убежать от этих чувств, которых вдруг стало так много и они такие — необъятные, просит Андрея:

— Дашь велик погонять?

Андрей передает.

— Только там тормоз…

— Залипает?

— Не критично. Это с сегодня…

— Ты колодки проверял?

— Дома посмотрю.

Стах окидывает велик взглядом — озадаченно, но потом уводит чуть вперед. Запрыгивает он уже в движении.

V

Когда Стах резко тормозит, Тим болезненно морщится. Андрей замечает — и вдруг улыбается.

— Травма какая-то?

— Колено…

— Сломал?

Тим не отвечает.

Тут еще Стах делает перед ним какой-то круг почета. Это почти навязчивая демонстрация.

Андрей, понаблюдав за ним, говорит тише:

— Мне приходится за Павликом приглядывать. Как будто младший брат. Не то чтобы я против. Просто он маленький еще…

— Арис не маленький.

— Да? — Андрею смешно.

— Он просто… ну… Может, хочет, как все…

— В этом много науки не надо — как все.

Тим тянет уголок губ.

Андрей не понимает:

— Что?

Тим вздыхает. Опускает взгляд, настраивается на мысль.

— Ну… много науки в том, чтобы собой не быть, когда ты слишком не такой, как все.

— А он прям слишком?

Тим теряется — вопросу. Это все-таки личный ответ, не про Стаха, а в целом. Тим смотрит на Стаха. Пытаясь примерить. Цепляет пальцами запястье, ковыряет бинт.

— Павлик выдал: ты какой-то суицидник.

— Боже… — Тим морщится.

— Нет?

— Я часами натер…

— Так, чтобы пришлось перевязать?

— Долго объяснять…

— «Не лезть в жизнь»?

— Нет, — Тим чуть улыбается, — «долго объяснять» — вариант приличней…

Андрей хмыкает.

— Ну да. Забыл. Он «слишком не такой, как все». Приличия для слабаков?

Тим поднимает взгляд — на Стаха. Разглядывает, ощупывает его тщательно — больше на состояние сейчас, чем на что-либо еще.

Отвечает между делом:

— Он честней других.

Андрей теперь тоже смотрит на Стаха, затормозившего в очередной раз, чтобы проверить чужой велик — на поломку.

— Это не плохое качество? Для жизни…

— Честность?..

— Да. Не умеешь ни вилять, ни налаживать контакт.

— Ну… природа компенсировала Арису прямолинейность.

— Чем?

Тим опускает голову и вдруг смущается. Не знает, как сказать. Какой он — Стах. Чтобы не выдать — какой сам.

Почти нейтрально говорит:

— Ему прощаешь…

А тон все равно подводит. Слишком мягко, слишком — про него.

Стах катится назад — и тормозит в заносе. Одним колесом замирая перед Тимом, а другим — перед Андреем. Спрыгивает со словом:

— Колодки.

Андрей уставляется смешливо. Стах выдерживает взгляд. Потом сдувается и велик отдает. Прячет в карманы руки. Идет. С сырой задницей. И красными ушами.

Красные уши можно списать на солнце. Сгорел.

I

Вечер наступает как-то медленно. Стах чувствует по остывающему цвету больше, чем по остывающему воздуху.

Новый знакомый уехал дальше. Остался Тим. Стах идет с ним заметно притихший.

Тим касается пальцами пальцев. Аккуратно, немного. Тянет уголок губ. Просительно-вопросительно.

Опять перемыкает все. Стах обрубает и контакт, и электричество.

И долго держит на самых подушечках ощущение Тима. Пытаясь понять все остальное.

II

Тим сегодня рассказал о Стахе. И вдруг вспомнил, какой Стах. Внутри у Тима поселилось большое и воздушное «люблю». Тиму надо было поделиться, потому что одному — много.

Стах оттолкнул.

«Люблю» загорчило и потяжелело. Потом от него осталось соленое послевкусие.

Тим садится с этим послевкусием на террасе.

Стах напоминает Тиму раненого зверя. Тим его нечаянно повредил, а теперь тянет руку и просит прощения. И Стах все еще любит Тима, но теперь косится с опаской. Иногда готовится к нападению. Иногда, бывает, скалит зубы. А потом приходит под вечер и сворачивается доверчивым клубком. Как смешной прирученный лис, разучившийся быть диким.

Он больше не хитрит и не играется. Теперь он ходит хмурый и потерянный, ищет, чем занять себя. И не может ничего понять.

Тим слабо и грустно улыбается, вытаскивая нитку из бинта.

Потом сникает, когда в памяти всплывают случайные фразы:

«Друг твой сказал, что ты пловец».

«Ерунда — и уже неправда».

Стах и Тиму не рассказывал. Потом рассказал Коля. И вдруг выяснилось, что Стах не просто сломал ногу и вылетел из олимпийского резерва, а что все считают, будто «маленький мальчик испугался большого спорта». Как испугался — так на нем и поставили крест.

Стах никогда не говорил, что отец вычеркнул его из своей жизни на три месяца и еще полгода отвечал сквозь зубы.

Тим не знает: что бы сделали родители Стаха, если бы тот сознался, что его пытались изнасиловать? Или если бы они узнали, что он гей? Когда и сломанная нога — это его вина.

Иногда Тим пытается оправдаться, что все плохое со Стахом сделал не он. Только хотел нивелировать этот ущерб. Но на самом деле он сначала снял цепь с шеи лиса и освободил его, а потом нажал на спусковой крючок. Лис, конечно, рвался сам. С цепи и прыгать в окна. Но Тим разрешил.

«Это не много?..»

«Что именно?»

«То, что ты упал. Твоя семья. И тут я… такой…»

«Мне не плохо. Что ты „такой“. Просто в какой-то момент я осознал, что там невыносимо. Потому что у тебя иначе. Все иначе… Словно ты с другой планеты».

Стах всю дорогу объяснял. Тиму казалось, что он слышит. И еще — что понимает.

Сколько раз Стах сказал Тиму «не могу»?

«Я на стадии отчаяния, — усмехается. — Но, может, все-таки есть маленький процент тобой переболеть. Как гриппом. Выживу или умру?»

«Это настолько плохо?..»

«Я сегодня ночью думал: лучше ты, чем кто-нибудь другой. Потом думал: за что именно ты? Мне все время кажется, что я лишаюсь друга… И еще родителей… Хотя казалось бы…»

«Я постоянно хочу все бросить. Знаешь… впасть в безумие или истерику. Но я не могу. Ничего из этого. Не имею права. Ни на что…»

«Это не плохое чувство, Тиша. У меня к тебе. Не дерьмовое, не грязное. И оно никогда таким не было. В смысле… я же не хотел с тобой переспать или что-то такое…»

Маришка перед отъездом спросила Тима: «Ну дурак, ну шут, ну мальчик перепуганный. А ты не знал?»

Тим закрывает лицо руками. Ничего он не знал… Стах всегда ходил самоуверенный и притворялся взрослым. Со своим: «Решу».

И казалось: ничего, если стал выпадать из образа… В этом что-то было. Что-то для Тима. Когда Стах застывал растерянный: «Котофей, а времени-то сколько?». Или когда краснел ушами и раздражался, что стесняется…

Тим осознает, что потерял друга — и намного позже, чем потерял Стах.

III

Когда сумерки ощущаются даже на коже, Стах выходит в сени и замечает силуэт Тима в проеме. Тим сидит, обняв коленки.

Стах долго всматривается в него, как в кого-то, кого отчаянно и долго, не дожидаясь взаимности, любит издалека, боится — издалека, желает — издалека. Как в кого-то, кто недосягаем, недоступен, под запретом.

Он опускает взгляд и заходит в дом.

IV

На бабушку можно положиться. Потому что на себя уже не получается. Она спрашивает, будет ли Тим ужинать. Она выталкивает Стаха — задать этот вопрос, позвать.

Стах останавливается рядом с Тимом. Встает над душой. Душа поднимает на него синие глаза.

Застает врасплох. Стах закрывается, запирается. Медлит. Ищет повод, чтобы свинтить.

Но вместо этого садится рядом. Сутулится. Сжимает в замок руки, поставив локти на колени.

Тим не прижимается. Отводит взгляд куда-то вниз. Весь бинт уже исковырял. Стах забирает его руку, чтобы прекратил. А заодно пытается понять, что ничего не изменилось и все такой же глухой стук — по перепонкам.

Тим обнимает руку Стаха — своими двумя. И просто сидит. Стах ждет от него чего-то. Разговоров, приставаний. Обычного Тима, который ластится и требует, чтобы любили.

Чем дольше Тим молчит, тем напряженней становится Стах… поэтому, посидев немного, он находит себе дело:

— Сменим твою повязку?

— Нет, Арис… просто…

Тим теряется. Потом фокусирует на Стахе взгляд, подпаленный солнцем. И Стаху кажется, что у Тима что-то случилось.

— Ты в порядке?

Тим грустно тянет уголок губ. И вдруг как будто смешно, что этот вопрос задает Стах.

— Я хотел сказать тебе сегодня… Только не успел…

Стах терпеливо ждет, когда Тим подгрузит данные, обработает их заново, соберет и потихоньку выложит.

— Я думал, что смогу помочь… и что тебя отпустит после близости. Я никогда не жаловался, что между нами ничего нет. Ни Мари, ни другим… Мне было плохо, что ты не можешь принять. Это не то, что ты думаешь…

Стах застывает. С таким. Выражением… «Не понял». «На ужин позвал». «Тим как обычно». «Тим».

«Тим».

Потом осознает, что вспыхнула щека, когда Тим прижимается к ней прохладными губами.

Тим еще добавляет:

— Когда ты захочешь… Если, — исправляет сам себя, — ну, поговорить… ты ведь знаешь, что можешь со мной?.. Я очень по тебе скучаю, Арис. И я все еще твой лучший друг. Просто я накосячил. Прости меня.

У Стаха вдруг щиплет в носу — и он хочет уйти. Можно под лестницу вообще, под землю. Но он не двигается с места. Тим видит, что ему застудило глаза. У Тима — такие же.

Тим обнимает Стаха.

Тим обезвреживает фугас.

Стах перестает ждать взрыв, и становится очень тихо. Тим нашел поломку. Но она оказалась не страшная… Только болючая.

Всплывают всякие строчки. Написанные арабским почерком. Про Тимово сердце. Когда оно вот так бьется, и Стах его чувствует. Приходится отстраняться. Обрывать общую аритмию. Стах утыкается носом Тиму в плечо.

Бубнит:

— Я тебя на ужин звать пришел, а ты — кранты. Мог бы предупредить. Чтоб я как-то морально подготовился.

— Дурак.

— Замяукал.

Тим отстраняется и смотрит на Стаха.

Многозначительно.

Стах обороняется:

— Котофей Алексеич, твой ментальный хвост лупит меня по хребту. Прекрати, пожалуйста.

— Подумаю.

— Веди себя как лучший друг.

Тим возмущен. И еще повержен. И наигранно недоволен:

— Арис…

Стах не наигранно доволен, что Тима победил, — и удирает в дом.

I

Стах успокоенный. Тим знает, потому что прекратилась суета. Стах со всеми поел, помог убрать со стола, вымыл посуду.

Бабушка порадовалась:

— Вроде отошел?

Пригладила Стаху взъерошенные волосы. Он терпеливо вынес. Усмехнулся на дедушкины шутки:

— Решил все-таки почтить присутствием?

Похамил в ответ:

— Надо иногда спускаться к простым смертным.

Тим даже как-то переживает, что хватило его скромного монолога на крыльце. И внимательно всматривается в Стаха: пошел на поправку или ремиссия? Может, захочет поговорить?

Стах молчаливо берет свежий бинт раньше, чем вспоминает Тим.

А Тим сегодня думал об этом заранее. И предполагал, что сам справится с рукой, когда все уйдут с кухни. Один, без Стаха. И будет снова тоскливый вечер. А Стах заботится. Он почти не переставал, даже когда забывал обо всем остальном.

Стах забирается на чердак, усаживает Тима рядом на постели. Устраивается перед ним по-турецки, разворачивает бинт, освобождая руку. А бинт приклеился, присох — и неприятно тянет кожу…

Стах глубокомысленно изрекает:

— Блин.

Если дернуть, все опять покроется красным бисером, и Тим морщится…

Стах предлагает:

— Давай размочим? Только поджило.

— Поможет?..

Стах кивает.

Опять приходится спускаться — и обратно по крутой лестнице. Тиму не очень нравится лестница — и что приходится так далеко ходить в туалет или умыться. Он, конечно, не хочет привередничать, поэтому осторожно Стаху говорит:

— Не очень удобно, что у нас ничего нет… В смысле раковины с туалетом… Мы не мешаем, что таскаемся туда-сюда?

Стах основательно задумывается, как будто это не обычная мяукательная жалоба Тима, а серьезное предложение.

— Проводить коммуникации есть смысл, если мы надолго остаемся. А так мы здесь на месяц, а потом поедем… Мне в двадцатых числах надо сдавать вступительные…

— Я думал, ты забыл…

— Нет, — Стах усмехается, — отлыниваю. Матери тоже не звоню.

Тиму кажется, что это к лучшему. И он просит:

— Не обижайся. Прошлый раз было не очень. Будет еще хуже…

— Да. Перемирие не светит. Это проблема, потому что нужно из гимназии забрать документы. Не могу придумать, как теперь ее задобрить.

Они входят в ванную — и Стах включает воду. Тим подставляет запястье.

— Ты в прошлый раз вроде сказал, что папа отпустил… Может, сейчас отпустит тоже…

Стах криво улыбается:

— Только при условии, что мать не вынесла ему мозги насчет того, что я от рук отбился — и уехал к черту на куличики. А она вынесла. Она когда потом звонила дедушке, дедушка говорил: «Томочка, свежий воздух. Все в порядке с твоим сыном. Будет копать картошку, учить уроки, помогать с ремонтом». Она кричала: «Боже! Что же ты такое говоришь? Да как же он копать картошку? А ты! С больной спиной…»

Стах пародирует мать, уперев одну руку в бок, а другую приложив к щеке в форме телефона. Получается уморительно. Тим смеется.

Потом ласково улыбается.

И говорит:

— Я соскучился очень…

Стах прыскает.

— Да? Я по этому не скучал…

— По тебе.

Стах замолкает уличенный. И сдувается. Следит, как потихоньку с руки Тима слезает бинт — и как вьется тонкая полупрозрачная ленточка крови. Вздыхает.

Тим извиняется:

— По тебе скучать проще, чем по мне…

— Нет. Я просто не привык так говорить… и жалко твою руку. Ты иногда дурак. Хуже, чем я.

С этим не поспоришь.

— Ты терпеливей папы…

— Он на тебя ругается?

— Нет… Ты уже спрашивал…

Тим осекается, когда осознает, что это обычное дело для Стаха. Чуть что — и на него сразу ругаются.

Тим пытается смягчить:

— Он просто… часто говорит, что тяжело. Со мной.

Стах усмехается:

— Со мной не легче.

И кажется, что это извинения — за паршивое начало лета. Тим знает, что тоже был не подарок. Вот и получилось…

Стах снимает мокрый бинт, отставший от руки Тима. И Тим ловит его пальцы.

— Извини за то, что я сказал в музее…

Стах показательно задумывается.

— Насчет пингвинов? Нет, не извиню. Моя жизнь больше не будет прежней.

— Ну Арис…

Тим выходит за Стахом, погасив свет в ванной. Стах заглядывает в кухню, выбрасывает мокрый бинт. Позволяет Тиму поймать себя за руку. Так они выходят в сени и добираются до лестницы.

Возле лестницы Тим говорит:

— Я сказал, что думал, будет проще… Если я влюблюсь.

— А я сказал, что это кранты. Полезай.

— Нет, Арис, стой…

Тим удерживает Стаха.

— Ты делаешь мою жизнь лучше. И меня.

Стах отворачивается и усмехается:

— День признаний?

— Не отталкивай.

— Не задевай.

Тим тянет уголок губ.

— Почему?

— Мне скоро не поможет даже кардиолог. Полезай давай, размурчался.

Тим полезает. Раз такое дело. Сминает губы, чтобы не улыбаться. Потом плюхается на постель довольный. Еще к Тиму приходит Стах — чтобы лечить. Тим жмурится.

— Ты потом полежишь со мной?

— Только схожу в душ.

— Мне тоже надо…

Стах усмехается. И выдает:

— Сейчас предложишь вместе?

— Ты согласишься?

— Я не настолько отошел.

Тим расплывается и говорит тише:

— Просто помыться…

— Ты там будешь голый. Нет.

— Ты предлагаешь в душ одетым?

— Ничего не предлагаю…

Тим улыбается и ставит жирную увесистую точку:

— Покраснел…

Удар засчитан, и Стах говорит:

— Один — один.

Тим растекается довольный, но вдруг осознает:

— Блин, Арис… Надо идти до того, как ты завяжешь руку…

— Обмотаешь целлофановым пакетом… Делов-то.

— Нет, ни за что…

Стах вздыхает и перестает мазать Тиму руку.

— Тогда иди первый. Раскапризничался. Замяукал. Началось.

Тим смотрит на Стаха: это он обиделся или шутит? Стах щурит на Тима темные карие глаза. Тим расслабляется, улыбается и чмокает Стаха в губы.

— Я быстро.

— Да ты сейчас будешь только собираться минут десять…

Тим смотрит на Стаха и представляет, как тот получает по наглой морде ментальным хвостом.

Стах говорит:

— Как друг. Ты обещал.

Тим расплывается, что Стах все понял, и целует его еще раз. Но, как только хочет отстраниться, замечает, что Стах опустил взгляд на губы и завис.

— Хочешь немножко? Как тебе нравится…

Стах думает. Потом отбивается:

— Нет. Пожалуй, сегодня я все-таки в ванную схожу без тебя.

Тим сминает губы.

— Это всего лишь поцелуй…

— Мне оскорбиться? — вместо «Хочешь сказать, у тебя не встанет?».

Тим закрывается рукой. Потом уточняет:

— Все, больше не целуемся?

— Ага, так ты и согласился.

Тим тяжело вздыхает. Потом отвечает с глубочайшей тоской:

— Буду скучать…

Стах закатывает глаза — и хватается за сердце. Падает. Тим нависает сверху и крадет еще один короткий поцелуй.

— Пользуешься моим слабым здоровьем и безмерной щедростью…

— Это не безмерная…

— Не клянчи. Ты воспитанный кот.

Тим не уверен:

— Да?

— Да.

— Жаль, — вздыхает Тим.

Стах смеется, запрокинув голову, и закрывает лицо руками.

— Кранты.

II

Когда Тим исчезает, Стах лежит без мысли. Уставший и тихий. А еще действительно успокоенный. Тим как будто вскрыл нарыв. Сначала стало нестерпимо больно, а потом полегче. Стах не очень понимает, что такого Тим сказал и сделал. Может, нашел какие-то слова. Может, подгадал момент.

Обсуждать случившееся Стах не хочет. Он вообще надеется, что все пройдет само.

Тем более Тим… возвращает пространство, которое занял. Не в плане пространства физического, а в плане психологического. Больше не давит. Перестал обижаться и плакать. Бросил разговоры про отъезд. Стах может дышать.

Зато в физическом пространстве Тим везде… Лежат повсюду вещи. На стуле, у постели. Еще бардак в шкафу, где Тим перевернул все, когда собирался в ванную. Стоит коробка с бумажками. А рядом, на полу, одинокий, завалившийся набок журавлик.

И еще штора повешена бестолково…

Стах думает: это по-человечески. Когда вот так, а не стерильно и правильно.

И больше не сопротивляется мысли, что Тим свой, что с ним отношения и общая комната. Может, это стадия принятия. И Стах преодолел какую-нибудь «депрессию». Стах, вообще-то, в нее не верит. Он бы смягчил до «упадка» и «кризиса». Но «кризис» у него стойко ассоциируется с экономикой.

Стах придумывает словосочетание «Временная Яма» и сокращает ее до «ВЯ», чтобы она совсем уменьшилась и потеряла статус.

III

Уже в полудреме Стах чувствует, что прогибается матрац и нависает Тим. Терпко и магически пахнет северным лесом. И еще мятой. Тим гладит Стаха по волосам.

Стах лениво раскрывает глаза.

— Будешь спать?..

— Нет, схожу…

Стах садится в постели и вспоминает, что еще нужно обработать Тиму руку.

— Ничего, я сам…

— А узелок?..

Тим тянет уголок губ:

— Может подождать тебя…

Стах усмехается. И соглашается. И почему-то приятно, что его будет ждать какой-то узелок на бинте.

IV

Стах затягивает белые узелковые ушки и укладывается рядом. Тим прячется под плед в рыжем приглушенном свете, почти по самые глаза. Глаза сверкают бликами — и хранят в себе парочку окон, разбросанных по комнате. Хранят, как параллельные миры.

Тим продолжает мурчать:

— Очень люблю тебя.

Стах усмехается:

— Тебе тоже спокойной ночи.

Тим ловит Стаха за руку и закрывает глаза. Стах сжимает худенькие пальцы. Потом Тим двигается ближе, чтобы нос к носу. Стаху смешно вот так лежать, и он хочет пошутить. Но затем видит, какой счастливый Тим.

Стах ловит короткое замыкание, зависает и ломается.

Отпускает Тима. Но только для того, чтобы убрать ему со лба волосы. Зимой они были совсем короткие и упругие, а сейчас отросли и смягчились. И челка скоро коснется угольной брови…

Тим говорит:

— Надо было подстричься перед отъездом…

— Жарко?

— Это тоже…

Стах представляет Тима стриженным под единичку, как в армию, и прыскает.

— Арис… — улыбается Тим. — Ты про меня сочиняешь гадости…

— Как ты отгадал?

Тим открывает глаза — и пронзает взглядом почти насквозь.

Стах спешит сказать:

— Так тоже ничего… Ну не тебе, а внешне…

Тим прячется под одеяло и фыркает:

— Дурак.

И Стах дурак. И еще хочет сочинить какую-то шутку, но Тим выныривает из-под одеяла, торопливо, пока Стах не опомнился, целует и лишает дара мысли.

Стах лежит обезоруженный, притихший, красный — под цвет пледа. Вздыхает. И даже не говорит: «Кранты».

I

Утром Тим вылезает из постели — подальше от жары. Фырчит на Стаха: «Что ты такой горячий?» Открывает окно нараспашку — в лето. Там тоже жара, но еще сильный ветер, влетает в комнату, взвивает Тиму волосы, шуршит за окном листьями, пригибает к земле траву. Тим повисает грустной веревочной игрушкой на подоконнике. Планирует так досыпать — на солнце и свежем воздухе.

Стах усмехается:

— Типичный кот. Тиша, налить молока на завтрак?

Тим морщится и мяукает:

— Фу.

Стах сразу делает вывод:

— Ты какой-то неправильный кот.

Тим не возражает. Просыпается немного, потому что солнце его слепит. Бросает на Стаха какие-то прищуренные взгляды — всматриваясь, как он там тянется в постели. Говорит:

— Мне еще рыба не нравится…

— Значит, не пробовал вкусную.

— Нет, Арис, просто не нравится…

— Я бабушку попрошу на ужин.

Тим канючит:

— Арис, утро и так как утро, а ты еще с плохими новостями…

— «Утро и так как утро», фонд золотых цитат.

Грустный Тим косит один открытый глаз в сторону постели, вернее — в сторону подушки. Но лень побеждает его желание запустить ее в Стаха. Еще солнце Тима припекает к подоконнику — и он совсем расползается.

Стах просит:

— Только не упади.

— Угу.

— Еще сдует…

— Не сдует…

II

Стах бодро спускается вниз. Готовит «завтрак на двоих». Докатился. Доехал. Съехался. Хочется сказать «под кедом», как под каблуком. Какая-то часть Стаха кусается, журит его самого и щурит глаза. Может, Тиму еще полевых цветов? Ну так, для полноты картины.

Стах решает: не дурак же.

В сенях, правда, что-то случается — и Стах… ну…

Это то же самое, что подать Тиму руку и открыть перед ним дверь. Почти в шутку. Может быть, даже немного, совсем капельку с насмешкой. Над тем, что Тим примет и разомлеет. И над тем, что Стах говорил: «Я бы никогда не подарил тебе цветов. Ты же не девушка».

Где-то в глубине души Стах понимает, что эта шутка будет такая же, как с розой, если не хуже, и все может кончиться веником по морде.

Но Стаху специфическое чувство юмора заменяет бесстрашие.

Итак. Стах вносит завтрак. Ставит на пол и несет Тиму букет. Тянет. Замирает в позе. Такой… импозантной.

Тим прыскает.

— Ты дурак?

— Могу еще встать на колено. Ну для пущей драматичности момента.

— Дурак, — отвечает Тим на свой вопрос.

Забирает цветы. Прижимает к себе.

Стах ему говорит:

— Там жуки всякие. Может, гусеницы.

Тим отвечает:

— Ничего…

— А если пауки?

— Пауки милые, — улыбается Тим. — Тут один ползал. Очень большой. Я потом покажу.

— Нет, спасибо.

Тим расплывается:

— Арис, ты боишься пауков?

— Мне не нравятся пауки. Кстати о неприятном: на ужин рыба.

Стах чувствует, что морда у него в этот момент очень хитрая. Зато у Тима улыбка с лица пропадает сразу же.

Тим канючит:

— Ты меня не любишь.

Стах усмехается. Потом не понимает:

— Ты что, пытаешься подбить меня на признание?

— Не хочешь?..

— Замяукал.

— Я обижусь…

— Я тебе цветы принес.

Тим цокает. Если цветы принес, никак не обидишься, к сожалению…

II

Тим перетекает с одной плоскости на другую только минут через пять. Ложится. В цветах. Тянется за чашкой, не поднимаясь. Говорит:

— Есть все-таки плюс… в том, что мы теперь на полу…

— Ты вообще не встаешь… Так себе плюс, конечно.

Стах получает ромашкой. По щеке.

— Так и знал, — говорит. — Я предвидел.

Тим по такому случаю расстается с чашкой, поднимается и целует — куда стукнул.

— Вину решил загладить? Не подлизывайся.

Тим касается щеки Стаха кончиком языка. Стах не ожидал — и дергается.

— Котофей Алексеич…

Тиму очень смешно. Тим сам не ожидал — и теперь хохочет:

— Ладно, извини…

Тим вытирает Стаху щеку. И целует. Потом еще повисает на шее. И спрашивает:

— Хочешь, тоже подарю тебе цветы?

— Ты мне мстишь за рыбу?

Тим смеется.

— Нет, это хорошее… Это подарок.

— Я тебе девочка — цветы принимать? Что мне с ними делать? Смотреть, как подыхают на столе?

— А ты мне зачем даришь?..

Стах заглядывает Тиму в глаза — и пытается быть серьезным.

— Это шутка была.

Тим смотрит на Стаха многозначительно. Ну точно теперь съездит веником по морде.

Но Тим задумывает что-то другое. И вдруг покрывает горячими поцелуями все лицо. Шепчет Стаху:

— Ты красивый такой… Тебя солнце зацеловало… А мне нельзя…

Кошмар.

Безобразие.

Кранты.

— Анекдот, — решает Стах. — Лежат как-то парень с девчонкой. Девчонка трогает ему веснушки. И такая: «Тебя солнышко поцеловало». Парень отвечает: «Ага, а мама говорит, что тараканы обосрали».

Тим опускает голову и утыкается лбом Стаху в плечо. Почему-то скулит (наверное, пытаясь сдержать смех):

— Дурак.

II

Потом Стах лежит под Тимом. Потому что тот сверху навис. Стах лежит, недовольно скрестив руки на груди, как будто заставили. Сначала вот носишь цветы, а потом попадаешь в плен. Тим смотрит. На него. Еще солнце светит прямо в глаза.

В общем. Неудобно, неловко и свалить хочется.

Тим говорит:

— У тебя глаза — как Марс… на солнце…

Стах прыскает.

— Будешь за Венеру.

— Ну Арис…

Стах вздыхает. Тоже всматривается Тиму в глаза. На половину радужки ложится глубокая тень. А снизу, где подсвечено, цвет иссиня-стальной. Как если бы в ртуть добавили краситель и вьюгу.

— Больше похоже на Нептун… — решает Стах.

И Тиму очень подходит. Нептун — рекордсмен по штормам… и самая холодная планета Солнечной системы, если не считать раненый Уран. На ней быстрые морозные ветра, бури — на много-много километров.

Планета — ураган. Стах усмехается. Представляя снежную бурю — без конца и края. Смертельно ледяную, смертельно завораживающую.

Серьезнеет.

Касается шеи Тима рукой, погружаясь в зиму его глаз. Заселяет в себя море и тоску.

Тим осторожно улыбается и спрашивает почти грустным шепотом:

— Не скажешь?

— Что?

— Признание.

— Какое? Чистосердечное?

— Что-нибудь вроде… ну… — Тим смущается. Потом шепчет: — «Тиша, я люблю тебя».

— Зеркало не подать?

— Дурак.

Тим обижается и отваливает. Стах лежит, улыбаясь. Потому что совершил дурацкое преступление. Запирает под веками видение — перед ним бледный Тим, сотканный из света, и его нептуновые глаза.

И что-то есть в этих нептуновых глазах… что-то, что постоянно пытается пробиться.

Успокоившись, Стах находит Тима рукой в пространстве. Потом ложится набок и смотрит, как Тим валяется поникший в цветах. И как букашка ползет по подушке.

Тим замечает и, смирившись со Стахом, поворачивается. Солнце снова засвечивает его глаза — и ложится на серебристую темную радужку. Похоже на магический бархат — из штормовых облаков.

Стах подвигается ближе, нос к носу, как Тим вчера, и пялится на Тима.

Признается. В каком-то обреченном бессознательном положении.

Все время. Постоянно. Почти что через себя.

— Не слышишь? — усмехается.

— Что?..

— Говорю.

Тим расплывается. И прячется за ресницами, потом за рукой. Стах опускает эту руку и сжимает тоненькие пальцы. Он должен видеть. Пока он видит, как Тим улыбается, это чувство остается с ним, это чувство почти подчиняет его себе.

Он думает про Тима: «Неземной…» — и молчит.

I

Стах вспоминает, каким образом Тим повесил штору, когда ее сносит ветер — и она летит через полчердака, словно заколдованный ковер. Стах смотрит на Тима — выразительно. Тим вдруг закрывается руками и начинает смеяться. Стах бы не смеялся, но Тим — заразный не только как плакса.

— Блин, Котофей Алексеич.

Тим ложится на живот, смотрит на Стаха ласково, подперев рукой голову, и сознается бессовестно:

— Я еще подумал, когда вешал: лишь бы ты не заметил…

— Я заметил.

— Да, она назло…

— «Назло», — усмехается Стах. — Я заметил раньше, так и знай. Решил: Тиша бардак разводит в моей комнате, вещи разбрасывает, шторы как попало вешает…

Тим обижается и толкает Стаха. Тот ловит его руку и целует пальцы в шутку. Для контраста, что пальцы эти вредные, а Стах их вот целует. К Тиму должна была вернуться совесть, а он почему-то сразу плывет, как будто Стах это всерьез.

Стах наигранно недоволен:

— Началось…

Поднимается.

— Ну Арис… Хорошо лежали…

— Ага. И штора — за компанию.

— Ну пусть… Может, она устала…

Стах прыскает. Поднимает штору, бросает в Тима.

— Подержи, я ее по-человечески повешу.

II

Стах отправляется на поиски. На поиски бабушки, разумеется. Обходит дом по кругу — и застывает в непонятках: бабушки-то нет.

Стах тогда спешит на улицу, но тормозит на полпути: бабушка отдыхает на крыльце за книгой. Стах сразу к ней подсаживается за стол, напротив.

— Ба, а у нас есть прищепки на карниз?

Бабушка отрывается от чтения и смотрит на Стаха из-под очков.

— Прищепки?..

— Ну такие кольца… Мне надо штору закрепить, а то она по чердаку летает… Тиша из лучших пацифистских убеждений (ну и в основном из-за того, что это проще) просто ее через карниз перекинул. Она сразу возомнила, что свободна.

Бабушке забавно.

— Да, сегодня такой ветер… Я не знаю, есть ли у нас отдельно. Вообще, должны быть на карнизе вроде? Ты откуда брал его?

— Я, может, делал сам.

Бабушка озадачена. Стах, помедлив, хитро добавляет:

— Я не делал, но может.

Бабушка улыбается и качает головой.

— Сташа, найди тогда штору с люверсами в комоде в большой комнате, где ты полотенца брал.

Стах вздыхает и убирается восвояси. Другие шторы — они неправильного цвета. И к тому же Стах задумал повесить именно летающую штору, чтобы «по-человечески», а не по методу «И так сойдет».

Стах вздыхает и заходит в горенку, откуда стащил карниз. Ковыряется в старых вещах и мебели.

Никакие кольца с зажимами он не находит, зато находит тяжеленный чемоданчик, который на самом деле «патефон». Вернее, Стах думает, что нашел какое-то совсем ретро, а оно не такое уж и ретро, и вообще написано «электрофон». Проигрыватель, в общем. Но в остальном, конечно, все как полагается: совсем под старину, со слоем пыли и потрескавшейся сверху кожей.

Стах решает: это кайф. Надо срочно нести дедушке и проверять: оно рабочее? Если нет, придется починить.

Где-то, значит, сто процентов, еще должен быть винил.

Штора благополучно забывается, особенно когда Стах раскапывает коробку с пластинками. Сразу вспоминает Колю. Ну по правде говоря, больше — рассказ, в котором Коля свистнул раритетные пластинки. А если еще точней, то диалог… услышанный, когда Стах с Тимом сидели на полу чужой кухни.

«С ума сойти, как хочу с тобой целоваться…»

.

.

.

Ну это остановка.

Стах опускает голову. И криво улыбается. Тиму, который крутит ему пуговицы и жмется плечом. Почему-то больше грустно, чем радостно. Почему-то опять сквозит.

III

Тим скучает наверху. Вешает обратно штору, как раньше, и прикрывает окно. Возвращается на постель: лежать и наблюдать, как крохотные полуволшебные пылинки, застыв высоко в воздухе, отражают солнечный свет.

Через долгие минут десять Тим слышит Стаха. Сначала появляется коробка. Потом еще одна. Потом забирается Стах.

— Зацени, что я нашел.

Стах несет Тиму свои находки, расставляет рядом. Тим проводит по чемоданчику рукой, собирая слой серого пуха — поверх отпечатков Стаха.

— Это чего?

— Как граммофон, только без рупора и с вилкой. Еще пластинки есть. Пойдешь со мной в гараж? Проверим, работает или как.

Тим раскрывает проигрыватель и сразу ложится ближе, чтобы посмотреть, как ставить иглу.

— Не проверим здесь? Он вроде так включается, без хитростей…

Стах обычно с таким обращается к дедушке. Вот за шторами — к бабушке, а к дедушке — ковыряться в механизмах и заодно слушать всякие байки — про них и около того.

— Не хочешь? — спрашивает он у Тима.

Тим тянется за коробкой с пластинками без всякой задней мысли. Поднимает на Стаха вопросительный взгляд. И не понимает:

— М-м?

— Да я думал дедушке презентовать.

— А… Можем потом сходить…

Будет уже иначе… Ладно, Стах не против сначала поделиться с Тимом. Раз такое дело.

Тим перебирает советские пластинки. В основном Высоцкий. Еще есть детские сказки, сразу за ними — военная песня «Огонек». Большой разброс по датам и по жанрам. Тим, разулыбавшись, одну пластинку тащит. Показывает Стаху.

Стах даже не удивится, если Тим сейчас заявит, что любит Пугачеву. Но Тим спрашивает:

— У меня, знаешь, с чем ассоциируется?

— С чем?

— С «Ну погоди».

— Серьезно?

— Да, она пела: «А ты такой холодный, как айсберг в океане».

Стах хохочет. Это же про Тима. Стах помнит этот эпизод, отвлекается, показывает на Тима пальцем:

— Заяц.

Потом на себя:

— Волк.

Тим делает то же самое, но шепотом. И у него заяц — Стах.

Еще с таким взглядом…

— Тиша, ты портишь мое детство.

— Ну прости…

Стах пытается сказать серьезно:

— Ни за что.

Тим подпирает голову рукой, смотрит на Стаха темными синими глазами и говорит:

— Я хотел, чтобы заяц с волком подружились.

— Это русские Том и Джерри, им не суждено…

— «Русские Том и Джерри»… — Тим расплывается.

Стах показывает на Тима пальцем:

— Кот.

Тим отвечает:

— Лис.

Стах щурится на Тима обличительно. И ответственно заявляет:

— Ты портишь мне сценку. Тебе нужно было про меня ответить «Крыса».

Тим прыскает.

— Арис…

А потом тянется к Стаху и целует его в нос. Стах ловит Тима за голову и клацает зубами. Потом наблюдает, как тот послушно размыкает губы. Не к месту вспоминает, что все руки в пыли.

— Я испачкал тебе волосы.

Уже посеявший нить разговора Тим не понимает:

— Что?..

— Пыльный кот.

Тим грустит о Стахе, которому важны такие пустяки:

— Глупый лис.

Стах усмехается — и все-таки… Тима мягко целует. Довольный Тим перестает дышать — только трепыхаются ресницы.

Стах пытается сдержать смех. И удается… когда Тим выпрашивает шепотом:

— Можешь еще? Немножко.

Да, в присутствии дедушки так пластинки точно не послушаешь…

IV

Тим валяется в постели. Стах в основном на полу — наблюдая перевернутое лицо Тима.

Проигрыватель рабочий. И поставили они Высоцкого. Так и не разобрались, как найти нужную песню, и забили. Теперь лежат. Голова к голове.

Тим перебирает Стаху волосы.

— Там еще покоится пара альбомов… с фотографиями пионеров.

— Пионеров? — Тиму почему-то весело.

Стах улыбается, но спрашивает почти серьезно:

— Кто такое оставляет?

— Тот, кому не нужно…

— Не могу это представить. Мать все фотографии хранит, распределяет по альбомам, подписывает даты, даже день… — Стах усмехается.

— Да? Я бы посмотрел на тебя маленького…

Стах прыскает:

— Кранты. Чтобы полноценное знакомство с родаками?

— В смысле?

— В смысле по канонам. Я так представлял. Как в фильмах. Я привожу девушку. Краснею за свои детские фотки, а она думает: «И кого я выбрала?»…

— Я не думал… но было почти по канонам…

— Да? — Стах хохочет. — Ужин с допросом.

Тим загибает тонкий палец, улыбаясь. И Стах продолжает:

— Молчаливая угнетающая оценка отца.

Тим загибает второй. Потом поворачивает к Стаху голову и жжет хриплым полушепотом ухо:

— Поцелуй украдкой?

— Тиша…

Тим целует в щеку и говорит:

— Вот так…

Потом еще было за дверью. Но Стах Тиму не напоминает. Потому что… «с ума сойти, как хочется с ним целоваться». Стах тоже поворачивается к Тиму. Тим лежит по отношению к Стаху вниз головой, неудобно.

Тим шепчет — про маленького Стаха с фотографий:

— Нет, я бы правда посмотрел. Ты, наверное, был… такой… взъерошенный и с улыбкой от уха до уха.

Стах прыскает. И умоляет:

— Тиша… Я на всех фотках из детсада похож на злобного рыжего гоблина, который что-то задумал и теперь ухмыляется. Не хватает только скрипучего смеха за кадром.

Тим закрывается рукой и хохочет.

— Дурак.

А Стах, между прочим, не врет.

Тим шепчет:

— Теперь я еще больше хочу посмотреть…

Тим сегодня смешливый и довольный. Стах не помнит, когда он такой был. Чуть серьезнеет. И говорит:

— Тебе очень идет. Когда улыбаешься.

Тим смущается и сминает губы.

— Ты поэтому меня смешишь?

— Да, я прошарил. С первого дня еще.

Тим отворачивается и уставляется в потолок. Стаху нравится, когда он улыбается зубами и уголками глаз.

— Но грустный ты тоже ничего.

Любой.

Тим молчаливо светится.

— Веревочный котик Тиша…

— Был мышонок… — тихо поправляет Тим.

— Да, я помню, Пьеро. Но ты Котофей.

Стах представляет: если бы увидел Тима маленького, наверное, завис бы и сломался. Маленький Тим — тихий и ласковый. Хочется забрать, спрятать, никому не отдавать. Кормить арахисовой пастой. Завязывать ему шнурки, чтобы он долго с ними не сидел. Включать хорошие мультики, без одуванчиков и кузнечиков.

— У меня в детстве была такая челка…

Тим показывает ровную-ровную, до середины лба.

Стах улыбается:

— И брови домиком.

Он демонстративно изгибает брови — и Тим снова смеется.

Хорошо смеется…

Стах вздыхает. Потом, помедлив, гладит маленького Тима по голове, как будто он на самом деле маленький кот. Тим весь сворачивается клубком. Потом переползает к Стаху под бок. На ковер, конечно, но все равно почти на пол.

— Мурчать пришел?

И обниматься.

— Люблю тебя очень.

Стах вздыхает. Он попал.

И к вступительным не готовится. И проигрыватель никуда не понес… И штора висит бестолково.

I

Нет, ладно, прошла уже треть лета. Стах почти решительно настроен сесть за подготовку к вступительным, до которых — рукой подать. И даже Тим, который тут пригрелся рядом и сопит под боком, — не может стать помехой. Наверное. Скорее всего.

Да, Стах уже почти решительно настроен, но, конечно, не хочет. Ведь Тим обнимает и задумчиво тычется носом в футболку. Тим — притихший и заласканный. Грустно его, сонного, от себя отдирать. Стах собирается смягчить свой уход, снова погладив Тима по голове.

Гладит Тима по голове. И шутливо чешет за ушком.

Тим тянет уголок губ, прячет лицо. Потом вдруг поднимает глаза.

— Вроде не злишься больше?

Тим застает Стаха врасплох, и тот теряется. Даже не выставляет усмешку щитом. Помедлив, опускает взгляд.

Нет, он не злится. Стало спокойно. Не то чтобы совсем как раньше. Но, может, проще в каком-то смысле. Переживать все эти котячьи нежности. Потому что теперь поцелуй… ну, на фоне остального… это просто поцелуй. Да и Тим как-то одомашнился и перестал пускать иголки. Он теперь совсем ручной. И периодически какой-то ранено-беззащитный.

В целом Стах считает про него:

— Хороший кот.

Тим снова утыкается носом ему в футболку.

— Это что-то вроде «хороший мальчик»?

Стах прыскает.

— Нет.

— А что?

Ну… Это вместо: «Ты хороший, с тобой хорошо».

Стах отвечает Тиму:

— Это что-то вроде «хороший кот».

— Ну Арис…

Стах свредничал — и улыбается, уставившись в потолок. Потом серьезнеет и все-таки еще раз почти что настраивается — на учебу:

— Мне готовиться надо.

Тиму не нужно объяснять — к чему. Он спрашивает:

— Не хочешь?

— Вообще.

Тим отлипает. Садится у матраца, положив на него локоть и подперев рукой голову. Блестит на Стаха каким-то хитрым взглядом с поволокой.

Стах хохочет:

— Мне уже не нравится…

— Что? Почему?..

— У тебя такой вид…

— Какой?..

— «Сейчас я сделаю тебе предложение».

— Руки и сердца?

— Руки и сердца?!

У Тима сразу меняются планы:

— А, ну если…

Стах молчит. Потом говорит:

— Ты в какой-то неправильной позе для этого…

Тим опускает голову. Очень пытаясь не смеяться. Потом полушепотом заявляет:

— У меня возникла мысль…

— Нет… — Стаху заранее не по себе.

— Да, тебе не понравится…

Но Тим уже забросил удочку. Стах поворачивается к нему, тоже подпирая голову рукой, — зеркалит.

— Думал встать на колено?

— Не совсем…

— Что, не на колено?

Тим пространно отвечает:

— Может, на два…

Сначала до Стаха не доходит. Он молчаливо смотрит на Тима. Тим очень доволен пошлой шуткой. В которую Стах не врубается.

Наконец, Стах врубается, почти разочарованно:

— Тиша, в коленно-локтевую?

— Можно и так, — соглашается Тим.

— Чтоб ты знал, так не делают предложений.

— Жаль…

— Я смотрю, — строго произносит Стах, — ты подался во все тяжкие, раз я не злюсь?

— Нет, это всего лишь шутка… Тебя напрягает?

Стах вздыхает. И наигранно на Тима обижается:

— Вот так ты помогаешь мне учиться, значит?

— Нет… я совсем не то спрашивал…

Стах, откидываясь на подушки, поясничает:

— Оправдывайся.

— Ты сам сказал о предложении…

— Конечно, снова я виноват.

Тим молчаливо терпит, когда Стах переболеет приступом вредности. Потом нависает сверху и почти сочувственно заглядывает в глаза.

— Нет, я, ну… собирался спросить: соблазнить тебя на лень или попробовать помочь с учебой?

«Соблазнить на лень»…

После подобных разговоров Стах неправильно понимает слова «лень» и «учеба». Переспрашивает:

— Что-что ты собрался сделать?

— Помочь…

— С чем именно?

— Определиться…

…

— Тиш, ты не обижайся, — Стах начинает смеяться чуть позже, чем Тим, потому что до обоих доходит. — Но определиться ты уже как бы…

— Прости…

Тим смеется, закрываясь рукой.

Стах говорит:

— Я не расслышал.

— Ну прости… — и продолжает веселиться.

— Это не выглядит как порядочные извинения порядочного человека.

— Я непорядочный…

— Ты беспорядочный.

— Будешь пилить меня за брошенные носки?

Стах перестает смеяться. Это для театрального эффекта. Стах на Тима поднимает почти серьезный взгляд.

— Ты уже побросал носки?

Тим прыскает и закрывается руками. Потом он выдает:

— Еще нет…

— Еще?!

— Нет, ладно, я не буду…

— Поклянись.

Тим, отсмеявшись, кладет руку на сердце. Потом теряется:

— А… Или поднять?

— Ты не под присягой…

— Нет, я могу…

Стах не сомневается. Поджимает в улыбке губы. Говорит — и почти серьезно:

— Да. Меня иногда пугает, как много ты можешь.

Тим смеется. Когда Стаху не слишком-то уже смешно.

— Ну Арис…

Тим чувствует и перестает веселиться. Спрашивает аккуратно:

— Хочешь поговорить об этом? — ну чисто как психолог.

Стах сразу отбивается:

— Мечтаю.

— Нет, я серьезно…

— Опять о презиках и клизме?

— Арис, я серьезно, — повторяет Тим.

Приходится сбавить долю шутки. И поумерить улыбку. Стах не уверен, что хочет с Тимом поговорить о том, что между ними случилось. Не уверен от слова «совсем». Он даже мыслей-то избегает. А тут словами и через рот? Ну нет.

Тим кладет на него руку, почти над сердцем. Гладит немного, царапает пальцами.

Стах усмехается. Нормально же шутили. Что он начал?

Стах прислушивается к себе: вызывает ли разговор или сам Тим внутренний бунт?.. Прежде такие разговоры поднимали всякую муть со дна. Было дискомфортно и неловко. Но теперь… это не то, что безразличие. Но относительный штиль. Стах не знает, какого он рода, этот штиль. Может, там засели остатки его апатии. В окопе. Обороняются.

Стах не хочет обсуждать. Не хочет спокойно. Дело не в том, что говорить не о чем. А дело в том, что ему — нечего сказать или спросить. Как он может что-то сказать и спросить, если старается даже не думать? Наверное, придется… в целом. Он не знает.

Качает головой отрицательно. Нет, не сейчас.

Тим согласно кивает и опускает взгляд.

Сначала Стаху кажется, что он обиделся или расстроился. Но потом Тим проводит рукой по волосам Стаха, целует куда-то в бровь, вынуждая зажмурить глаз. Мягко улыбается — на зажмуренный глаз. Спрашивает:

— Так я могу помочь?.. Ну… физикой летом заниматься не буду… Но, может, просто посидеть с тобой…

Стах изучает Тима взглядом. Перехватывает беспокойную ласковую руку и сжимает его пальцы.

Ладно. И правда хороший кот.

Стаху действительно спокойно. Куда спокойнее, чем было в том же Питере. От того, что Тим к нему вернулся — и снова друг, и снова хочет этим другом быть, старается. Стаха тянет его обнять. Просто обнять, без подтекста, без поцелуев. И сидеть вот так очень долго, пытаясь привыкнуть ко всему, что между ними. Или не пытаясь привыкать, потому что это без подтекста и без поцелуев.

Стах не уверен, что выйдет. Поэтому вылезает из-под тени Тима почти что с волевым решением взяться за учебники.

Тим не поднимается и вздыхает — очень тяжело, как будто за двоих.

— Ты же вызвался помогать?!

Тим улыбается, растекаясь по одеялу.

— Ну Арис, я «беспорядочный» человек…

Стах бормочет себе под нос:

— Я возмущен.

— Нет, ладно, я готов, мне нужен стул…

Раз Тиму нужен стул, у Стаха появляется первая задача. Почти учебная.

II

Стах приносит Тиму стул. С мыслью, что комната становится все больше «общей». Вот у Тима даже появляется место — ну не его рабочее, а пока только со Стахом… но в конце лета они вместе, как и раньше, будут заниматься.

Правда, когда Тим садится рядом, Стах вспоминает о чем-то не особенно приятном. Он не собирался проводить такую параллель. Вышло нечаянно. Но его ошпаривает, и он зависает.

Тим не понимает:

— Чего ты?..

Стах не знает, как это сказать. Просто…

— Со мной все время мать сидела так. Когда учился…

— Делала с тобой уроки?

— По правде говоря, она больше мешала, — усмехается Стах.

Тим теряется. Вряд ли он знает, что ему делать с этой информацией. Даже Стах не знает.

Она мешала. Тим не мешает.

— Просто сидела?.. — спрашивает Тим.

— Ну да. Следила. В основном.

— Чтобы ты не ошибся?

— Да нет. Не в этом дело.

— А в чем?..

Это сложно объяснить. Стах отмирает, достает учебники и листы с заданиями.

— Ей делать было нечего больше, Тиша. У нее жизнь такая. Вокруг меня.

Тим замолкает. Наблюдает рассеянно, как Стах сортирует задания, пытаясь определиться, с чего начать. Стах настолько выпал из учебы, что ему понадобится время — сориентироваться. Нужно составить какой-то план действий. Что делать, в каком порядке и в каком объеме.

Лучше всего пойти по тестам Соколова… У Стаха осталось несколько.

— Ты чувствуешь вину? — спрашивает Тим — и вырывает из процесса. — В смысле… из-за того, что не звонишь…

Стах усмехается.

— Это не то же, что вина, Тиша. Вина — это когда ты виноват и сам об этом знаешь. У меня это, скорее, «обязательства». Я чувствую «обязательства». У меня перед ней обещаний нет, но все время кажется, что нарушил.

Стах наводит порядок на столе, оставляя только самое важное. Пару тестов, чистые листы… В ящике были ручки…

— Я это к тому спросил… — продолжает Тим и зависает, когда Стах тянется к ящику, сам выдвигает и протягивает Стаху его ручки. — Просто… мы постоянно так сидели раньше. После уроков и у меня…

Стах отвлекается. На этот раз — осмысленнее. И спокойнее.

Тим стирает неправильность ситуации. Тим ситуацию смягчает, даже если она — только у Стаха в голове.

Стах объясняет, как может:

— Ты просто раньше чем-то занимался…

Тим правда решает, как быть. Задумчиво крутятся шестеренки в его голове. Тим слабо хмурится, хватаясь на секунду за свое подживающее запястье. Стах усмехается и щелкает его по носу, чтобы перестал. Тим ловит его руку и обнимает пальцами.

— Я немного тут побуду, чем-то занимаясь… первое время. Потом уйду. Не буду смотреть… Это как-то… ну… мне бы самому так не понравилось.

Стах кивает.

— Ладно.

Тим молчит еще немного, когда Стах садится. Потом берет себе один лист — с заданиями. Просматривает. Улыбается. Стаху признается полушепотом:

— Ничего не понимаю…

Стах усмехается.

— А Соколов тебе те же задания выдал тогда?

— Кажется…

— И как ты с ними разбирался?

Тим ласково смотрит на Стаха и смешливо хмурится.

— Ну… в основном я мирился…

— Мирился?

— Да… с тем, что физика — не мое… и нужно просто иногда сидеть после уроков, потому что Соколов так хочет…

Стах смеется. И Тиму говорит, не хвастаясь, но, вообще-то, хвастаясь:

— Я сразу решил треть. В первые несколько дней.

— А я решил… не трогать эту большую стопку…

Стах хохочет, берет ручку, двигается ближе к столу, проходится взглядом по задаче.

— Арис… — зовет Тим. — Ты же знал, что это невозможно?.. Ну, сделать все… Он еще сказал за выходные…

Стах усмехается:

— Я самодовольный, Тиша. Я сидел в полтретьего утра и представлял рожу Соколова, когда я брошу на стол сделанную стопку. Всякий раз, когда я понимал, что ничего не выйдет, я говорил себе: «Нет, ты представь». А когда не вышло, я выполнил такой объем работы, что уже знал, насколько он скотина — и все равно мог предъявить. Он потом сказал: «Это характер». Я хотел ответить: «Это свинство». Но сдержался. Хотя он как-то заявил, что лучше бы победил характер, а не воспитание. Я бы посмотрел, как бы ему понравился мой решенный внутренний конфликт.

Тим прыскает. Цапает Стаха рукой, чтобы присвоить в пространстве. Как будто надо пространству показывать и говорить, что вот он Стах — и Тимов.

Еще теперь Тим мягко улыбается, одним уголком губ. И смотрит на него таким взглядом, как будто Стах все еще не принес ему луну с неба, потому что это слишком просто. Луна с неба, подумаешь.

Короче, Стах приободряется настолько, что приступает к физике с чувством, будто может свернуть горы одним росчерком пера. Даже если у него нет никакого пера и он обычный ботаник с физмата. И все остальное как-то уходит на задний план.

I

Тим, как обещал, отчаливает, едва Стах уходит с головой в процесс. Хотя еще в начале он пытается решить задачу. Что-то даже пишет — за компанию. Потом у него не получается, и под кривую улыбку Стаха он складывает надгробие. Затем он пишет для пущей убедительности «RIP» и рисует снизу философскую формулу времени, затраченного на пройденный путь.

Пятый класс, конечно. Но Стах гордится Тимом. До их «факультативов» Тим такое сочинить не смог бы.

Тим ставит надгробие — себе как неудачливому физику — прямо у Стаха на столе. Целует в висок — и оставляет. Стах трогает надгробие задумчиво, не проверяя, что внутри. И думает, что снова прострелило. Каким-то пустяком. Который — всё.

II

Тим приносит обед. Таскать тарелки с чашками на второй этаж по крутой лестнице не очень-то удобно. Стах ценит Тимов труд и благодарно хлопает его по руке. Тим приятно заботится. Он тихий и незаметный. Не пристает с расспросами.

Учеба обретает почти сносные будничные черты. Это то, что Стах привык делать. Настолько, что научился получать удовольствие от многочасового сидения за рабочим столом. Это что-то, что возвращает его, дисциплинирует, дает опору.

Еще и решения даются просто. Стах корпел над этими заданиями весь май каждый вечер. Он неплохо знает их. Ему нужно только подучить еще несколько формул.

III

Ближе к четырем Тим дочитывает книжку — и начинает скучать. Он, видимо, устал лежать, к тому же его замучили налетевшие мухи. Тим крадется к Стаху и захватывает в плен прохладных рук. Это хорошо, потому что Стаху жарко. Тим целует в волосы — и спускается губами на скулу. Это уже не так хорошо, потому что Стаху теперь еще жарче.

Тим шепчет на ухо:

— Может, немножко погуляем? Отдохнешь.

Стах запрокидывает голову и закрывает глаза. Холодная вода… Ему нужна холодная вода. И он предлагает:

— До реки? Не хочешь искупаться?

— Нет, — Тим слабо морщится и отстраняется. — Я плавать не умею.

Стах сразу Тима ловит в фокус и за руку.

— Шутишь.

Тим не шутит.

Стах тут же решает:

— Я научу.

— Нет, Арис, ни за что… Там два метра…

— Мы на мелководье. И я подержу тебя.

— Я просто хотел на улицу…

— Это будет на улице. Давай.

— Нет, надо мной будут смеяться.

— Кто будет смеяться? Хочешь, дождемся темноты?

— Нет, не хочу…

Стах внимательно следит за Тимом, но в его защите — ни одной бреши. Придется брать его хитростью или измором…

— Моя цель на лето, — решает Стах.

— Твоя цель на лето — поступить в лицей.

— Это, считай, уже.

Тим смягчается и улыбается. Потом садится. На колени Стаху.

Стах, конечно, улыбается, но:

— Тиша, что ты делаешь?..

Тим пожимает плечами. Прикусывает губу. Потом шепчет, склонившись, на ухо:

— Иногда неловко мешать твоему эго занимать место в комнате, знаешь?..

Стах щурит на Тима глаза. А потом, подумав, разрешает:

— Ладно, можешь тогда слезть и отойти. Больше пространства!

Тим обижается и ставит Стаху свой обычный диагноз:

— Дурак.

Стах хохочет. Но ему надо в туалет, а потом переодеться, раз они идут на реку, так что прилипший Тим действительно мешает. Стах сгоняет его, поднимается с места. А у Тима сразу такой вид, что приходится что-то делать. Стах выбирает его защекотать. Тим сгибается вокруг захвативших рук. Стах ловит падучего размякшего Тима и шутливо чмокает в щеку.

Тим вздыхает, потому что Стаха приходится простить — за все сразу.

Стах расплывается:

— Как-то так я начинаю представлять свои отношения с будущей женой.

Стах отходит, и Тим молчит ему в спину. Молчит как-то подозрительно. Стах тормозит и оборачивается.

Тим спрашивает, прикусив губу:

— Сделаешь меня своим любовником?

.

.

.

Короче, Стах в молчании спускается по лестнице.

Потом бросает уже снизу:

— Сначала руку с сердцем, а потом вот так?

— Это ты захотел жену.

— Это была шутка про тебя.

— У меня не настолько маленький член.

— Тиша…

IV

Стах садится на пороге. Если можно назвать порогом отсутствие стены на чердаке. Сидит, подложив одну ногу под себя, а другую свесив вниз. Наблюдает, как Тим сосредоточенно мажется солнцезащитным кремом.

Стаху нравится смотреть. Как Тим что-то делает. Не давать в этот момент характеристик, не думать, как и кому это со стороны. Просто Тим. Какой есть. Замедлившийся, полностью включенный — в действие. Стаху нравится ощущение от того, что Тим рядом, поблизости.

Сложно объяснить… как он переживает чувство — к Тиму. Словно оно держалось… ну не под замком, а в целом. Словно он держался. А теперь тянет обратно. Затягивает.

Тим скользит к Стаху кошкой. Тот ловит, поднимает голову, когда Тим склоняется — чтобы просить:

— Возьмем покрывало?

А Стах в этот момент… готов на что угодно. Молчаливо, самоотрешенно. Он кивает. Потом наблюдает, как Тим снова мучается со своими кедами.

— Когда мы купим тебе обувь?

Тим сразу сникает. И Стах спрашивает у него с усмешкой:

— Что ты расстроился? Будешь любовницей в подарках и цветах.

Тим грустно улыбается и, осев на корточки со своими шнурками, не понимает:

— Что же ты так не хочешь меня в мужском роде?

Это звучит очень несчастно. Настолько, что Стах перестает смеяться и затихает. Тим опускает голову, завязывая бант и прячет его в кед.

Тим…

Стах слабо усмехается:

— Проблема как раз в этом. Я хочу тебя в мужском. Можно сказать, — Стах пропускает шутку в голос, — это мой второй неразрешимый внутренний конфликт. После характера и воспитания. Непонятно, что с тобой таким делать.

Тим зависает.

— В целом или?..

Эти многозначительные Тимовы «или»…

— В целом, Тиша. Со всеми твоими «или».

— А…

Тим садится рядом на коленки — грузить данные. Стах решает, пока идет процесс, сгонять за покрывалом.

V

В этот раз Тим первым снимает кеды, чтобы идти босиком. Бредет задумчиво, сосредоточиваясь то ли на собственных мыслях, то ли на шагах. Потом он спрашивает Стаха:

— Тебя сбивает с толку, что я парень? В смысле… ты говорил: не хочешь, чтобы я был девушкой… но если девушка, может, понятнее, как себя с ней вести…

Стах теряется и усмехается:

— Ты сочинял это от дома?

Тим не юлит:

— Думал, как это правильно спросить…

Ну. Получилось…

Стах вообще не знает, как — в отношениях. Сейчас и в будущем. Но для отношений с девушкой есть шаблон: провожать до дома, носить цветы, дарить подарки, ходить за руку — не опасаясь, что заметят… Стах бы вот честно, как настоящий джентльмен, держал дистанцию до самой свадьбы. Правда, не из высоких моральных принципов. А потому, что девушка как девушка его волновала бы в последнюю очередь. Потом он закончил бы универ, нашел работу, дальше что… свадьба и дети? И конец жизни. Потому что Стаху пятнадцать, и он видит, что это почти закат. Зато он — состоявшийся член общества.

С девушкой проще. По многим причинам. Она — абстракция. Тим — живой.

Когда он садится на колени — неловко. Сначала хочется сказать: «Ну ты ведь не девчонка». Потом приходит мысль с опозданием, что это ничего, если сидит вот так. Стах думает, что, наверное, со временем все станет естественней и он привыкнет. Но это в моменте. А в целом как?

«Это ко мне прилагается. „Большие планы“, рано или поздно — Питер, вздорный характер, тупые шутки…»

«Что насчет того, что прилагается ко мне?..»

У Стаха на самом деле посыпались его «большие планы». Он в этом усиленно не сознается, но… Он не собирался уже в шестнадцать где-то в Питере поступать и учиться, забирая с боем документы из родительского дома. Все было четко разложено по полочкам: гимназия, прощание с домашними и универ как новая жизнь.

Стах не против поменять и перекроить все, что насочинял. Но заглядывать далеко?.. Ему просто удобно с Тимом. Спокойно, если Тим поблизости, под присмотром, и с ним можно чем-то заняться и вот так сходить погулять.

Шутки про жену — не от того, что Стах тут решил Тима замуж звать. Это несерьезно. Просто Стаху, может, хочется Тима примирить с тем, что было у него в очень далеких планах «на десять лет вперед»… или, может, даже… это такой способ Тиму дать какую-то гендерную роль. Хоть какую-то. Потому что Стах не относится к нему как к парню, иначе бы стал предъявлять, что Тим не вписывается в стандарты, по которым Стах живет. Но и девушкой Тим ведь не может быть, правильно? «Жена» для Стаха такая же абстракция, как и все остальное. Что-то безобидное, забавное и более-менее понятное. А когда Тим просто «больше, чем друг» или вообще «мой парень» — это что еще за роли?.. Как с этим уживаться, как такое презентовать?

Не скажешь ведь про Тима бабушке с дедушкой: «Мы как бы вот. Вместе. Сильно и надолго».

Даже на реку не сходить, не оглядываясь. Не подурачиться в воде, не затянуть сопротивляющегося Тима — и… да ничего не сделать.

Быть с Тимом в моменте легче и проще, чем быть с Тимом вообще и об этом думать.

Стах пытается найти тему полегче:

— Скажи мне лучше, как уболтать тебя со мной поплавать. Бассейн?

— Ванна — мой предел…

— В ванной не поплаваешь… А если свой бассейн? На заднем дворе, где никто не видит.

Отгрохать высокую ограду и спрятать Тима от посторонних глаз. Стаху всегда нравилась эта идея, теперь от нее тоскливо.

Тим поднимает насмешливый взгляд.

— Ты ушел от ответа.

Стах пробует отшутиться:

— Я, может, планирую наш дом, а ты все привередничаешь.

Тим опускает голову.

— Зачем дом для любовницы?

— Любовницей ты захотел быть сам…

— Я захотел — любовником…

— Ну. Я для этого не очень подхожу.

— Для чего?..

Для секса, может, тоже. Но Стах отвечает так:

— Ходить налево и врать через слово.

— А для чего подходишь? Для семьи?

Стах пожимает плечами.

— Об этом рано думать. Сначала надо отучиться…

Тим теперь тоже грустит.

— А потом?..

— Суп с котом, — Стах усмехается. — Ну. Ужин то есть. Ты варишь суп. И делаешь там всякие гренки… Можем снимать вместе квартиру. Будем притворяться соседями и друзьями.

Тим слабо улыбается. Соглашается:

— Хорошо…

Стаху жаль, что больше нечего предложить. Но идея про дом и ограду вроде более приличная? Так что он решает:

— Ну или я стану богатый и крутой — и отгрохаю нам дом с бассейном. Дом с бассейном лучше, чем вот это все?

Тим улыбается:

— Дурак. Хоть в шалаше.

— В палатке.

Стах ловит энтузиазм почти на пустом месте:

— Давай в поход.

— В поход?

— Да, лето же. Уйдем куда-нибудь в поля. Палатку поставим.

Тим смотрит на Стаха ласково и осторожно кивает. И соглашается:

— Можно…

— Отлично. Нам нужна палатка.

Тим осматривается, потом липнет плечом. Стах толкает. Не из сопротивления, а просто. Чтобы не разводить. Какую-нибудь слякоть.

Они оба молчат, и Стаху хочется извиниться. За то, что все так. Он просит:

— Не обижайся, Тиш. Я запомнил: тебе жаль, что я не принимаю. Но я… «мужа» или кем ты там хочешь… вообще не планировал. Даже звучит по-дурацки…

Тим тянет уголок губ и снова сникает.

— Ну прости…

Стах усмехается:

— Да… — вместо «Ты тоже».

I

Хотя уже вечер, все еще очень жарко. К реке ведет холмистая дорога: и сначала длинный спуск, а потом довольно крутой подъем. На подъеме Тиму совсем не нравится, и он говорит:

— У меня ощущение, что мы идем уже сто лет…

— И десять дней.

— Что?

— Сто лет и десять дней.

— Почему?..

Стах умоляет Тима взглядом.

— Это просто забавно звучит.

Тиму не забавно. Он уже устал.

— Возле реки прохладней, — обещает Стах. И добавляет хитрее: — А лучше всего — в воде.

— Ни за что.

Стах вздыхает. С реки доносится слабый ветерок. Тим ловит его лицом и, зажмурившись, говорит:

— Было хорошо, когда летала штора…

Стах говорит:

— Я так ее и не повесил.

— Но она висит… Значит, ей не плохо. Я бы тоже повисел где-нибудь…

Стах смеется над Тимом. Как-то он очень быстро выдохся и размяк.

Они доходят до берега, Стах стелет неподалеку покрывало. Жаль, поблизости совсем нет деревьев.

— Это городские! — доносится с реки.

Стах заранее вздыхает. Кивком здоровается с Андреем, который стоит на другом берегу, откуда мальчишки с разбегу прыгают в воду.

Потом до Стаха доносится какое-то глухое: «Разложились» — и еще что-то там. На покрывале, кроме Тима, отдыхают недалеко девчонки где-то их возраста или постарше. Больше никого.

Не то чтобы Стаха это смущает. Не сидеть же Тиму на траве.

Тиму — не сидеть вообще. Он сразу ложится — без сил и придавленный солнцем.

Стах усмехается:

— Солнышко сморило кота.

Тим утомленно и глухо произносит:

— Мяу…

И Стах хохочет.

— Будешь валяться?

— Да…

— Тиша, зачем я тебя вывел из дома?

— Ты?

— Ну ладно-ладно. Зачем ты меня вывел из дома? Ты так валяться мог бы и в комнате.

Тим улыбается, приоткрывает глаз и говорит:

— Зато ты поплаваешь…

— А ты?

Тим слабо морщится.

И перестает, когда Стах начинает раздеваться.

— Не пялься.

Тим закрывает себе глаза белой рукой, потому что иначе, наверное, слишком сложно — не пялиться. Он бы еще взял рупор и сказал: «Я пытаюсь не смотреть на Стаха».

Тим говорит другое:

— Это одна из твоих лучших черт…

— Какая?

— Не отвести глаз.

Кошмар, кранты.

— Тиша…

Стах осматривается: никто ли не услышал? Как Тим тут всякое мяукает. Даже если шепотом. Стаху не нравится. К тому же:

— Это даже не черта.

— Ну все равно…

Стах в Тима собирается кинуть футболку, чтобы перестал. Но потом думает, что это будет как-то подозрительно. Кидает рядом.

Она хлопается возле Тима. Белые пальцы размыкаются — и раскрывают очень наглый синий глаз. Стаху неловко и смешно. Он хотел бы разозлиться или стукнуть Тима за то, что он такое вытворяет. Но вместо этого, наклоняясь, чтобы снять шорты, Тиму шепчет:

— Хватит нас палить.

— Дома нельзя… На реке нельзя…

— Размяукался.

Тим на Стаха лениво шипит. И еще прогоняет:

— Уходи в свою воду.

— «Никогда не возвращайся».

— Нет, возвращайся… Кто будет есть за меня рыбу?

Тим — обнаглел.

— Бабушка для кого готовила, старалась?

Тим улыбается:

— Я ее выложу тебе…

— Это мы еще посмотрим.

Тим такой вредина. И Стах отчего-то не может перестать улыбаться этому факту, даже когда ныряет.

II

По какой-то непонятной причине Стах с Тимом не дают покоя Павлику. Мало того, что городские, так еще и на покрывале. А Тим просто валяется без дела. Не плавает, привлекает внимание. Павлик громко заявляет, что на покрывалах только девочки и он. И мешает Стаху спокойно плавать. Потому что после этого борзеет и подходит к Тиму с вопросом:

— Ждешь, когда принесут ванну?

Потом что-то происходит — может, Тим слишком демонстративно игнорирует. Стаху не слышно в реке. Но Павлик собирается его закинуть в воду. И хватает.

Почти незнакомого Тима. Который никого не трогал и просто лежал.

Даже если кто-то и может Тима не закинуть, а уговорить — в воду, этот кто-то — Стах. Так что в итоге, будучи единственным и неповторимым, он подплывает к берегу, хватает Павлика за ноги и утягивает за собой. Павлик падает топориком, поднимая вокруг себя маленький водяной взрыв.

Очевидцам очень весело.

Какое-то время Павлик со Стахом лупят воду и забрасывают друг друга брызгами. Пока Стаху это не надоедает: он ныряет и скрывается под слепящим опадающим веером капель.

Сначала Стаху кажется, что в шутку схватить гада исподтишка под водой и чуть-чуть утопить — очень смешно, но гады — они земноводные, их особо даже не утопишь. Поэтому Стах отправляется к суше.

Весь сырой он опускается рядом с Тимом.

— Хочешь, уйдем?

Тим пожимает плечами и закрывает лицо полотенцем от солнца.

— Если в тенек…

Стах полотенце забирает, чтобы обтереться.

Потом кто-то из мальчишек спрашивает громко с другого берега:

— Эй, рыжий, а ты правда состоял в олимпийском резерве?

Стах опускает голову и закрывается рукой. Утомленно проводит ей по лицу, забирает назад волосы. Тим улыбается. И Стах не понимает:

— Что?

— Они какие-то дикие…

— В плане?

Тим пожимает плечами. И не может объяснить то, что Стах понимает и так: они с Тимом чужие здесь, про них и с ними интересно. Но напрямую так не скажешь. Поэтому приходится какими-то окольными путями. Интереснее всего, наверное, Тим: он неземной, и с ним не подружиться.

— Можешь еще поплавать… Я поищу себе тенек.

— Здесь есть пологий спуск. Помочишь ноги. Будет получше…

— Это не спасет от солнца…

Солнце уже не так сильно жжется, как в полдень, но все равно печет. А у Тима волосы — черные: свет на них так и липнет. Он еще какой-то порозовевший, особенно щеками.

— Не схватишь солнечный удар?

Тим отрицательно мотает головой.

Позади Стаха снова начинает болтать Павлик. Тиму забавно. Тим прогоняет Стаха — коснувшись рукой.

III

Тим перебрался в тень. Стах замечает, когда снова выбирается на берег. Долго ищет взглядом.

Потом отвлекается на мальчишек. Стах без Тима нечаянно вливается в коллектив: с ним любопытно нырять и плавать. Стаху не особо интересно возвращаться в прошлое, обсуждать или шутить. Стили и техники остались где-то там. А он здесь. К тому же он все время думает, что Тим совсем один — и мучается от солнца.

IV

Иногда Стах приходит с проверкой. Как Тим поживает в тени. В тени получше. Еще потихоньку спускается солнце, полегче дышать. Но у Тима теперь румянец. Тим морщится и трогает пальцем свой милый ровный нос, мяучит:

— Будет шелушиться все лицо…

— Это у тебя такой загар? — усмехается Стах. — Розовый?

— Красный…

— Ты же на солнце-то пробыл совсем ничего… Еще и вечер.

Тим вздыхает.

У Стаха загар тоже красноватый. Кожа темнеет уже потом. Но темнеет не слишком сильно. В основном не из-за тона, а из-за мириад веснушек. Когда Стах был сильно помладше, он думал, что именно так должна выглядеть аллергия. Но сейчас Стах думает, что аллергия — это как у Тима. Даже уши сверху покраснели.

Нельзя Тима на море…

— Пойдем домой, Котофей. Я намажу тебе сметаной лицо.

Тим начинает улыбаться. Мурчит:

— Дурак.

V

Вернувшись, они сидят на крыльце. Стах рисует Тиму сметанные усы. Облизывает перепачканные пальцы с хитрой мордой. В этот момент выходит бабушка с чашкой чая — посидеть на террасе. Стах оборачивается.

— Ба, докажи: Тиму идет.

Она улыбается. Но беспокоится:

— Сильно обгорел?

Тим отрицательно мотает головой.

— Теперь Тим нарядный. Как на елку. Сметанный кот.

Тим с досадой шепчет:

— Вот бы новый год…

Стах усмехается:

— Чтобы холодно?

— Ну еще чтобы как в прошлый раз… только с подарками.

— Хочешь подарок?

— Нет, просто…

— Мы, кстати, — вспоминает Стах, — не отмечали новоселье.

— Вы или мы? Или мы — все вместе? — бабушка улыбается.

Стах почти театрально хватается за сердце, опомнившись в последний момент — что рука в сметане.

— Вы отмечали — и без нас? Пили вино — и не позвали любимого внука?

Бабушка — невозмутима. Ставит чашку на стол, говорит:

— Любимый внук был очень занят.

— Я бы отвлекся. Ну, — тут он опять становится очень хитрым, — ради вина.

— Дедушка бы тебе отвлекся. И так тебя по «кабакам» водил.

Стах смеется. Продолжая разрисовывать Тима сметаной. Тим протестует шепотом:

— Ну Арис, что ты делаешь?

— Если еще тебя намазать, можно макать блины…

— Дурак.

VI

Тим лежит в сметане на чердаке. Стах, подперев голову рукой, нависает над ним. Довольный, что Тим в таком беспомощно-нелепом виде.

— Арис, а ты бы согласился со мной выпить?

Стах уже забыл, что шутил про вино, и искренне не понимает:

— Зачем?

— Просто…

Стах вспоминает пьяного разговорчивого Тима… Он, конечно, уютный и ласковый, но это и так…

— Я думал, ты не понял прикола.

Тим слабо пожимает плечами, насколько получается — лежа.

— Потом оказалось, что без тебя не так…

Стах усмехается.

— А со мной — так?

Тим молчаливо кивает. В сметане. Веселит Стаха собой.

Стах журит:

— На вечеринки поводил. Девственности лишил. Теперь хочешь споить. Что дальше, Тиша?

Тим, конечно, не может пропустить середину. Поэтому серьезнеет, спрашивает про «лишение девственности» шепотом:

— Тебе хотя бы полегчало ненадолго?.. Или сразу стало плохо?

Стах тоже перестает улыбаться. Смотрит на Тима, не понимая, к чему он спрашивает и какой хочет услышать ответ.

— Мне не стало плохо. Мне стало никак.

Настолько, что отпустило. Даже чувство к Тиму.

— Это хуже или лучше?..

Стах отваливает, раз такое дело, и ложится на спину. Планирует:

— Надо отправиться в разведку. Найти хорошее место у реки. Взять палатку. Спрей от комаров. Маринованное мясо. В сметане. Так и быть — вино. Потому что на трезвую голову говорить об этом я не готов.

Тим почти сразу отвечает:

— Я согласен.

— Я буду учить тебя плавать, — предупреждает Стах.

— И хорошо… А то «на трезвую голову я не готов»…

Стах усмехается. Потом ложится поближе, пользуясь случаем, что Тим пока может только на спине. Шепчет:

— Тиша в сметане…

— Ну что ты смеешься?

— Ты смешной…

— Я несчастный…

— Это очень плохие новости, — решает Стах. К сожалению, он даже знает, как несчастного Тима лечить, так что, подумав хорошо (или не очень), целует в губы и серьезно спрашивает: — Получше?

Тим ответственно (насколько может человек в сметане) заверяет:

— Да.

— Сразу как будто десятая жизнь прибавилась?

Тиму на ухо, как белая слеза, стекает поплывшая сметана. Становится еще смешнее.

— Ну Арис…

— Ладно, принесу тебе салфетку. Так уж и быть.

— Спасибо.

И только Тим благодарно растекается, Стах решает:

— И ужин захвачу. Буду с ложки кормить, как маленького. Рыбу он хотел выкладывать.

I

Стаху нравится, что можно к дедушке прийти с любой безумной просьбой: «Деда, давай сделаем сами стеллаж? Ты же видишь: в магазинах нет ничего приличного» или «Деда, соберешь со мной самолет?». Стах почти никогда не ходит к нему с пустыми руками. И никогда совсем — с пустой головой, без идей.

Теперь Стаху прям с утра пораньше надо дедушке сказать: «Деда, мне нужна палатка». Но идти только с идеей, когда столько времени нормально не общались, кажется ему сомнительной задумкой. Поэтому Стах сначала задобрит дедушку проигрывателем — и планирует Тима в комплект.

Тим бубнит в подушку, что надо еще пять минуточек, — вот уже третий раз подряд.

— Хочешь завтрак в постель?

— Не хочу.

— Почему?

Тим смешно говорит:

— Я болю…

— Что ты делаешь?

— Болю.

Тим — ранка. Стах усмехается. Тянет край одеяла вниз.

— Дай посмотреть.

Тим трет промокшие со сна ресницы пальцами. У него смешное розовое лицо, как будто он наконец-то стыдится. Хотя Тим совершенно бесстыж, это Стаху еще с Питера известно.

Он предлагает:

— Давай я на тебя подую — и все пройдет?

— Не пройдет…

— Хочешь, вентилятор подует?

Тим мяукает, что Стах:

— Дурак.

Стаху жаль Тима, но еще ему весело, что тот настолько нежный и сгорел на солнце. Стах аккуратно обнимает его в одеяле и утыкается в него носом. Тим очень тяжело вздыхает.

— Садист.

— С чего?

— Я болю, а ты жжешь меня.

— Я осторожно.

— «Осторожно оставляю ожоги».

— Забубнил. Шипелка. Царапка. Утренний Тиш.

Тим расплывается:

— «Тиш»…

— Как тишь, только без мягкого знака. В мужском роде. Как ты и хотел.

Стах, еще подумав, добавляет:

— В тихом омуте Тимы водятся…

— Дурак.

Тим толкается.

— Ты же болишь? Видимо, не сильно. Завтрак?

— Арис, что ты такой жестокий?

— Я о тебе забочусь.

— Жестокий.

— Забочусь.

Тим очень упрямо спорит — и долго бубнит, какой Стах жестокий, еще и рыбу заставляет есть, еще и кость попалась. Стах сдается и отстает. Забирает проигрыватель. Без Тима. Раз он ранка и бубнит.

Тим совсем расслабился — и не спрашивает даже, обиделся Стах или нет. А Стах демонстративно обиделся. В шутку, конечно, но все равно. Тим не заметил — а это добавляет к обиде квадрат или даже куб.

Приходится поставить Тима в известность:

— Я к дедушке, значит, без тебя иду.

— Иди.

Утренний обмен любезностями.

Стах встает напротив Тима, чтобы он внимательно смотрел сонными несчастными глазами.

— Я нанес тебе ожоги — ты нанес мне обид, — Стах кладет руку на сердце, — вот здесь.

Тим прячет улыбку под одеяло. Потом дипломатично решает:

— Я попозже приду мириться.

Это почти сразу и почти все исправляет.

Стах говорит:

— По рукам.

Проигрыватель в итоге приходится нести без Тима. Стах думает, что как только его планы приближаются к Тимовой беспорядочной ауре — они распадаются на атомы. А он идет и улыбается. Такие вот дела.

II

Стах осознает, что давно толком не общался с дедушкой, когда выветривается Тимов фантом. У самых дверей в гараж.

Дедушка с бабушкой обычно относятся с пониманием, если Стах уходит в себя. Они не из тех, кто насильно потащит за шкирку обратно в мир, как мать. Они позволяют. Но всякий раз, когда Стах долго не говорит с ними, он странно и неловко себя чувствует, как после долгой разлуки.

Раньше, он хорошо это помнит, каждый июнь был попыткой привыкнуть к бабушке с дедушкой снова. Точно так же, как каждый август становился непоправимой ошибкой.

Стах не думал об этом, пока не пришел.

Он стучит и, подождав немного, входит. Дедушка уже почти освободил пространство. Конечно, кое-где еще толпятся коробки со всякой всячиной, но в целом — чисто. Посередине снова стол, как было в кабинете питерской квартиры. Сразу видно, что работа — в центре. Стах усмехается. Некоторые вещи говорят о человеке больше, чем рассказал бы сам человек.

— Ну, — усмехается дедушка, — летчик-самолетчик, с чем пожаловал?

— Несу раритет.

Дедушка оставляет в покое старенькое радио. Стах такого не припомнит.

— Это чье?

— Соседей.

— Вы уже с ними задружили?

— «Задружили», — хмыкает дедушка.

Стах ставит неподалеку проигрыватель и похлопывает ладонью по чемоданчику со словами:

— Нашел у нас в горенке.

— Рабочий?

— Да.

Дедушка вздыхает и забирает «раритет» себе, словно живое существо.

— Кто такое оставляет?

Стах усмехается:

— То же самое спросил.

— Пластинки есть?

— Коробка. Принести?

— Вам не нужны?

— Да мы один раз послушали. Я музыку — не очень.

— Когда был маленький, прыгал под рок-н-ролл и джаз.

— Ты шутишь? — смеется Стах.

— Тебе нравилось.

Стах не верит, но унимает веселье. По правде говоря, он музыку почти не слушает. Когда отец с братом садятся за гитару петь военные песни, он обычно ретируется в свою комнату, чтобы ничего общего с этим не иметь. Любит ли он слушать что-то? Это вряд ли.

Зато он знает — кого любит слушать. Даже если этот кто-то очень много мяукает.

— Ладно. Принесу пластинки.

III

Проигрыватель рабочий. Это не слишком интересно. А вот радио… В общем, собирают его уже второй раз.

Между делом дедушка задумчиво говорит:

— В Англии есть канал¹, на котором выступают только птицы, можешь себе представить?

— Тиму бы это понравилось, — улыбается Стах.

— Пробовали снимать с эфира: не выгодно, наверное, рекламу не поставишь, только если на птичьем… Потом включали обратно. Слушатели сразу жаловались: мол, верните.

Стах улыбается. Хороший факт. Тима не хватает, чтобы о нем узнать.

— Как твоя подготовка?

Стах показывает рукой: более-менее.

— Меня Соколов подготовил. Помню, мать разбудила, а я уснул лицом прям на решении. Ручка отпечаталась, — Стах показывает на щеку. — Походу, намертво — и под кожей. Я кое-что порешал. Вроде ничего. Но я правда не думаю, что нам выдадут сопромат, это уже какие-то подлости Соколова. А остальное осилю.

— Когда экзамены?

— В конце июля.

— Ты с матерью говорил?

Стах замолкает. Потом спрашивает:

— А ты?

— Пришлось.

Стах усмехается и уточняет детали легенды:

— Мы «подключили телефон» или «ходим к соседям»?

— Подключили. Тоня сказала: ты ушел с головой в учебный проект. Теперь, когда позвонишь маме, тебе надо будет ее заверить, что ты безмерно соскучился… и что этот проект — часть вузовской программы, и что при хорошем раскладе тебя пригласят в один из лучших питерских лицеев. Она, конечно, устроит истерику, но у тебя будет шанс…

Стах затихает. Пока он прохлаждался, кое-кто прикрывал тылы.

— Спасибо.

Дедушка кивает.

— Что решили насчет твоего Тимофея? Он остается или уезжает?

Стах теряется. Он не представляет, как Тим может уехать. Раньше мог и сопротивлялся, а теперь — не представляет.

— Он сказал, что остается.

— А еще сказал, что его из гимназии выгнали. Ему нужно что-то делать дальше. Он ведь не будет сидеть в моем кабинете с утра до вечера? Надо сейчас решать, поступает он куда-то или нет.

«Ты собрался в техникум?»

Все это было остро и осязаемо, когда приехали в Питер. Потом пошло кувырком. Стах почти забыл, каково — уезжать, устраиваться. Он почти забыл, как волноваться — остается Тим или нет.

И если честно… это приятно. Не помнить. Не гонять туда-сюда мысли. Не сходить с ума.

Особенно последние дни. Тим Стаха держал в моменте. И Стах не помнил, чтобы было так ровно, без бурь. Спокойно.

«А для вас?»

«Наверное, покой».

«Покой?..»

«Еще любовь. Она смягчает…»

— Тимофею через год в армию?

— Что?

У Стаха что-то ломается. Внезапно. Как будто он постигал дзен, а потом в него машина въехала. Авария. Оборванная линия — пульса. В смысле — в армию? Это же Тим. Какая ему армия, да еще и через год?

К тому же Стах это отсрочил. Теперь он отмахивается, отбивается:

— Тим ведь не окончил школу. После одиннадцатого.

— Если пойдет в десятый.

Или в техникум. Не принципиально.

Стах замолкает.

Прибитый. Нет, правда, было более чем сносно. Слушали пластинки, чинили радио. Тим наверху ждал… Может, поэтому Стах сидел возле него такой ручной и ни к кому больше не дергался?

Стах его будет ждать теперь из армии? А потом пойдет сам: подарят на восемнадцатилетие какую-нибудь лазерную коррекцию зрения — и побежит как миленький. Нет, всегда есть вариант получить отсрочку по учебе и пойти позже…

— Вы где-то в середине июля, значит, назад уезжаете? — спрашивает дедушка.

Стах кивает. Потом пытается вернуть что-то хорошее, летнее, с покрасневшим Тимом, и говорит он это не весело, а серьезно:

— Пока что не уехали… И мне нужна палатка.

— Что-что тебе нужно?

— Палатка.

— Зачем?

— С Тимом в поход пойдем.

— И надолго?

— Нет, может, на сутки. Ну это такой «поход»… ненастоящий.

— И ради одного ненастоящего похода покупать палатку?

— Это ради воспоминаний.

Перед тем, как Тим отправится в армию.

Ну кранты.

— И куда вы хотите?

— К реке. Подальше.

— Не заедят комары?

— Возьмем спрей…

Дедушка вздыхает:

— Разоришь меня…

— Думаешь, палатки дорогие?

— Надо смотреть.

— Если что, у меня есть деньги.

Дедушка слабо хмурится:

— Да ну тебя.

— Съездим завтра? Здесь есть где-то такой магазин?

— Ну давай съездим…

— Только через рынок или обувной. Тим с севера: у него одни кеды.

Дедушка соглашается.

И вроде ничего не случилось страшного. Или непоправимого. А Стах остается с каким-то глухим ощущением потери. Внутри него нервно «тявкает» лис — таким обычным лисьим тревожно-хохочущим голосом…

Пришел палатку попросить, ничего не скажешь…

IV

Стах забирается на чердак. Там лежит его грустная «ранка». Стах обнимает ее и прячет нос в черных волосах, которые пахнут севером, и ждет, когда снова наступит покой. Прохладные пальцы обхватывают его руку.

Стах пытается вернуться обратно в момент, чтобы не помнить ни о каких армиях и учебах:

— Позавтракал?

Тим оборачивается в руках и слабо кивает. И поднимает на Стаха взгляд из-под пушистых ресниц. Он теперь все время как будто смущенный.

А потом спрашивает Стаха таким лукавым полушепотом, что приходится смущаться самому:

— Пришел мириться первым?

— Ах, черт. Надо было выждать драматическую паузу.

Тим расплывается.

Стах просит:

— Поищем место, где заночуем в палатке? Надо с хорошим спуском и чтобы туда нельзя было доехать на машине…

— Чтобы никого?

— Чтобы никого.

И птицы. На каком-нибудь рассвете. А если кто-то снимет с эфира, придется пожаловаться. Стах не знает — кому. Может, времени. Чтобы оно остановилось. Оно, конечно, не послушается. Оно еще более бесстыжее, чем Тим.

I

В комнате царит полумрак, потому что Тим запретил солнцу гостить. Но оно все равно старательно заглядывает и просачивается сквозь штору.

Очень жарко.

Пришлось реквизировать у бабушки с дедушкой высокий вентилятор. Тим передвинул матрац, чтобы ветерок попадал хотя бы немного — и не надо было вставать. Еще Тим выгнал одеяло — и оно теперь грустно валяется на краю. Рядом начали раскидываться книжки — места у них нет, а беспорядок вокруг есть.

Стах сидит за физикой. И заодно ждет вечера, чтобы присмотреть хорошее место на берегу реки.

Иногда нападают всякие плохие тревожные мысли. Одна из них капает Стаху на мозги: «Позвони матери». Стах отгоняет ее, как назойливую муху: «Потом».

II

Умываясь, Стах подставляет под холодную воду голову. Затем ерошит и без того взъерошенные волосы полотенцем. Чувствует, что в ванной прохладно и тихо. Садится на пол, подтянув колени к груди.

Сидит с закрытыми глазами. В голове жужжание — из мыслей. Стах ухватился бы за какую-нибудь, но все они откровенно так себе.

Придется придумать, что за учебный проект. Протез для птичьего крыла не прокатит. Квантовая физика уже была. Сопромат и бумажные домики? Свет и электричество? Может, воссоздать модель какого-нибудь здания или даже целого района…

И еще надо пристроить Тима…

III

Стах забирается обратно на чердак и ложится к нему — замученный хаосом в голове. Тим сразу приючает и целует:

— Устал?

Стах не устал. Отрицательно мотает головой. Ему просто хочется, чтобы магическое свойство Тима — возвращать в момент — сработало. Он бы поставил жизнь на паузу до самого похода.

Вентилятор дует больше поверху. Стах приподнимает руку, чтобы поймать ветер пальцами. Потом уставляется на источник ветра утомленно. Поднимается, тащит стул поближе, устанавливает с его помощью вентилятор под углом примерно в пятьдесят градусов, чтобы он дул на матрац.

Тим тянется, подставляя тело прохладному воздуху. Стах падает обратно.

Тим мурчит:

— Хорошо, когда ты рядом.

Стах усмехается:

— А ты не догадался то же сделать?

Тим влюбленно смотрит и молчит. Стах прыскает.

— Ты — маленькая лень.

— Я — кот, мне можно.

Стах решает затискать кота. Тим довольно подставляется, но мяукает, что весь болит и Стах — садист.

IV

Вечером Тим тырит у Стаха рубашку. Причем не белую, которую Стах ему великодушно вручил, а в клетку.

— Тиша, она теплее.

— Я хочу в этой… Тебе жалко?

Стах вздыхает. И заверяет Тима:

— Ничего для тебя не жалко. Но она теплее.

— Ну пусть…

Рубашка Тиму не по плечу. Это его тоже мало смущает. Он щупает ее по планке, а потом замедляется и зависает, заметив, что расстегнуты манжеты. Пытается поймать пуговицу в петлю.

Стах перехватывает его руку, застегивая сам.

Тим делает шаг вперед, склоняет голову — и замораживает время. Стах застывает, глядя на его губы, и закрывает глаза, когда Тим проводит носом по носу и целует, возвращая в момент.

V

Притихший Стах плетется рядом с Тимом, иногда случайно соприкасаясь с ним плечом. Тим то и дело улыбается и прячет взгляд.

Ему нравится идея с походом. Он спрашивает шепотом:

— И будем спать в палатке?

— Да.

— А лампа?..

— Точно, — Стах совсем забыл, что нужен свет. — Лучше фонарь, наверное… Я посмотрю. Ну или в крайнем случае костер оставим на ночь.

— Это не опасно?..

Пока что они бредут по уже изученной дороге, потом планируют идти как получится. Может быть, удастся отыскать тропинку вдоль реки. Ну или нырнут прямо в траву по пояс.

Тим расстраивается, когда видит знакомые велики и лица. И несчастно шепчет Стаху:

— Что они везде?

Грустный Тим — это не дело. Павлик к тому же зачем-то едет прямо на них. Он еще сегодня в бейсболке, козырьком назад, — и торчат из-под нее кудряшки. Стах решает: вид у него дурацкий.

Тим тянет в сторону, но Стах говорит:

— Нет.

Павлик активно им сигналит и звенит, чтобы очистили дорогу. Но в итоге ему приходится объехать — и Стах крадет у него бейсболку. Предлагает Тиму:

— Хочешь?

Тим теряется. Оборачивается украдкой, смотрит, как Павлик тормозит — и без бейсболки.

Стах на Тима ее надевает сам. И заверяет:

— Тебе точно лучше, чем ему.

Тим опускает голову и закрывается рукой, шепчет про Стаха:

— Дурак.

Павлик говорит:

— Кепку верни.

Тим унимает улыбку. Уставляется на Павлика — смешливо-вопросительно. Как будто их разделяет не пара лет, а пара десятилетий. И тихо говорит:

— Возьми.

Он говорит это беззлобно, но серьезно. Павлик пялится сначала на него, потом на Стаха. Затем — и на Андрея, подъехавшего позже. После этого Павлик мрачнеет, отворачивается и отчаливает. Как будто битва проиграна заранее и не имеет смысла.

Тим рассеянно смотрит на Стаха. Тот усмехается и пожимает плечами.

Тим снимает кепку, ерошит себе волосы свободной рукой и тянет Андрею. Тому смешно:

— Оставь себе.

— Зачем?

Андрею все равно — зачем. Стах усмехается.

— Вы на реку?

— Вроде того, — кивает Стах.

— Ладно. Увидимся.

Тим остается с чужой кепкой — и совсем растерянный. Потом вдруг опоминается и оборачивается — на уже отдаляющегося Андрея. Размыкает губы — и молчит.

Раз такое дело, позвать приходится Стаху. Андрей тормозит и уставляется. Но у Стаха ответа нет — и он показывает на Тима.

— Хотел спросить…

— Спроси.

— Знаешь, где достать вино?

Андрей застывает озадаченно, но не смеется. Он не понимает:

— Тебе прям вино?

— Ну.

Андрей смотрит в сторону реки задумчиво.

— Светка знает.

Тим пытается найти взглядом девушку, но отсюда берега не видно.

— Могу познакомить.

Тим не уверен, но кивает. Андрей поворачивает назад — и почти сразу обгоняет.

Стах смотрит на Тима — вопросительно. Это чего такое было?..

Тим тянет уголок губ и, повертев в руках бейсболку, Стаха чуть толкает.

— И что мне делать с ней?..

— Носить.

— Нет, Арис, я серьезно…

— Да я тоже не шучу, — усмехается Стах. — Это за дело. Я разрешаю. Заберет так заберет. Не заберет — пошел он.

Тим закрывается рукой. А потом сникает. Спрашивает:

— Это не то же, как было со мной? Неприятно, когда забирают вещи.

— Это не то же. Считай, он подарил.

— Нет, он скорее…

Стах переключает Тима:

— Ты всерьез решил со мной напиться?

— Ты не хочешь?

Стах не знает. Он не рассматривал это взаправду. И он определенно не был готов к тому, что Тим что-то организует — и вот так.

Тим продолжает вертеть в руках бейсболку — в попытке с ней смириться. Стах, посмотрев на это, говорит:

— Я тебя научу. Это называется «давать отпор шакалам».

Стах отнимает у Тима бейсболку и снова надевает на него.

— Носи гордо и не мучайся. Иначе будут мучить тебя.

Тим тянет уголок губ:

— Гордо «как Печорин?»

Стах поддерживает старую шутку:

— «Как Грей».

— Арис… они плохо кончили.

— Да они в целом были не очень, — утешает Стах. — К тому же их никто не прикрывал.

Тим идет благодарный и тихий. И смотрит ласково. Цапает Стаха за пальцы, но тот отбивается — и осматривается.

Тим виновато прикусывает губу. И толкается плечом.

— Чего заприставал?

Тим чистосердечно заявляет, что:

— Растаял.

.

.

.

Тим.

VI

У Светы взгляд какой-то лукавый, полуприкрытый, нос в веснушках и высокий хвост пушистых обесцвеченных волос. Стах не может определить ее возраст: ровесница или старше? Она смотрит на Тима сверху вниз, оценивая с ног до головы, хотя сидит на покрывале. Потом чуть улыбается и спрашивает:

— Это чья кепка?

— Теперь, кажется, моя.

Света веселеет.

— Зачем тебе вино? Споить кого-то хочешь?

Тим закрывается рукой. Всегда, когда улыбается. И, бывает, касается губ костяшкой указательного пальца. Пальцы у него обычно расслаблены. Но в этот раз один он почти выпрямляет. Словно просит никому не говорить.

Стах запрокидывает голову. Небо не помогает. Так что он отходит, скрестив руки на груди.

Андрей спрашивает:

— Что за девчонка?

— Что?

— У него? — и кивает на Тима.

Все бы ничего, но эта «девчонка» — Стах.

И теперь Стах на Андрея уставляется взглядом, который выражает легкое недоумение и нелегкое «Ты охренел?».

Андрей не понимает:

— Что?

Стах сбавляет обороты. Настолько, чтобы просто тихо нахамить:

— А я слежу?

— Я думал, вы друзья.

— Друзья.

Тим по дружбе однажды Стаху подрочил.

Андрей молчит. Может, считает, что Стах не лезет в дела Тима. Может, считает, что Стах какой-то офигевший — и дерзит на пустом месте.

— Ладно, бывай. Дальше, думаю, вы без меня.

— Спасибо.

Андрей не верит:

— Ага.

— Нет, я серьезно.

Андрей проверяет, насколько, с секунду и, подумав, кивает.

— Арик, тебе бы к людям надо проще.

— Не дождетесь, — усмехается Стах.

VII

Света попросила Тима зайти завтра. Объяснила, как найти ее дом. Стах не знает: она ему что, бутылку выдаст? Какие-то сомнительные схемы.

— С тобой сходить?

— Да, может. После того, как съездим за палаткой…

Стах с Тимом отыскали тропинку вдоль реки, но все равно пришлось нырнуть в траву по пояс. Тим идет впереди — и приходится его слегка подталкивать, потому что он подвисает, когда отвечает, оборачиваясь к Стаху.

Стах говорит ему в затылок:

— Андрей спросил, что за девчонка.

— Какая?..

— У тебя.

Тим сминает губы и силится не улыбаться. Встает в профиль, спрашивает:

— Ты расстроился?

— Конечно. Аж до слез. Вперед иди.

Тим идет. Метра два. Потом тормозит, все-таки расплывается:

— Не хочешь быть моей «девчонкой»?

Стах уставляется на Тима.

У Тима вид — довольный-довольный.

— Тебе кранты, пакость котячья.

Стах хватает Тима и щекочет. Тим охает и извиняется:

— Ну Арис, ну прости… Что ты такой ранимый?

— Я смотрю: ты себя хоронишь.

Тим смеется, и почти что оседает на колени, и почти роняет Стаха. Обнимает его руки, теряет кепку и шепчет:

— Ну прости…

Стах зацеловывает Тима — от уха к щеке. В каком-то приступе. В желании его всего — зубами. Тим пытается обернуться и поймать рукой, чтобы ответить. И застывает в неудобной позе, когда находит губы Стаха своими. И Стах затихает. А Тим вдруг отстраняется и мяучит:

— Ай, боже, мне что-то защемило…

Пытаясь выпрямиться и расслабить спину, он стекает по Стаху. Тот — хохочет:

— Тиша, тебе всего семнадцать лет…

— Вот именно.

— Это потому, что ты без конца лежишь.

Тим сминает губы. И вредно шепчет:

— Ты не можешь мне читать нотации — ты не моя девчонка.

Стах на Тима клацает зубами. И решает:

— Я хуже. Я твой лучший друг. Будешь есть рыбу каждый вечер и делать зарядку по утрам.

— Нет, Арис, пощади, я заберу свои слова обратно…

— Слова тебе не воробьи.

— Ну Арис…

— Я все сказал.

— Что ты такой жестокий?.. Ну прости.

— Нет, ни за что. Вставай.

Тим, конечно, неохотно встает. И с помощью Стаха. А потом еще липнет.

— Ну не обижайся.

— А будешь продолжать мяукать — я включу в твою перевоспитательную программу контрастный душ.

Тим не соглашается:

— Я от тебя уйду.

— Останешься без вентилятора.

— Арис, — возмущается Тим.

— Хочешь еще что-то пошутить?

— Ты ужасный человек.

— Я тебя тоже.

Тим стихает. И уходит вперед. Стах поднимает с травы кепку. Тянет Тиму. Тот отнимает. Обернувшись, тормозит. Смотрит обиженно и серьезно. Целует Стаха в уголок губ. Примирительно.

Стах улыбается и говорит:

— Ладно, только зарядка.

Тим пихает Стаха — и нечаянно локтем. (Ну… почти нечаянно.) Стах хватается за ребра.

— Да Тиша…

Тим очень обижен. Поэтому почти что не смеется и почти что не сочувствует. Вместо этого он повторяет за Стахом:

— Я тебя тоже.

VIII

Опускаются сумерки. Стах с Тимом приминают траву, устраивая себе «полянку». Рядом есть неплохой спуск к воде, почти песчаный, и деревья, которые создают тень. Но самое главное: здесь никого нет, кроме Стаха и Тима.

Река тут выходит из глубины и мельчает, превращаясь в широкий ручей. Ручей блестит подвижной чешуей. Стах спускается босиком. Тим оседает на корточки рядом с берегом и наблюдает.

Стах предлагает Тиму тоже:

— Иди ко мне.

— Нет, потом ноги будут сырые, не надену кеды…

— Не надевай. Иди сюда.

Тим вздыхает. Расшнуровывает кеды. Оставляет их на берегу, спускается, трогает воду ногой.

— Я думал, будет холодная…

Стах подзывает к себе:

— Ну. Иди.

Тим идет. От его шагов «разбегаются» маленькие юркие рыбки.

Стах его ловит за руку. Тим встает совсем близко и поднимает взгляд.

— Ну что? Завтра будешь здесь плавать?

— Ты меня не бросишь в воду?

— Нет. Зачем?

— У меня нет плавок.

— Можно в трусах.

Тим осторожно улыбается:

— Можно без них…

— Тиша…

— Ты уже все видел…

— Я думал: ты приличный кот. А ты пришел смущать рыб.

— Нет, в основном тебя…

Стах не знает, куда деться от Тима. От Тима — никуда не деться: он держит рядом, переплетая пальцы. Так что Стах остается на месте.

— Ты бесстыжий, ты знаешь?

Тим расплывается. И шепчет:

— Весь покраснел…

— Кто бы говорил.

— Солнце меня не любит.

Стах вздыхает. Смотрит на Тима — со значением. И выдает без задней мысли:

— Я за солнце — я люблю.

Растроганный Тим перестает вредничать и мурчит в ответ, что тоже и очень сильно. И что Стах самый лучший. Получается у него плохо, потому что он мурчит в паузах между поцелуями.

Стах не ожидал прилива нежностей. И вообще не то имел в виду. Он же был за бога и за солнце. Рисовал Тиму себя, Тима — котом. Держал в руках-лучах кота. Пока кот не начал возмущаться: «Жжешься». А теперь чего?..

Стах усмехается и отстраняется.

Тим сразу плачется:

— Ну Арис…

— Пошли давай, пока не стемнело.

Тим послушно идет, не отпуская его руки.

— Что ты меня всегда роняешь с седьмого неба?

— Главное — не в воду.

— Дурак.

I

Тиму нельзя Стаха. Удалось поприставать, только когда шли по пояс в траве и по самые макушки в сумерках.

У Тима немного вспотели ладони от жары, но руку Стаха все равно отпускать не хотелось. Было приятно чувствовать его шершавые пальцы, ласково пробегающие по коже. Стах все время как будто стесняется держать Тима — и полушутливо гладит его, почти не сжимает, наоборот, отталкивает. Тим иногда хочет спросить: «Неприятно?». Ну потому что руки влажные или что-нибудь в этом роде. Но потом Стах оборачивается, проверяя Тима, — и с улыбкой. Тим начинает замечать, что улыбка Стаха вылечивает все эти глупости.

Хорошее, конечно, кончается быстро. Вот они вышли на дорогу, и Тиму снова ничего нельзя. И даже во дворе, когда уже совсем рядом дом, и даже за руку.

Нельзя и на крыльце.

Тим не дурак, он понимает. Если сейчас никого нет, может, потом кто-то нечаянно увидит.

В сенях Тиму тоже приходится держаться в рамках приличия. Иначе Стах упирается. Он почти злится, что разомлевший после признания Тим плохо ведет себя от самой реки, и говорит:

— Тим.

По-плохому вот так говорит, без мягкой шипящей буквы. Тим сразу сникает.

Потом Стах уводит Тима в «кладовку» с выходом на чердак. Можно закрыть дверь. Тим закрывает. Вокруг сильно и терпко пахнет живым деревом, свет лениво льет с окна, откуда-то сверху — и ложится неровными ромбиками на ступени, и еще засвечивает все пространство высоко над головой. Стах уже почти добирается до лестницы, но Тим его успевает поймать и потянуть к себе.

Стах защищается усмешкой:

— Что ты липнешь и таешь? Ты как мороженое, Тиша.

Тим снова становится Тишей, и ему очень хочется липнуть и таять. Тим весь немножко уменьшается, когда ловит Стаха пальцами и мягко, почти просительно целует в губы. Стах сдается, находит рукой и комкает в кулак собственную рубашку. У Тима по пояснице сразу бегут всякие мурашки, когда Стах вот так касается.

Тиму очень хорошо, когда он — в вещах и руках Стаха. Тот, конечно, сразу напрягается и держит расстояние, но Тим уже почти привык, что все время приходится красть его у всех и даже у него самого…

Щелкает выключатель. Тим со Стахом сразу отстраняются. В сенях — свет. Так и норовит проникнуть в маленькую хрупкую кладовку, отнять убежище.

Шаги. Открывается дверь.

Стах опережает бабушку:

— Мы спускаемся.

Проскальзывает мимо, сбегает. Он весь красный, с горящим лицом — и торопится в ванную. Тим опускает голову и виновато улыбается. И потом долго думает: если не слишком часто целоваться и почти не увлекаться, видно, что чуть-чуть припухли губы?

II

Тим смотрит в зеркало ванной, проверяя, видно или нет. Он стоит в дверях неприкаянный и ждет Стаха. Тот долго остывает. Сразу становится чужой и сдержанный. Тим чувствует — и перестает быть липнущим и тающим мороженым.

Тиму грустно, когда так выходит. Он все понимает. Он сочувствует. Он хочет сказать: «Ничего». Тим бы как-то помог, облегчил, но не выходит. Он только снимает с крючка полотенце и тянет Стаху. Тот принимает. И поднимает серьезный взгляд.

Непривычно, когда серьезный. Почти колет, почти кусает. Стах слабо усмехается и прогоняет кивком. И Тим не остается, чтобы вымыть руки в ванной. Вымоет в кухне.

III

В кухню Стах приходит боевой. Такого Стаха особо не заденешь. В хорошем смысле не заденешь. Он почти с Тимом даже не общается. В основном с дедушкой и бабушкой. Тим, в общем-то, не против.

Он как раз не слишком знает, как с ними общаться. Он в целом после близости со Стахом притих. Стах уже пришел в себя. По крайней мере кажется, что пришел. Но Тим очень хорошо помнит чувство вины и тревогу. Тим до сих пор не научился смотреть в глаза его родным. Нет, он пытается. И даже улыбается. И может поблагодарить, ответить на вопросы. Но в целом неуютно.

Может быть, Тим отчасти перенимает опасения Стаха. Хорошее чувство здесь как-то сразу портится. И Тим буквально ощущает, что любит Стаха слишком нагло, слишком много, слишком сильно — и совсем не правильно…

И ему не нравится, что при этом приходится поддерживать игру. Его, Стаха, игру. Будто ничего не происходит.

— Вы собираетесь в поход? — с улыбкой спрашивает Антонина Петровна.

— Вроде того. Завтра поедем за палаткой. Хочешь с нами?

Тиму не очень хочется всем вместе. Он бы, скорее, предпочел только со Стахом. На автобусе. Чтобы ходить по магазинам, обсуждать и выбирать. Стах собирает людей вокруг, запылав идеей, а Тиму хочется удержать маленькое пламя в ладонях, как огонек свечи.

— Ну как, — подключается дедушка, — подружились с кем-нибудь или все воюете?

— Деда, ну с кем? — умоляет Стах. — Сегодня один шакал ехал на нас. Как будто ему тесно. А дорога — вон какая. И он не на машине, там всего лишь велик. И еще сигналит. У меня терпения — навалом. Я остался постоять и посмотреть. Думаю, не сдвинусь с места. У него сдали нервы. И вдруг оказалось, что дорога — общая, для всех. Я у него кепку отобрал, чтоб неповадно было. Места меняются, а люди нет.

— Сташа, — беспокоится бабушка, — вы ничем ему не насолили?

— Да чем? Приехали из города? Взяли покрывало на реку? Чем?

— Есть такие люди, — говорит дедушка, — которые не могут, чтобы их не ставили на место. Сама знаешь, как бывает со студентами. Вроде цивилизованный, но дикий человек: с ним как с волком. Дашь слабину — он нападет. Такая у него природа.

— Это не волк, — решает Стах. — Это пудель.

И показывает пальцем, что у Павлика завитые волосы. Но на жестовом получается, что Павлик — чокнутый. Тим закрывается рукой и прячет улыбку.

Антонина Петровна просит:

— Сташа…

Заставляет его посмирнеть.

Стаха многое заставляет посмирнеть. Если Тим начнет загибать пальцы, ему не хватит двух рук, чтобы сосчитать, сколько всего «нельзя». И потом Тиму нельзя Стаха. И Стаху Тима тоже. И получается какая-то ментальная тюрьма.

Стах, конечно, иногда бывает грубым, «вздорный характер и тупые шутки»… он напоминает Тиму всех беспокойных бойких персонажей пьес от Чацкого до Хиггинса. Они ужасно громкие, срывают светские беседы, портят встречи. Их все пытаются унять — и не могут. Тиму это даже нравится. Нет, конечно, шумно, суетно, но Тим прощает. И Тиму жаль, когда не прощают другие. Потому что проблема Стаха в том, что он закрывается после замечаний — и пытается сделаться кем-то еще, не собой.

Тиму тоже приходится делаться кем-то еще. Поэтому ему все реже доставляют удовольствия эти ужины. Особенно когда приходится ковырять вилкой рыбу.

— Тимоша, не нравится рыба? Может, что-то еще положить?

— Нет, извините, я просто…

Антонина Петровна очень добра. И заботится. Иногда Тим думает, что слишком привередничает. А иногда — что не может сказать: «Мне правда не нравится».

IV

— Может, какую-то другую рыбу? Соленую, копченую? Под соусом? Ты пробовал тунца?

Стах снова решает головоломку. Ему как будто непонятно, как Тим что-то не любит, если самому Стаху нравится. Как можно не очароваться физикой? Как можно усомниться в рыбе, которую приготовила бабушка?

Тим утешительно целует его в уголок губ, едва они поднимаются на чердак. Стах становится спокойный и ручной.

— Ты злишься из-за рыбы?

Тим не понимает:

— Почему?

— Ты после ужина какой-то тихий… Ну не в плане, что обычно громче, — Стах усмехается.

Тим знает, о чем он: Тим перестает к нему ластиться. Может, это хорошо. Ужины напоминают Тиму, что Стаха, вообще-то, нельзя. Это не плохая тормозная система. Иногда Тим забывает, что слишком далеко лучше не заходить.

Тим не заходит. Он вздыхает:

— Самое плохое в рыбе, Арис, что потом не очень целоваться…

— А ведь я еще мог попросить добавить чеснока и лука…

Тим расплывается и чуть толкается.

— Дурак.

Стах сразу очень им доволен. Спрашивает:

— Ожил? Хочешь конфету? Ты все время отказываешься от чая.

— Я бы не отказался здесь… Только не обижайся.

Стах, конечно, не обижается. Но у него такое лицо, как будто Тим ему влепил пощечину.

— Тебе с ними не очень?

— Нет, Арис… мне просто… мне больше нравится, когда только с тобой. Чтобы можно было… ну даже не… даже только говорить. Не то что остальное.

Стах что-то думает. Может, не самое хорошее о Тиме. Защищается усмешкой. Тиму тоскливо, что иногда не получается толково объяснить. Тим просит:

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь, Тиша. Может, когда-нибудь ты с этим смиришься.

Тим отходит к шкафу. Садится у своей полки на коленки и начинает собираться в ванную. Чтобы почистить зубы и смыть с себя жару.

И тут он с опозданием вспоминает:

— Арис?.. Помнишь, как ты не обиделся у «Храма Дружбы»?

.

— Это когда ты заявил, что целовался со своей подружкой-шалавой?

Тим расплывается. Стах патетично заверяет:

— Это не обида, Тиша. Это травма. Ранение почти.

Тим смеется. Опускает голову.

— Ну прости. Тебе станет получше, если я скажу, что никого, кроме тебя, не хочу? Целовать тоже.

Стах серьезнеет и молчит. Прячет руки в карманы. Еще не горит, но уже на грани.

Тим поднимается, обнимая вещи. Ставит в известность:

— Я схожу в душ.

Стах усмехается:

— Снова на сто лет?

— В смысле?

— Даже не буду спрашивать, чем ты там занимаешься…

Стах дает Тиму понять, что ванная теперь — пошлая зона. Тим улыбается.

— Хочешь со мной?

Стах подвисает.

— Нет, спасибо, мне пока хватает впечатлений.

Тим немного сникает и хочет у него спросить: «Было плохо?». Потом боится, что Стаху будет нечего возразить. Затем думает, что отложит этот разговор до похода. Или, вернее сказать, до вина.

— А конфету принесешь? Ты предложил…

Стах перестает вредничать — и включается:

— Шоколадную?

Тим кивает.

— Чаю налить? Тебе с сахаром?

— Не знаю… Можешь свой. Если захочешь.

— По рукам.

Тим иногда, особенно если Стах к нему вот так меняется, почти мгновенно, почти магически, ловит его чувство — режуще-колющее. Как будто нежность, которая раньше представлялась Тиму пушистой и невесомой, со Стахом — раненая и нуждающаяся. Тим со Стахом — раненый и нуждающийся. Это даже не то чтобы больно. Но невыносимо настолько, что все время хочется отдать и разделить.

Тим возвращается, чтобы сказать:

— Ты самый лучший.

Стах почти прячет голову в песок, почти убит. Тим добивает:

— Самый-самый.

— Ну хватит.

— Очень люблю тебя.

— Да.

— Ты меня тоже.

Стах не ожидал и прыскает.

— Теперь вот так? Изыскал-таки способ?

Тим расплывается:

— Ну ты и так сказал… Можешь еще… чуть-чуть.

Стах вздыхает:

— Да.

Тим кусает губы от радости. И потом в качестве поощрения целует Стаха в кончик носа. И еще говорит, кое-кого копируя:

— Хороший лис.

— Хватит меня воспитывать.

— Подумаю…

Тим ускользает, наблюдая, как в смущенном и все-таки загоревшемся Стахе борется счастье и желание напакостничать (ну чтобы защитить хотя бы остатки дикости). Это очень приятная картина. Тим уносит ее с собой.

I

Вечером, пока Тим в душе, Стах оглядывает чердак. Открывает окно, впуская остывающий воздух. Расставляет все по местам, включая Тимовы книжки, у которых места не было до Стаха. Возвращает «кровать» обратно в центр, поднимает вентилятор, меняет постельное белье. Потом складывает вещи у Тима на полках, потому что лежали они как попало и почему-то почти по всей комнате.

Стах не думает об этом даже с шуткой. Просто занимает себя делом, пока Тима нет.

Затем появляется Тим. Стах наблюдает, как он стекает в постель — разнеженный прохладной водой, в свете маленьких окон. С минуту Тим не понимает, что не так. Потом он снова выгоняет одеяло вниз и комкает его в ногах. Подушка Стаха съезжает на пол. Тим ловит ее рукой — и в итоге только опускает на нее свою ленивую ладонь. Проверяет, как там Стах: заметил или нет? Лукавый синий глаз бликует, как обсидиан.

Стах усмехается:

— И что это такое?

Тим улыбается и затягивает подушку обратно. Но Стах решает все равно, что Тим неисправим.

II

Стах знает, что когда вернется, его будут ждать. Поэтому без всякой осторожности он залетает на чердак и падает в постель почти с разбегу. Прогибается матрац, Тим вздрагивает, слабо хмурится, бубнит:

— Дурак.

Потом находит пальцами на ощупь, касается, успокоенно выдыхает… и смягчает, вынимая кости — одним жестом.

Стах сжимает эти пальцы — ослабевшие. Они вроде даже, легонько дрогнув, пытаются ответить. Но снова засыпают.

Стах долго смотрит, как прячется улыбка — в самых уголках губ.

Тим — притихший и хрупкий.

Когда Тим — такой, Стах — ручной и смешной. Как разомлевший пес. Ну или что там Тим про него думает? Лис? Это еще хуже. Вот был свободный наглый лис, а теперь, значит, почти на спине — пузом кверху.

Стах сползает ниже и ближе. С каким-то дурацким — почти тимово-мяукательным — ощущением — то ли Тима гнать, то ли к нему прижаться, то ли кусить его — за все хорошее…

С немой и невыразимой просьбой — остановить это. Паршивая просьба. То ли расстраивает, то ли злит, то ли все вместе.

Стах двигает Тима, укладываясь у него под боком. Тим что-то хрипло мурчит. Потом обнимает, устраивая Стаха рядом. И тот замирает. Как раньше замирал в его руках Тим. Стах закрывает глаза и медленно выдыхает ощущение тоски. По человеку, который здесь и рядом.

Стах не может это объяснить. Что у него за чувство. К Тиму.

Тим все время просит слов. Понятных и прямых — действий и признаний. Но что в них помещается? Из всего, что у Стаха есть…

Стах застывает. И пытается дышать. Глубоко и медленно. Чтобы вернуть себе штиль. Вот у Тима — покой. А у Стаха — всякие его моря и океаны. Нехватка воздуха. Вкус соли. Беспорядки. В комнате в том числе.

— Тиша, — возмущается Стах.

— М-м?

Стах не знает, что именно хочет сказать. И говорит:

— Ты бесишь.

Тим обнимает крепче, но тут же — слабнет. И Стах лежит — еще более бессильный. И насупившийся. Тим бесит и болит. И весь — под кожей.

…Тим просвечивает через кожу. Как если бы он мог оставить след, опознавательный знак, сказать всем и каждому о том, что обосновался внутри, разложил у Стаха в голове свои вещи и поставил дурацкую лампу. Лег с книгой. Стах думает гнать его в шею. И думает, что без него — обесточит.

«Не скажешь?..»

«Что?»

«Тиша, я люблю тебя».

Стах говорит:

— Дурак, — вместо «спокойной ночи».

Говорит, не разматывая клубок необдуманных, подальше задвинутых мыслей. И неозвученных, подальше задвинутых чувств.

I

Даже если Тим уснул в детское время, он может спать до самого обеда. Иногда жаль его будить. Он под утро мерзнет, сжимается в клубок — весь взъерошенный и недовольный. Кажется, что Тим не любит утро до того, как осознает, что оно настало.

Но Стах приближается к нему и безжалостно шепчет на ухо:

— Зарядка.

Тим морщится, как будто зажужжал комар над ухом, и отстраняет Стаха.

— Давай, проснись и пой. Подъем.

Тим натягивает на голову пододеяльник. Стах, конечно, отнимает.

Солнце падает на Тима теплой ласковой полоской. Тим прячется за рукой. Пытается распахнуть грустные сонные глаза — и уставляется несчастно.

— Ну Арис, ну дай поспать…

— Никак нет.

— Ну пожалуйста…

— Подъем.

— Ну будь человеком…

— Тиша, я ведь чисто из гуманных побуждений, от большой человечности.

Тим не верит:

— Садист.

— Это чтобы не болела спина. Станешь подтянутый и гибкий. Я бы сказал: начнешь клеить девчонок. Но я против, а ты и так.

— Арис…

— Подъем.

— Арис…

— Давай, вставай.

Тим мычит — и сопротивляется. И пытается спрятаться под пододеяльник, но Стах не позволяет.

— Вставай, говорю, лень ленючая, роза колючая.

— Ну я роза: я хочу на месте… Что ты меня выдергиваешь?

Стах не выдергивает, он Тима бережно поднимает, заставляя сесть. Как тряпичную куклу. Тим обнимает. Обезоруживает-обезвреживает Стаха. А затем, пользуясь его заминкой, отпускает и устраивается прямо на нем — и снова полулежа, сворачиваясь калачиком. Стах бессильно запрокидывает голову.

— Что ты опять растаял?

— Я полежу вот так. Мне надо в туалет. Но я со стояком через полдома не пойду.

Стах проверяет Тима. Но из такого положения почти не разобраться, потому что Тим — клубок.

Клубок Тим добавляет:

— Я и так делаю зарядку, когда туда-сюда по этой лестнице…

— Это на ноги, а не на спину.

— Все равно…

Стах вздыхает. Тим со стояком, завалившийся на него, — это, конечно, очень интересно.

— Хоть какая-то часть тебя встает по утрам…

Тим прячет улыбку. Потом придумывает в ответ шутку. Долго хранит секрет от Стаха. Пока не изобретает, как ему сказать. Тянется выше, к уху, шепчет:

— Хотел пошутить, что на некоторые виды зарядки я, может, и готов, но с тобой так не пошутишь…

.

.

Стах без конца проигрывает в этой битве. Поэтому он вылезает из-под Тима. Но Тим цепляется — и как-то перепуганно, словно Стах принял слишком близко к сердцу. Стах не принял близко к сердцу. Но шутить на равных — не выходит.

Тим виновато оплетает пальцами его кисть и смотрит своими этими грустными глазами снизу вверх. Такими преданными, самыми честными глазами на свете. Они бы сработали. Но Тим упал на спину — и валяется со стояком.

— Придешь в себя — зарядка. И без твоих намеков.

Тим выпускает Стаха. Переворачивается на живот, подпирает голову рукой и, все еще взъерошенный, комментирует эту идею так:

— Ужасно.

II

На часах восемь. Это бытовая драма. Еще и завтрак — вне постели. Тим приходит в кухню. Аппетита нет. И для него опять готова каша. Стах накрыл на стол, но это слабо помогает.

После каш Тима подташнивает, как будто это не здоровый завтрак, а отрава. Причем так считает не конкретно Тим, а его желудок. Еще и ехать по жаре… Еще и с семьей Стаха.

Утро — гадкое. Необходимое зло ради похода. Тим на всем этом предприятии заранее ставит крест, когда садится за тарелку.

Усиленно в ней ковыряется, сонно моргает и зевает чаще, чем жует.

Стах не отстает:

— Хочешь, я буду делать зарядку с тобой? Ну только обычную, а не как ты выдумал…

Тим слабо морщится — и не хочет.

Стах пытается:

— Будет болеть спина.

— Ну пусть…

— Тиша, ты же потом развалишься лет в двадцать пять.

— Арис…

— Ну что? У тебя же нет травм и переломов?

Тим себе ничего не ломал. Однажды, конечно, сломали ему. Только палец, не смертельно. Тим даже не сразу понял, что сломали, просто было очень больно и долго не проходило. Рука не шевелилась как надо и нельзя было что-то взять. Тим думал, что, может, просто ушиб или растяжение. До него дошло позже, когда уже сказали в травмпункте. Врач еще долго устраивал Тиму допрос, как у него так получилось. Тим не знал: можно такое объяснить? Еще и папе рядом…

— Почему нет?

Тим поднимает рассеянный взгляд.

— Что?..

— Почему ты против? — Стах пытается что-то понять — и о своем. — Это не смеха ради. Я серьезно предлагаю.

— Да, Арис, я понял…

— К тому же я могу с тобой. Как на уроке физкультуры, — усмехается.

Тиму не нравится — с уроками, в особенности физкультуры. Это надо вставать и делать упражнения, еще и под командованием Стаха?

— Арис, можно ты смиришься?..

— Нет. Это очень сложно. Хуже смирения только смерть. А вот зарядку делать — не сложно. И она поможет тебе просыпаться. Будешь раскачиваться и тянуться к небу. Прям как дерево.

Тим поднимает взгляд — обреченный. Стах улыбается и горит идеей. И Тим не знает, как сказать, что если сам он дерево, Стах по утрам немножко дятел.

Диалог как-то замораживается. И вдруг Стах что-то понимает, и сдает назад:

— Вернуться к метафоре с розой?..

— Да, так было лучше…

III

Стах заметно убавляется. Потому что Тим… роза колючая. В целом он смешной, конечно. Но если Стах его дергает, Тим царапается и шипит. Стах решает переждать.

Но когда Тим видит, что Стах прибрал на его полках…

— Арис, ну что ты все сложил?

— А что, пускай валяется?

— Тебе мешали мои вещи? — Тим спрашивает это так, как будто мешал он.

Очень сложный вопрос. Вещи Тима Стаху не мешают. Может, наоборот. Стах не против, что они везде. Он их вчера прибрал на автомате, даже не задумываясь. Но они все еще везде — это приятно.

А Тим чего-то возмущается и канючит:

— Это мои вещи.

Стах скрещивает руки на груди. Ему с детства объясняли, что его — грязь под ногтями. Но Тиму такого не скажешь, приходится в обход:

— Твоего больше нет, все общее. Ты вон мои рубашки носишь.

С таким поспорить сложно. Тем более что Тим берет рубашку Стаха. Только белую, а не в клетку. Стах ее отдал в Питере, так что она почти что Тимова. Видимо, Тим как приличный человек решил выйти в своем — к бабушке с дедушкой.

Но на самом деле Тим — не приличный человек. Потому что кто такое надевает?

— Надо ее погладить.

— Арис…

— Будешь ходить мятый?

Тим уставляется на Стаха. С какой-то злой, почти отчаянной претензией. Немой. Взгляд у него — обороняющийся: «Ты что, дурак?» и «Что ты пристал?».

Стах поднимает руки вверх, сдаваясь.

Тим застегивает пуговицы. Но видно, что он злится — и пуговицы проявляют Тимов характер, поэтому без боя не сдаются.

Стах мягко говорит:

— Иди ко мне.

Тим застывает. И выдает вьюжное и напряженное:

— Зачем?

— Иди.

Тим упирается. Уставляется исподлобья.

— Ну иди, — просит Стах.

Тим подходит. Медленно и неохотно.

Стах поправляет ему воротник. И спрашивает спокойно:

— Ты встал не с той ноги?

Тим, о котором позаботились, сразу расстраивается, что встал не с той ноги.

— Сейчас еще будет жара…

— Так если ты спишь допоздна.

— И мы все вчетвером будем искать одну палатку?

— Это плохо?

Тим не соглашается и молчит.

Стах застегивает ему манжеты, а он ловит за руку — виновато. И шепотом сознается:

— Мне — плохо. Я не выспался. Еще тошнит…

Стаху жаль Тима, который тут разводит драму. Стах удерживает тоненькие пальцы и всматривается ему в глаза. Глаза, конечно, полны печали. Тим не злой, а несчастный.

— Не поедем?

— Ты уже договорился. Теперь поедем. Все вместе…

— Тебе не нравится, что вместе?

Тиму не нравится. Он гнет брови и мяукает еще несчастней и упрямей:

— Это наш поход. Я хотел с тобой. А теперь получается, что мы все едем.

Тим плачется — и как маленький.

— Тиша, ну что ты предлагаешь? На автобусе и по жаре?

— Так а что в этом такого? Люди ездят на автобусах, ты знаешь? — голос у Тима слабнет и пропадает.

Он так спрашивает — без надежды, словно Стах богатый мальчик и воротит нос от общественного транспорта. Ну есть у Стаха в семье машины — и что такого? Какой смысл мучиться, если можно доехать с комфортом?

Стаху кажется, что Тим опять — как по приезде в Питер. Когда все чужое, незнакомое — и Тим предъявляет даже ковру: «Что все такое непривычное?».

— Ну что ты злишься? Хочешь ехать на автобусе?

— Нас ждут внизу…

— Да. И палатку покупает дедушка. Как по мне, приятней ездить с человеком, чем с его кошельком.

Тим замолкает. И еще расстроеннее, чем раньше. Теперь он грузится в два раза больше. Может, потому что кто-то покупает им палатку. Стах вздыхает и все-таки заканчивает застегивать манжеты.

— Спросить у бабушки таблетки? Чтобы тебя не укачало.

— Нет, это не так тошнит…

Тим смотрит на Стаха. Обиженно и грустно.

— Ну что такое, Котофей?

Тим гнет брови — как будто он сейчас вообще тут разведет сопли и слезы. Не разводит. Лезет к Стаху обниматься — чтобы пожалел и приютил. Стах снова вздыхает.

Тим — нарывает. Вызывает — острую и колюще-режущую — в солнечном сплетении. И почему-то хочется все время — пожалеть и приютить. Больше всего — когда он просит. Тянет снова на всякую ерунду: кусать и тискать.

Стаха не раздражает мяуканье Тима. Почему-то наоборот. Тим нуждается — Стах готов отдать. Что угодно. Все, что есть. Просто чтобы сделать для него хоть что-то. И постоянно кажется, что мало и не хватает. То ли Тиму Стаха, то ли Стаху Тима.

Это чувство… оно все еще похоже на тоску.

Стах целует Тима в щеку. Тот отстраняется — чтобы в губы. Мягко, часто и влажно — обхватывает их своими, пока Стах не отвечает — и не прикусывает его нижнюю в ответ.

Тим рассеянно и непонятливо уставляется.

Стах говорит про него:

— Мяучело.

Почти замучило.

Тим обижается и бубнит:

— Я бы ответил: дятел… но это как-то хуже, чем дурак. Даже если ты все утро…

Стах усмехается.

— Задолбал?

Тим не сознается. Стах додумывает за него и решает:

— Тогда ты все-таки дерево, а не роза.

I

Тим уселся на пороге террасы и завязывает шнурки. Стах наблюдает за ним, привалившись к косяку на выходе, и удерживает перед собой бейсболку. Жаркий ветер дышит ему в затылок и толкается в тюль, отчего тонкая полупрозрачная ткань то и дело льнет к телу.

— Сташа, ты какой-то тихий…

Бабушка тянет руку — к волосам. Стах, занятый Тимом, реагирует с опозданием — и оказывается под лаской. С опозданием он упрямится, отклоняясь в сторону. Усмехается и спрашивает:

— Что, они опять? Я их укладывал пол-утра.

Про пол-утра Стах, конечно, врет: он почти все время провозился с Тимом.

Бабушка улыбается:

— У тебя такие волосы, что, наверное, укладывать не помогает…

— Тем более водой, — кивает Стах. — Одна какая-нибудь прядь обязательно поднимет бунт — и заодно себя над остальными. И начнутся протесты, забастовки, митинги, реформы, революция…

Тим опускает голову. Это ему забавно с тупых шуток Стаха. Ну или неловко.

В любом случае Стах говорит ему:

— Я все вижу.

Тим прячется за рукой.

Но бабушка снова отвлекает Стаха и протягивает связку ключей.

— Закроете?

Стах соглашается — забирает. И провожает ее взглядом.

Тим уже почти готов. Отлично. Стах отмирает с места и кивает на ступени, мол, давай, вперед. Тим спускается, и Стах усаживает ему на голову бейсболку, чтобы прикрыть тенью порозовевшие щеки и нос.

Тим поднимает рассеянный взгляд и размыкает губы. Стах залипает. Ни с чего. И в целом. И у него — «момент». Зависший. С Тимом.

Правда, у Тима — нет. И Тим снимает с себя чужую вещь. С поникшим видом.

— Я думал, мы договорились, что она твоя.

Тим тянет уголок губ:

— Между собой?

— А надо было с ним?

Тим неуверенно щупает бейсболку — и не хочет.

Без проблем. Стах забирает и надевает сам. Вытесняет Тима с лестницы.

Запирает дом со словами:

— Тиша, в тебе ни капельки воинственности. Ты совсем не падок на трофеи…

— Я и не стремлюсь…

Стах усмехается. Уходит в сторону машины, поправляя на ходу бейсболку, вернее — приподнимая ее и забирая свободной рукой волосы назад, чтобы не топорщились.

Веселеет. Оборачивается и пятится назад:

— Если я побреюсь налысо — ты будешь против?

У Тима раскрываются прищуренные сонные глаза.

Стах прыскает:

— Что, разонравлюсь?

— Из-за волос?.. — не понимает Тим.

— А что? Ты все время мяукаешь перед зеркалом: «Я не выспался, плохо выгляжу, все пропало, Арис меня разлюбит».

— Арис… — Тиму не нравится.

— Скажешь: я выдумал?

Тим не говорит.

Стах сбавляет темп и равняется с ним шагом.

— Ты как-то с ними не подружишься…

— С кем? С волосами? — Стаху смешно.

— Арис, ты просто…

Тим замедляет Стаха касанием пальцев. Снимает с него бейсболку и ерошит волосы. Он делает это до того неторопливо и ласково, что Стах даже не сразу понимает, какое безобразие творится.

— Тебе хорошо вот так. Когда они естественно лежат. Лучше, чем если укладывать… Они сами ложатся… только по-своему.

Стах отбивается и отклонятся назад.

— Что еще за «по-своему»?

Тим тянет уголок губ:

— Ты почему-то везде пытаешься навести порядок…

— Ну кто-то должен. Ты вот не очень порядочный…

Тим прячет улыбку. А Стах чувствует, как загорелись уши.

Тим расплывается и шепчет:

— Ты смешной, когда смущаешься…

.

.

Тим — неисправим. Нестерпим. И невыносим.

Голос дедушки бьет Стаха — почти током:

— Ну что вы там застряли, молодежь?

Стах приходит в себя и пихает Тима, отбирая бейсболку.

— Что ты пристал на людях?

II

Тим сидит возле окна — и почему-то не при Стахе. Сидит, поставив на дверцу локоть и закрывшись от Стаха расслабленной кистью. У Тима — вселенские думы.

Обычно он липнет и мурчит. А сейчас не так. Стах собирается звать его и тянуть к себе ближе. Но на полпути сбивается, когда Тим замечает его и ловит в поломанный фокус глаз. От того, что он всегда поломанный, Тим еще растеряннее и забавнее.

Стах пересаживается ближе и толкает. Тиму не нравится. Он уставляется на Стаха. Серьезно, как на дурака. Стах убавляется и не шутит шутки про его глаза.

— Обиделся?

На что?

Стах перебирает в голове варианты. Бейсболка? Нет. Тим потом трогал Стаху волосы и нежничал. Говорил всякие глупости. Пока Стах его не толкнул.

А, ну да…

Стах уже исправился. Честное слово. Прижимается плечом. Тим опускает руку и обхватывает пальцами свежий бинт.

Стах проверяет, не смотрят ли бабушка с дедушкой, потому что хочет пристать. К Тиму и его бинту.

Но встречает взгляд бабушки. И попадает в западню. Она оборачивается с вопросом. И Стах вынужден податься вперед.

— Вам, наверное, надо что-то взять поесть? В ваш поход.

— Мы хотели шашлыки. Только придется мясо замариновать. Научишь?

Бабушка сомневается:

— А Тимофею можно? Не станет плохо?

Стах вспоминает, что Тима тошнило утром. И что Тим — на кашах. И возвращается назад.

— Ты как, нормально себя чувствуешь?

Тим сначала не реагирует. Зависает. Потом пожимает плечами и опускает голову.

— Тебе не поплохеет после шашлыков? Может, взять что-то другое?

— Я уже настроился…

Заговорил. Стах сразу — весь внимание.

— А если поплохеет?

Тим затихает. Потом спрашивает глухо и расстроенно:

— Не хочешь?

Это как с его вещами, только с мясом — и вопрос кажется личным, про Тима. Царапает Стаха простуженным голосом.

Стах защищается чувством юмора:

— Что я не хочу? Чтобы тебе поплохело? Ты, конечно, не поверишь, но я, вообще-то, не садист.

У Тима на лице — даже тени улыбки нет: Стах следит за ним.

Тим в ответ на юмор вносит вьюгу. Тихонечко раскладывает грустные сквозняки, тревоги, битые-неперебитые нервные клетки. Почти устроил госпиталь. Теперь осматривается. И спрашивает: «Ничего?»

Не чего — кранты. И настроение — под плинтус.

Стах думает отсесть и отвалить. Переварить. Перетерпеть. Но вместо этого снова толкает Тима. И хочет на него повысить голос: «Ну хватит», — а потом поймать и долго мучить. Щекотать до скулежа и мира.

Хватает Тима за бок. Тим выгибается, вжимаясь в дверцу, и ловит руку Стаха. Тим не ожидал и вздрогнул. Из-за пустячного испуга у него сбивается дыхание, всего-то на пару секунд. И Стах следит, как он неровно вдыхает несколько раз, пока не стихает.

Синие глаза всматриваются в Стаха. С вопросом.

Тим сегодня особенно гипнотичен. И Стах чувствует, как сужается в точку мир.

Он отворачивается и отсаживается к своему окну. Почему-то очень колотит под ребрами. И опять покраснело лицо.

III

— Тоня, может, вы за обувью, а мы со Стахом — за палаткой? А то промотаемся весь день.

Дедушка предлагает разойтись. Стах по такому случаю встает, сунув в карманы руки, и начинает ковырять ногой асфальт. Проверяет Тима. Ждет что-то вроде: «Я же говорил». Тим, оказывается, наблюдает за Стахом. Но отводит взгляд, когда тот замечает.

Еще Тим куксится и щурится, морщит покрасневший нос. Солнце его слепит. Липнет к молочной коже.

Тим мучает свою перебинтованную руку. И Стах тянет его за рукав.

И говорит то ли ему, то ли всем сразу:

— За обувью можно позже. Сами сходим.

Тим грустно уставляется на свои кеды — и не соглашается. Может, потому что жарко так ходить.

Стах теряет уверенность и спрашивает у него тише:

— Или что?

Тим не уверен. И расстроен. И отвечает, не глядя на Стаха:

— Ладно, Арис, все равно…

Тим тактично опускает, что все равно ему «уже».

Дедушка уточняет:

— Решено?

Бабушка опять видит больше, чем надо. Поэтому интересуется:

— Может, вы хотели вместе? За палаткой?

Пока Тим соображает, что обратились к нему, а потом — что ждут ответ, а потом — что надо отвечать, дедушка выдает:

— Еще неизвестно, сможем ли найти…

И вот бабушка вроде спасает:

— Так а чего же не найти?

Но… Стах поднимает взгляд на дедушку. Почти с претензией. Что он тут тревожит особо впечатлительных? Тим без палатки, с сорванным походом и порушенными планами — это грустный Тим. Даже если это все случилось только у него в голове. Такое не починится даже его этим вином.

Кстати о вине…

— Мы еще к твоей подружке?

Тим подвисает. Поднимает взгляд — непонимающий. Потом, видимо, до него доходит, кого Стах назвал его подружкой.

— А… Света.

— Наплевать, если честно.

Тим тянет уголок губ и опускает голову. Стах хочет заявить ему: «Я не ревную, даже не надейся». Но Стах ревнует, а Тим на этой почве сразу же оттаял.

— Ладно. Я хотел сказать: закончим здесь тогда быстрее, а потом можно будет не торопиться. Согласен?

Признаков согласия Тим не подает. Но Стах решает:

— Встретимся здесь. Приду с палаткой. А ты приходи обутый.

«И одетый». Желательно. Временно. До реки. И на реке тоже желательно.

Стах уходит первым.

Дедушка спрашивает, когда Тим уже не слышит:

— Думаешь, найдем?

— Меня Тим утопит в скорби, если нет. Я постараюсь.

IV

Тим пытается сказать себе: «Терпение — добродетель». Еще смирение и всепрощение. Любовь.

Тим периодически закрывает глаза. В прямом и переносном смысле. Ладно, с семьей Стаха. Ладно, за палаткой. Тим по-другому это представлял, когда они обсуждали планы друг на друга и друг с другом, но допустим.

И тут Стах просто: «Что ты пристал на людях?»

И ничего, что он, дурак, позвал их. Сам. Чтобы в итоге что? Шугаться и шугать?

До него даже не доходит, что он подключил к совместной подготовке к их свиданию свою семью. Он не понимает.

А потом: «Давай без шашлыков?»

Договорились — ну и что? Об остальном тоже «договорились». Доломаем все, что осталось. А потом пойдем к «твоей подружке».

Стах обещал. После приключенческой поездки в Питер он сказал, что будет интересоваться — ничего или не очень?

Тиму не очень. Ехать со всей его семьей. И с ними выбирать палатку на их свидание. С ночевкой и вином.

Перед родственниками Стаха ничего нельзя, зато палатку можно. А Тиму — тошно. Тиму — стыдно. Из-за его бабушки и дедушки. Ни разу не было до этих гребаных моментов — и вот так. Сейчас Антонина Петровна опять начнет. Заботливо-обеспокоенно. А потом продолжит — с недоуменной улыбкой и интонацией «Боже, что у вас в голове?».

Тим пытается выдохнуть.

Она не виновата.

Но его так бесит — и так безнадежно, и настолько — в себя, что хоть вой.

Тим представлял, что было бы неплохо походить вместе по магазинам. Это почти как маленькая игра в семейную жизнь. Было бы хорошо устроить вместе «домик» без посторонних и показать Стаху, что так можно. Потому что Стах не понимает — как быть парой. А это почти то же, что друзьями. Просто немного больше и теснее.

К тому же это первый раз, когда Стах предложил что-то серьезно-романтичное. Обычно вся его романтика — неловкая и… придурковато-детсковатая. И Стах просто все испортил. И почти сказал: «Ты что, дурак? Как я без них поеду? Если я от них завишу».

Стах над разломом — и тащит в этот разлом Тима. В расслоившееся детство. Это Тим уже расслабился и мечтает, как здорово было бы его тоже расслабить с помощью вина, а Стах — отступает на два, пять, десять шагов назад — к бабушке с дедушкой. И у него здесь все в порядке.

Это проблемы Тима, что он воображает Стаха взрослым. И потом осознает — в самый неподходящий для себя момент — что это, сука, воображение.

— Не проходит? Сташа сказал: вы поранились в поезде.

.

.

.

— Что?..

Антонина Петровна опускает взгляд на руку Тима. И он фокусирует свой — на бинте. И на пальцах, которых сжались вокруг. Отпускает.

— Я натер часами, а не поранился…

— Часами?

Тим пытается переключиться. У него не получается. И он не знает, как сказать: «Если я нервничаю, так выходит». Она ведь может спросить: «А вы нервничаете? Почему?»

Тим молчит.

— Вы не поругались?

— Что?

— Со Сташей. Не общались всю дорогу…

— А… нет.

Все сложнее. Постоянно. И Тим не умеет — и не может объяснять. А Стаху надо объяснять. Чтобы он чинил и правил. Может, он перестал бы тогда буянить: толкаться и больно хватать за бок.

— Вы сегодня тоже очень тихий. Прям как Сташа.

Тима мучают разговоры. И мешают. Он бы лучше сам сходил за обувью, без посторонних. Он этим занимался последние два года точно.

Тим опускает голову, переводит дыхание и подбирает слова.

— Мне сложно, что у вас семья… Ну… непривычно, когда вместе.

Антонина Петровна замолкает и, видимо, обдумывает, что́ он ей сказал, о чем.

— У вас только папа?

Как-то некстати вспоминается Стах с его неуместно-резким: «Что? Что у тебя здесь? Дом… что дом?.. Что этот дом? Только дом — что это такое? Только крыша, только стены — это о чем?..»

— А друзья? Кроме Сташи.

В голове всплывает Мари. Только она недавно…

— Я не очень общительный.

— А девушка?

…

Тим отрицательно качает головой.

— Вы вроде к одной идете?

— А…

Тим думает, как правильно сказать, чтобы закрыть вопрос без подозрений? Начинает так:

— Ну… — и не продолжает.

Антонина Петровна всматривается в него — почти с надеждой. На нормальный разговор.

И Тиму приходится пытаться дальше:

— Мы познакомились с ней на реке…

— Я думала: Сташе опять никто не нравится.

Тим тянет уголок губ, когда вспоминает, как Стах Павлика опрокинул в реку.

Антонина Петровна, не дождавшись ответа, говорит сама:

 — Тяжело ему придется… Жизнь — она ведь в обществе. А он, наверное, как вы… Только еще и разговорчивый.

— Вы о нем как будто без надежды…

— Как же без надежды? Мы — с надеждой. Нам кажется: он пробивной — такой характер… Хорошо устроит себе жизнь. Только боимся, что эта жизнь у него будет одинокая. Уж слишком независимый и прямой… С одной стороны, хорошо, что не нуждается. С другой — человеку без социума все равно непросто. Кто разделит с ним победы?

Никто.

— Он ведь не любит их…

— Да… Много толку от победы, если отец скажет, что она ничего не стоит.

Тим замолкает. Он вроде хорошо относится к Антонине Петровне. Честное слово. Но как долго она собирается его ментально пороть?

— Я на самом деле рада вашему приезду. Может, вы ему поможете. Смягчиться…

Тим не уверен. Ни в том, что поможет Стаху, ни в том, что это помощь.

Антонина Петровна говорит с улыбкой:

— Вы как-то, видимо, нашли к нему подход.

Тим опускает голову.

— Наоборот…

— А, да? — она как будто удивляется.

— Да… он сказал: я ненавязчивый… «держу дистанцию».

Кто же знал, что Тим потом захочет переспать с ним?

Тиму точно стыдно. И очень хочется уйти. Он тянет руку к лицу. И с опозданием понимает, что это будет выглядеть так, как будто он закрылся — от нее.

— А вот и магазин, — говорит Антонина Петровна.

И слава богу.

V

Дедушка подсказал искать палатку в рыболовном магазине. Спросили нескольких прохожих и нашли. Там и лодка, и палатка, и всякие разные фонари — на лоб и в руку. А обычного переносного нет.

Но хотя бы есть палатка. Стах оседает возле нее на корточки и заглядывает внутрь. Клубок Тим будет там мирно сопеть. Это хорошая картина. Лучше — только у костра.

И цена приличная. Стах думал, что получится дороже.

Он поднимает взгляд на дедушку. С прищуром.

— А ты говорил: не найдем.

VI

Антонина Петровна спрашивает Тима про мясо. Предлагает: может, курицу, а не свинину? И обжаренное не есть, только сердцевинку. Тима отпустила мысль, что это «их свидание», а не общее. И уже не мутит. Но его очень отвлекают разговоры.

Он, кажется, находит подходящие сандалии на липучках. У него не вылезает ни один палец и даже не болтается нога. Тим смотрит в зеркало, что выглядит прилично, и говорит:

— Я так, наверное, пойду…

— Берете? — уточняет продавщица. — Нужен пакет?

Тим ей кивает. Правда, медленнее, чем она задает свои вопросы.

Антонина Петровна затихла. И Тим осознает — намного позже, что как-то оборвался разговор. Он ищет ее взглядом.

Антонина Петровна стоит неподалеку. Смотрит на ноги Тима. И Тим хочет спросить: «Ничего?»

Пока не осознает…

Что в шортах. И что смотрит она на его ноги в целом, а не на обувь.

Антонина Петровна отмирает. И как будто Тиму мало впечатлений — идет к кассе, роясь в сумке.

Тим торопливо просит:

— Не платите.

— Почему?

— Я и так у вас нахлебник…

— Нет, вы же гость.

— Мне неудобно.

Антонина Петровна рассеянно улыбается — но соглашается и оставляет в покое.

Тим не выдыхает.

С ней. И в целом.

Он осознает, уже когда выходит из магазина. Что это как в классе. Когда шаг не туда — и ты попал.

Он напряженно ждет: она не спросит?

Она спрашивает:

— Может, по мороженому?

Тим поднимает рассеянный тревожный взгляд — и, услышав — о чем вопрос, слабо кивает.

Закрывает глаза.

И ему кажется: это не станет проще. С ним.

VII

У Стаха есть палатка и фонарь. И еще новая бейсболка, потому что Тим — котячья пакость и сгорает. И, казалось бы, достаточно, и Стах уже идет на выход, но вот он уже на выход, а на выходе игрушки. И Стах проходит мимо серого грустного кота с поникшими веревочными лапками.

Стах тормозит. Чуть раньше, чем кот тормозит ему пульс.

И дедушка усмехается:

— А здесь-то что?

— Ты не поверишь…

— Ни за что, — соглашается дедушка.

Но Стаху очень нужен кот. Кот очень нужен Тиму. Это почти его Пьеро. И почти Тим. Короче, два в одном. Оставить кота никак нельзя, придется приютить. К тому же Тим сразу растает и не будет обижаться. Похоже на отличный план. И неплохой бонус к палатке.

— Это разумное рациональное решение, — заверяет Стах дедушку, снимая кота с крючка.

VIII

Тим сидит на заборчике возле машины. С мороженым. Он за ним не поспевает — и оно течет. Тим даже оставил его наполовину в упаковке — и все равно. Проблемы с мороженым занимают его уже чуть больше, чем все остальные.

— Ну как, купили? — спрашивает Антонина Петровна.

— Сомневался только дедушка.

Тим вскидывает голову и ищет Стаха взглядом, а тот уже сам проявляется в пространстве — и его сразу становится очень много, и тишина заполняется суетой. Стах напяливает что-то Тиму на голову, всучает кота.

— Не запачкай. У тебя даже нос… — смеется. — Погоди…

Стах клянчит у бабушки влажную салфетку. Отбирает мороженое. Смотрит, что Тим в сандалиях, — одобряет:

— Лучше?

Тим стоит растерянный — без мороженого, в новой бейсболке и с котом. Уставляется на кота…

.

Не успевает осознать, как Стах отнимает пакет с кедами и ждет, что Тим сообразит, как применить салфетку к пальцам. Потом отнимает и салфетку. Отдает обратно мороженое.

— Котофей Алексеич, не обляпывайтесь, пожалуйста. Как поход в магазин? Жить можно? Еще надо за продуктами. Я быстро.

Потом Стах выпадает из пространства. В чужой диалог:

— Сташа, ты сам пойдешь?

— Деда — на почту.

— Может, с тобой?

— Думаешь, я не справлюсь?

— Мы тут обсуждали мясо: лучше курицу… Она полегче.

— Ладно.

Потом он снова возвращается к Тиму.

Тим понимает по голосу. Голос Стаха становится тише:

— Взять что-то из фруктов? Сладкое? Пирожное?

Тиму ничего не надо.

В целом. Как-то капитально.

Тим наконец-то выдыхает.

Стах, не дождавшись ответа, говорит:

— Ладно, как скажешь, пальцем в небо.

— Нет, Арис, погоди.

Тим увязывается за ним.

— Оттаял?

Тим бы сказал: «Не оставляй меня». Но еще недостаточно отошли… Вид у него, наверное, не особо счастливый. Потому что Стах спрашивает:

— Ну чего ты?

Тим не может ему объяснить. И беспомощно мяукает:

— Не хочу доедать…

Стах усмехается:

— Тоже мне трагедия.

Он отнимает и выбрасывает в урну последнюю проблему Тима.

Тим бы его обнял. Но вместо этого обнимает пальцами худенького кота с веревочными лапками.

I

Довольный растроганный Тим таскается со своим котом в белой рубашке Стаха. Заходит в дом, потому что тоже несет пакет. Ставит его в кухне, подвиснув возле зеркала. Рассматривает бейсболку. Потом теряется, когда его привлекают — к разбиранию пакетов.

Никак не может выпустить кота из рук.

Дедушка замечает и усмехается:

— А я думал: ты себе.

— Это почти серьезная история. Ностальгического толка. Высокие материи. А у тебя все хиханьки и хаханьки.

Дедушка всерьез смотрит на Стаха. Еще мгновенье — и Стах уворачивается от шутливого подзатыльника. В основном за хамство.

Но Тим правда очень трогательный и забавный. Он затем сидит в кухне, уложив на колени кота, пока Стах под чутким руководством бабушки маринует курицу.

— Будете обедать? — спрашивает бабушка.

— Да. А потом пойдем.

II

Тим почти сразу лезет за Стахом на чердак — и все еще со своим котом. Садится рядом на коленки. Стах присел у рюкзака. Надо достать книжки. Чтобы чуть попозже положить бутылку. Замечательно Стах скатывается по наклонной…

— Арис, — зовет Тим, снимая кепку, и тычется носом, а затем и губами в щеку.

Ну… Стах, конечно, ждал, потому что он нашел палатку, фонарь, бейсболку и одного игрушечного тимоподобного кота. Поэтому он пытается строго спросить:

— Мурчать пришел?

Но Стах — поплывшаяся фигня из снега, поэтому строго у него не получается.

А Тим сосредоточенно кивает и, понурив голову, опускает нос на плечо. И вдруг этот невинный жест колет Стаха больше, чем любой поцелуй.

Стах немного теряет улыбку, но отбивается шуткой:

— Будешь в подарках. Как любовница.

Тим не соглашается. Потом тихо мяукает:

— Можно я буду с мужским окончанием не только как Тиш?..

Стах усмехается:

— Это же придется с тобой спать, я не готов.

— Арис… — Тим тянет уголок губ. — А с любовницей не надо?..

— Я и так дарю подарки. Я удобный человек.

Тим прыскает. И мурчит про Стаха:

— Ты дурак.

— Я организовал целый поход, — Стах загибает пальцы, — две кепки, одного кота… А ты говоришь: «Дурак».

Тим трется щекой и улыбается. Стах, склонив голову, наблюдает его смешную порозовевшую морду — и вздыхает сам на себя. И Тиму говорит:

— А ты эльф.

Волшебный и сказочный. Неземной.

— Это потому, что «мои уши — острые»?

Стах обалдевает — и отнимает у Тима кота.

— Что ты тут вспомнил?!

— Арис, отдай…

Стах хватает Тима под ребрами. Тот сразу выгибается.

— Я ему — комплименты.

— Нет, Арис, пожалуйста, только не это…

— Цветы по утрам.

— Арис, ну не щекоти…

— Ты слышишь?

Тим слышит — и целует Стаха в губы. У Стаха — остановка и сбой. Руки, щекотавшие Тима, замирают обезоруженно. Стах попадает в плен — во времени и пространстве.

Тим размыкает губы, вынуждая — отступить. Прижимается лбом. Гладит по щеке большим пальцем. Он серьезный и почти расстроенный. И спрашивает:

— А если любимый? В мужском роде… Ничего?

Тим подстреливает Стаха. Где-то глубоко внутри и постоянно. Стах — смущенный растерявшийся мальчик. И не знает, как такое отбивать.

Он слабо усмехается:

— Ну что ты спросил?

Тим тянется и обвивает руками. Шумно переводит дыхание — где-то у Стаха за ухом. Прижимается и обмякает.

Стах сидит без движения. Почти полминуты. Пока не понимает, что подтекста в этом нет. Он вспоминает, что хотел и сам. Но это было давно. Как в другой жизни. Обнимать Тима как своего, как лучшего друга… и можно вот так — до конца времен.

Но что это с Тимом? Заболел?

Стах отмирает. И с опаской скользит рукой по его пояснице, немного гладит. Ждет, когда Тима отпустит — и отпустит сам Тим. Ну или когда начнет таять и целовать. Но тот прижался как насовсем.

И Стаху смешно, что он весь подобрался клубком, как разомлевший ежик.

Правда, иголки никуда не делись — и впиваются…

Стах чувствует все до единой.

Тим льнет ближе, крепче и теснее. Долго и напряженно молчит. Потом неровно, рвано выдыхает.

Не отпускает.

III

После того, как Тим отлип, он стал тише обычного. Стах следит. Тим выглядит успокоенным и немного уставшим. Он валяется в постели, рядом с ним валяется кот. Тим выравнивает раскинутые в разные стороны лапки.

Стах не знает, о чем он думает. Может, вспоминает о маме. Может, ему «слишком много» из-за того, сколько Стах опять напланировал на один день. С другой стороны — а что здесь растягивать? Самое важное они купили, теперь надо сходить к новой подружке Тима, а потом, уже на месте, устроиться — и целый вечер отдыхать.

Тим будет сегодня плавать.

Эта мысль очень приятная, и Стах ложится рядом довольный. Тим сразу кладет на него руку. Ласково Стаху улыбается в ответ. Он вроде в порядке…

— Ну что, будешь еще валяться? Или пойдем?

Тим зависает и не помнит, куда хотел. Потом он выдыхает:

— А…

IV

Тим постоянно ластится. Наверное, от благодарности. Или большой любви. Он задевает Стаха в доме — и всю дорогу к Свете. Дорога к Свете занимает минут пять от силы, потому что застряли они в поселке, но все равно…

Света сидит на крыльце и собирает из разбросанных по полу цветов букет — в вазу. Усаживает гостей на лестнице — кивком.

У Тима больше нет кота, только рюкзак Стаха на плече. Теперь он садится на ступенях, уставившись на свои ноги. Ноги у Тима белые, с проступающими жилками и острыми коленками. Видеть такое — выше всяких сил. Стах откидывается назад, локтями на ступени, запрокидывает голову и закрывает лицо чужой бейсболкой.

— Я дособираю — и пойдем, — говорит Света.

— Куда?

— За вином. Если не передумал.

— Нет… Пойдем.

Света не торопится. Стах слышит, как она крутит вазу. Тим подозрительно затихает под боком, и все как будто застывает. Горячий солнечный язык печет кожу. И Стах думает, что белые Тимовы ноги покраснеют к вечеру даже под кремом…

Света спрашивает у Тима задумчиво:

— Я с ней не знакома?

— С кем?

— С твоей девчонкой.

— Сомневаюсь…

Стах усмехается.

В разговоре он участвовать не хочет. Он, скорее, за компанию. Ну и чисто из любопытства. Не очень понятно, что это за вино такое подпольное — и куда за ним нужно идти.

— Сколько тебе лет?

Тим зависает. Потому что вопрос, конечно, невероятной сложности. Потом, видимо, посчитав в уме, отвечает:

— Семнадцать.

— Врешь?

— Зачем?

— Из-за вина.

— Зачем?..

Стаху смешно. Даже если Тим младше, какой-то год сверху решит? Если уж врать, то говорить, что восемнадцать… Хотя в это точно верится с трудом. Тим маленький и хрупкий. Особенно с румяными щеками.

— Серьезно? — Света не может примириться, что Тиму больше тринадцати (Стах тоже).

— Да.

— Я бы не дала.

— Ну… — Тим тянет уголок губ. — Я вроде и не подкатывал.

.

.

.

Хрупкий маленький Тим — вдребезги. Стах сдвигает назад бейсболку и уставляется на него в упор.

— Ты решил собрать гарем?

— А, — Тим даже чуть смущается, — я забыл…

Что именно? Себя?

Тим сминает губы и хранит секрет.

Свете тоже очень интересно:

— Забыл, что у тебя уже есть девушка?

Тим тихо ужасается:

— Такое я даже не вспоминал…

Света кидает в Тима первым, что ей попадается под руку: ромашкой. Он закрывается рукой.

Смотрит на нее недоуменно. И не понимает:

— За что?

Стах говорит:

— Веди себя прилично.

— Я и так…

Стах хочет возразить, но вспоминает, каким еще бывает Тим в постели — без кота.

.

.

.

Стах пихает Тима. Тот упирается — и ласково. И мурчит:

— Ну Арис…

Ужасно.

Тем временем Света собирает с пола цветы в охапку, проходит мимо Тима, между ним и Стахом. Добавляет:

— Ты слишком «нежно» выглядишь для таких шуток.

Стах полностью согласен.

Тим опускает взгляд и тянет уголок губ. Потом поднимает ресницы и выдает:

— Тебя это смущает?

Тим.

Света выкидывает лишние цветы, скрещивает руки и смеряет Тима взглядом. Добавляет холодно:

— И для своей клички.

— В смысле?..

— Без смысла, мальчик Кай.

— Чего?..

Тим поднимается за Светой. Стах смотрит ему вслед. Какое-то время. Хорошо так сверлит взглядом. Тим вообще осознает, что Стах сидит прям тут, под боком? Видит и слышит.

Стах пружинит с места, догоняет, хватает и шепчет ему в ухо:

— Если ты не прекратишь — запру тебя на чердаке.

Тим — теряется. Медленно, с трудом переключается на Стаха.

— Ты чего? Ревнуешь?..

Стах не ревнует. Это не ревность. Это — свинство.

— Либо ты со мной, либо флиртуешь с бабами.

— Я не…

— Ты — да.

Стах уходит вперед. Тим тормозит его за руку.

— Арис… это просто шутка.

Стах вырывается.

— А я, по-твоему, дурак. Я в курсе.

V

Для Тима все одно и одинаково — и ничего не значит: пошло шутить, строить глазки, целоваться в губы. Стах даже не взбешен. Он бы назвал это глубоким охреневанием. Больше всего Стаха поражает в этой ситуации, что Тим вообще не понимает: а что такого? Он еще вечно делает вид, как будто Стах все выдумал и предъявляет на пустом. Ну целовался взасос с подружкой — и что такого? Это без чувства. Ну пошутил — и что такого? Это просто шутка.

Стах чувствует себя оленем. Скоро начнет рогами задевать деревья.

Тим тихий всю дорогу. Но липнет. В основном касаясь пальцами. Шепчет:

— Не злись.

Стах уставляется на Тима. У Тима — грустное и честное лицо, преисполненное лучших намерений. Стах цокает.

— Арис, ну перестань… Если хочешь, я больше не буду.

— Что ты не будешь?

Тим зависает. И произносит тише:

— Только с тобой.

А, так все-таки он понимает?

Стах бросает:

— Тоже мне удача.

Тим пытается затормозить его, но Света уже подошла к магазину. И с разборками приходится повременить.

У выхода курит девушка лет двадцати пяти. Ее темные волосы забраны в хвост, у нее косая челка и еще не загоревшее лицо. Проколотые бровь и губа напоминают Стаху Маришку. Короче, очередная девочка ему заранее не нравится.

Света спрашивает у нее:

— Яра, сколько ты им дашь?

— Я тебе прокурор?

Яра даже не смотрит в сторону Стаха и Тима. Как будто они лишние и чужие. Она говорит со Светой о чем-то, что не относится к делу:

— Ты видела, к Смирновым внука привезли? Такого маленького…

Она показывает рукой с дымящейся сигаретой, что он ей по пояс.

— Так это он гуляет? У пруда.

— Как бы потом не всплыл…

— Они вроде не слишком старенькие, чтобы не следить.

Яра как будто медлит. Держит паузу. Потом оглядывает Стаха с Тимом. И продолжает разговор со Светой, а не с ними:

— Это Кай?

— Ага…

Яра натянуто улыбается.

И Стаху говорит:

— А ты, похоже, Герда.

Стах поднимает взгляд. Безэмоциональный.

— Я, конечно, тоже не прокурор. Но дал бы тебе лет пять. За пределом садика в жизнеспособность таких шуток верится с натяжкой.

Яра равнодушно стряхивает пепел.

— Это не моя шутка, малыш. Ты бы подумал, прежде чем рычать.

И что ему подумать? Спасибо, что поставила в известность? Стаху нет дела, что о нем говорит деревня. Он здесь пробудет еще максимум недели две. Если не меньше.

Яра переключается на Тима:

— Тебе какое? Красное?

— Только не слишком сладкое…

Яра выдыхает дым — задумчиво, наверх.

— Хочешь молдавское? Оно приятное, не терпкое.

Тим пожимает плечами и говорит, что:

— Можно.

Яра тушит сигарету и заходит в магазин. Тим не идет за ней, спрашивает Стаха взглядом. Лучше бы он так интересовался, можно ли флиртовать со всеми подряд. Стах усмехается.

— Ну иди.

Тим идет.

Света, оставшись со Стахом в хвосте этой процессии, спрашивает у него:

— Что у вас с Павликом?

Стах прикидывает на ходу:

— Он туповат?

— Ну это ясно. И все-таки?

— У меня нет к нему претензий. Кроме одной: он лезет.

— А Андрей?

— А что Андрей? С ним вроде ровно, нет?

Они заходят в небольшой продовольственный магазинчик. Внутри темнее, чем на улице. Яра пробивает Тиму бутылку. Покупка вина — до скучного прозаичная, без открытий.

— Тебе одну?

Тим зависает. Яра подсказывает:

— Если хочешь переспать с ней, лучше две.

Тим не понимает:

— Я настолько плох?..

Стах опускает козырек пониже. Пожалуй, идти с Тимом было не самой лучшей идеей. Тим отлично справляется сам. Вписался. В чисто женский коллектив.

Вот и Яра говорит ему:

— Ты, вообще-то, очень хорошенький.

Правда, еще она добавляет:

— И совсем не отмороженный.

Лучше комплимента даже «ловкий» на комплименты Стах не изобрел бы. Но Тиму — ничего. К тому же до него, видимо, доходит, почему он Кай:

— А… Это почти мило…

— Если бы меня считали отмороженной, я бы не думала, что это мило.

Тим убирает бутылку в рюкзак, пожимает плечами.

— Есть свои плюсы?..

— В том, что считают отмороженным?

— В том, чтобы им быть…

— Так ты ведь не похож.

— Ну… — Тим тянет уголок губ. — Спасибо?..

Яре весело. Она желает:

— Приятного вечера.

Тим теряется — и какое-то время молчит.

Стах уже выходит, когда тот тихо произносит:

— И тебе…

VI

Тим взял одну бутылку. Потому что, видимо, очень хорош. Они попрощались со Светой, теперь Стах может пожурить его:

— Повел себя как джентльмен или самоуверился, что ты неотразим и я не устою?

Тим поднимает на Стаха растерянный взгляд.

— Ну что ты злишься?..

Стах отрицает-игнорирует и ставит Тима в известность:

— Я никакое сладкое не пью. Даже если оно «полу».

— Арис, это вино…

— И вина тоже. Я вообще не пью. Ну разве что чай. Без сахара. Чем тебе не угодило пиво? Кроме того, что оно мерзкое, как и весь алкоголь.

— На свидание?..

Интересно. И «многообещающе» — в самом плохом смысле.

Стах усмехается:

— Я звал тебя в поход.

Тим опускает взгляд и серьезнеет. Какое-то время он тихо идет, придерживая рюкзак за лямку.

Стах рюкзак отнимает. Забирает себе.

Тим тормозит.

Стах тоже — из-за него. Затем возвращается к нему, подходит вплотную и выдыхает почти в губы:

— Шутка.

Но, подумав, добавляет:

— Или нет.

Стах отходит. За спиной сразу повисает тяжелое и вьюжное молчание. Его не заглушает ни галдеж птиц, ни стрекочущий хор.

Потом Тим отвисает:

— И после этого ты говоришь мне, что не обижаешься?

Стах оборачивается с усмешкой.

— Я в этом убежден. Как и ты — в том, что просто шутишь, когда флиртуешь с кем попало.

Тим опускает голову. Прячет улыбку. Потому что Стах обижен — и нельзя над ним смеяться.

— Я вижу, как ты веселишься, — заявляет Стах.

— Арис…

VII

Стах заносит на чердак бутылку — и Тим сразу прилипает. Обхватывает лицо ладонями и целует в губы. Вынимает из Стаха прощение. Вместе с душой и костями.

Потом он отстраняется и гладит по щеке.

— Я очень тебя люблю. Даже если иногда ты ведешь себя как девчонка. Моя.

|

|

|

|

Стах нападает на Тима — с целью защекотать его насмерть. Тим мяукает и вопит:

— Арис, не надо! Пусти! Пусти, я больше так не буду! Обещ — а-а-а! — ю!

I

Тим лежит — уставший, запыхавшийся и покрасневший. Стах тоже. Очень утомительно — Тима щекотать. Особенно когда он обнимается и ластится в ответ.

Тим устраивается рядом, обхватив рукой. И, успокоившись, закрывает глаза — до того, как Стах начинает язвить. И Стах не язвит. Смотрит на зарумянившегося живого Тима. Очень живого. Тим в последнее время как-то расцвел. Ну потому, что он все-таки не дерево, а роза.

Тим вполголоса дополняет чужую мысль:

— «Самоуверился»…

Стах улыбается:

— Что?

— Ты спросил…

— Понял. Ты теперь считаешь, что неотразим?

Тим зажимает пару сантиметров воздуха между пальцев. И шепчет:

— Это с тобой… Правда, я совсем отбился от рук — и таскаю чужие кепки…

— Таскаю я. А ты теперь в своей.

Тим распахивает синие глаза и целует Стаха в губы.

— И за кота.

— Это «спасибо»?

Тим кивает. Лежа. И очень ответственно. Стах смеется.

— Сегодня твоя бабушка… сказала: хорошо, что я приехал и твой друг… и что я тебя смягчаю… Я не очень с ней согласен, — шепчет Тим, — ты сегодня особенно несмягченный…

Стах слабо усмехается.

— Ты всех клеишь, Тиша.

— Нет, я просто…

Тим не знает, как объяснять, и надолго зависает. Стах серьезнеет и отводит взгляд, но Тим почти сразу возвращает его к себе — касанием руки.

— Мне с тобой хорошо… и спокойно. И как будто почти все можно…

— Не можно.

Тим тянет уголок губ:

— Ты не разрешаешь?

— Запру на чердаке.

— И на цепь посадишь?

— Налью молока.

— Фу…

— Мороженого.

— Нальешь?

— Сметаной измажу.

Тим прячет нос. И еще немного улыбку. За рукой. Стах забирает себе эту руку, чтобы видеть.

— Ты обиделся? В машине.

Тим серьезнеет.

— Расстроился.

— Я не хотел.

Стах подвисает и не хочет говорить «я испугался из-за дедушки». Поэтому он говорит:

— Я напрягся… когда он позвал.

— Да, я тоже… Просто перед этим ты сам с ними решил. Я поэтому не хотел… и еще думал… знаешь… было бы хорошо вдвоем. Чтобы мы как друзья, но как пара. Ты бы привык? Это ничего такого… и получается само собой…

Тим вызывает — боль. Такую же эпизодично нестерпимую, как зубная. Только в районе грудной клетки. И потом она как будто… распадается. И остается что-то вроде чертовой тоски. Опять.

Тим проводит рукой по его голове и жмется ближе, носом к носу, и обещает:

— Больше не буду шутить.

Это уже не важно. Когда он — так.

— Потерплю.

Тим улыбается.

— Я тоже. Если ты будешь вредничать…

Стах все время попадается. Постоянно. Плывет и плавится. И сам тянется к Тиму — за поцелуем. Чтобы унял, облегчил — и можно было дышать.

II

До вечера еще есть время. Можно выйти часов в пять или чуть позже. Тим пристает к Стаху. Лежать с ним жарко. Еще хочется снять футболку. Но Тим сразу оценит. Одно дело, когда на реке, совсем другое — когда в комнате.

Поэтому Стах сначала отвлекается на вентилятор, потом ходит вниз за водой — для себя и Тима. Потом обсуждает с ним планы и еду.

В какой-то момент расслабленный и довольный Тим засыпает. Стах решает его не будить. Собирает вещи. Проверяет время.

Потом всерьез думает позаниматься физикой. Чтобы не заедала совесть. Но вместо этого сначала он составляет список того, что нужно взять…

III

Проснувшись ближе к четырем, Тим ищет Стаха. Тот за столом. Тим щурится, жмурится. Не понимает:

— Как ты можешь на такое отвлекаться…

Стах усмехается. А что, бездельничать и спать? Тиму, кстати, тоже бы не помешало подумать о своем ближайшем будущем. Но с будущим Тима все куда туманнее — и Стах планирует рассеивать эти туманы уже в Питере.

Тим валяется в постели. Пристает с вопросами: сколько времени, когда будем собираться, когда пойдем, что собрал Стах. Потом долго таскается. Проверяет сумку и рюкзак. Находит внутри даже спрей от комаров. Лицо Тима — непроницаемо-впечатленное. И он больше не мяукает. Просто докладывает свое.

Правда, беспокоится:

— Нас не спросят, если увидят?

— Не все равно?

— Ты вроде не хочешь быть моей девчонкой…

Это уже не смешно. И не обидно. Скорее, положение дел. Тим публично купил вино на свидание, теперь тащится со Стахом в поход.

— Можно сделать крюк, конечно. Только похоже на паранойю. Ну пойдем и пойдем — и что? Какая разница, что они скажут? Мы вообще скоро обратно в Питер.

— А… — Тим вспоминает — и уходит в себя.

Стах его заранее просит:

— Давай это после похода. Не хочу сейчас о таком думать. Мне надо еще отзвониться матери и объяснить.

Тим заранее морщится — и Стах усмехается. Да, разговор будет не из приятных. Но в обозримом грядущем это меньшее из зол. Об остальных пока думать не хочется, но придется.

Стах переводит тему:

— Надо, кстати, воду еще. Ну и по мелочи: мангал, мясо…

— «По мелочи»…

Тим закрывает лицо руками. Что это должно значить — непонятно. Может, он скрывает улыбку. Может, он в шоке. Может, ему неловко, что столько телодвижений ради одной ночи.

Потом Тим подходит, обнимает Стаха со спины за шею и говорит:

— Мы в Питер не так основательно собирались…

— Надо было быстро. И ничего было не ясно. Я, вообще-то, Тиша, очень ответственный человек. Скажешь мне «спасибо», когда окажемся на месте.

Тим не отрицает.

— Скажу. Я в душ.

IV

Палатка, рюкзак, сумка, пакет с продуктами и переносным мангалом… Как переезжают. В лес. На пожить.

Стах придумал, в случае чего, с недовольной мордой отвечать на все вопросы: «Тим организовывает романтичный вечер. Припахал по дружбе». Нет, а что? Идея кажется ему жизнеспособной, и он собирается ей поделиться с Тимом. Но на террасу выходит бабушка, чтобы проводить.

Она беспокоится о Тиме:

— Точно не станет плохо? Если станет плохо, сразу возвращайтесь, не тяните.

— Я послежу за ним. Что ты волнуешься? Ты его накормила мороженым, поздно включать мать.

— Сташа, ты, конечно, все еще не позвонил…

— После похода, — отвечает Стах. И тут же удирает со словами: — Все, дойду до дедушки. До завтра.

Тим застегивает сандалии, и бабушка дает напутствия — ему. Говорит: следите, Тимофей, чтобы Сташа не плавал до посинения. Стах усмехается. Огибает дом, заглядывает к дедушке в гараж.

— Мы пошли.

— Все взяли?

Стах кивает.

— Ну с остальным, я думаю, разберетесь…

Стах кивает снова.

— Отчитаюсь, как вернусь.

Дедушка бросает уже вдогонку:

— Костер чтоб потушили перед сном!

Стах оборачивается, отдавая ему честь двумя пальцами.

Пока Стах пятится, он нечаянно чуть не врезается в Тима. Не растерявшись, спрашивает у него:

— Готов?

Тим полон раздумий и сомнений. И еще шепчет:

— Почему я волнуюсь?

— Не знаю. Волнуешься?

Тим слабо морщится и говорит, что ему:

— Нервно.

— Это из-за сборов. Ощущение, что надолго.

— Может… Еще все время кажется, что мы что-то забыли…

Стах ничего не забыл. Это точно. У него был список. Он спокоен. Ну почти…

Они отходят от дома. И Тим вдруг тормозит:

— А зажигалку?

— Спички.

Стах подталкивает его вперед.

— А бумагу?.. чтобы разжечь…

— Сухие ветки тоже неплохо горят. Не дрейфь, Котофей, вперед.

V

Нет, все равно подозрительно. Какую такую девчонку мальчик Кай поведет под покровом ночи после помощи Герды? Каждое новое объяснение безумнее предыдущего. Стаху все еще наплевать, что подумают о нем. Ему не плевать, что шутки коснутся Тима и их отношений. Случайные знакомые рискуют испортить вечер.

Стах ловит Тима до того, как тот выходит на дорогу к реке.

— Я передумал. Давай окольными путями. Перейдем вброд с другой стороны. Только дольше получится…

— Ничего, — соглашается Тим.

Они поднимаются за дома, на небольшой холм. Немного плетутся вдоль сельской дороги, потом сворачивают в исхоженный лес. Совсем рядом — частный сектор, дома, огороды. Но они почти не встречают ни одной живой души, пока петляют между деревьев.

В лесу прохладно, но сухо. Тим даже немного оживает. Иногда он осматривается, чтобы зацепиться за Стаха. И несколько минут почти идет с ним за руку, пока не становится жарко.

Периодически Тим зависает у опушек.

В первый раз Стах не понимает, в чем дело: Тим лип сбоку, а потом исчез. Становится яснее, когда Тим приносит землянику.

Всю, что насобирал. Стах хочет спросить, почему он не ест сам, но до него тут же доходит. А Стах вот сладкое не может. Логики в сборе земляники нет никакой.

Хотя на второй раз Стах ее все же находит.

— Уверен, что не будешь? Ее точно никто не готовил.

Тим отрицательно мотает головой.

— Немного. Одну.

— Арис…

— У меня травма насчет сладкого. У тебя насчет красного. Будем товарищами по несчастью.

Тим не уверен. Но Стах протягивает ему ладонь с ягодами.

— Хотя бы одну.

Тим неохотно соглашается:

— Одну.

Берет. Разглядывает ее задумчиво. И долго. Крутит в пальцах, словно что-то, с чем приходится смиряться. Так продолжается много метров.

— Не расскажешь?

— Насчет?

— Почему не ешь красное…

— А… ну…

Тим, задумавшись о причинах, понимает, что точно не хочет есть. И возвращает ягоду Стаху.

— Это из-за краски.

— Из-за чего?..

— Я чувствую запах краски.

Стах, конечно, не собирается сильно докучать Тиму, но… объяснил он, честно говоря, так себе. Приходится напрягаться, вспоминать валентинки, в которых было много шуток о том, что Тим — не очень живой. И, возможно, его тянет на кровь. Или… на красную краску. И с седьмого класса он не ходит в столовую.

— Тебе подкладывали в еду краску?

— Не совсем…

Тим опускает голову. Идет несколько минут, обдумывает.

— Это не «подкладывали»… Долго рассказывать… В смысле, до этого много что было еще.

Тим начинает уходить в себя — и прошлое. Стах чувствует, что как-то замораживается пространство. Не из-за того, что Стах ведет себя бестактно, а от того, что Тиму становится плохо — и осязаемо.

Стах сам берет его за руку. Переключает на настоящее:

— Я вспомнил, что забыл. Бинты.

Тим теряется. Потом понимает, зачем бинты:

— А… Вроде получше, — говорит он про запястье.

Он благодарно тянет уголок губ, вспомнив что-то приятное, и прижимается ближе, потому что его приятное — о Стахе.

VI

Чтобы найти то самое место, приходится немного поплутать. По высокой траве. И крапиве. Тим об нее ужалился. Он теперь спускается в реку с лицом, полным безнадеги летнего бытия — и облегчения.

Но тут на руку ему садится комар.

Когда Тим осознает, что теперь еще и покусанный, у него такой вид, как будто он очень хочет размяукаться.

Стах ловит его и тянет к берегу.

— Давай тебя побрызгаем?

— Я буду плохо пахнуть…

— Зато не заедят.

Хотя, конечно, портить запах Тима — это преступление. В котором есть свои плюсы. Потому что…

— Если бы я был комаром, я бы тебя всего загрыз. И, возможно, ты бы меня прихлопнул.

— Арис… если бы ты был комаром, ты бы собирал нектар.

Стах тормозит. Но Тим проводит рукой по рыжим волосам, целует в щеку и, огибая его, застывшего, говорит:

— Кровью питаются только самки. Им это нужно для откладывания яиц.

Ладно… А то уже хотелось оскорбиться.

Стах выходит на берег, снова приминает траву, которая так и не оправилась от их прошлого визита. Кладет палатку с сумкой — и ищет спрей. Когда находит, Тим послушно подставляет тело. Но это Тим в любое время рад… Стах распыляет на него отраву.

— Закрой глаза.

Тим закрывает все лицо. И спрашивает себе в ладони:

— Ты знал, что комары пьют кровь даже у рептилий и амфибий?

— Хочешь сказать, они с лягушками взаимно друг друга едят?

Тим прыскает. Потом отнимает руки от лица и осознает:

— Блин, правда…

VII

Первым делом Стах с Тимом, обезопасившись от насекомых, идут собирать сухие ветви, пока светло. Конечно, для нормальных шашлыков нужны нормальные долготлеющие угли… Но с другой стороны: кто сказал, что шашлыки нормальные?

— Ты пробовал из курицы?

— Я никакие не пробовал…

Стах отламывает ветку, складывает Тиму в руки и не понимает:

— Ты шутишь?

— Нет, мы обычно ходили просто так на природу гулять, иногда с бутербродами…

— А в кафе?

— Ну… папа водил в детстве. Но в детстве вроде не закажешь такого… Я помню в основном молочные коктейли…

— Я думал, ты не любишь молоко.

Тим улыбается:

— Это другое…

Стах шепчет про Тима, как про маленького:

— Ты врунишка.

— Нет, там еще мороженое… и сливки.

— И сахар.

— Да, — мечтательно тянет Тим. — Теперь хочу коктейль…

— У тебя уже есть. Виноградный.

Тим повторяет:

— Это другое.

Смешит Стаха.

Ловит на ветки паука — нечаянно. Стах косится на гадкое создание с опаской. И смахивает палкой.

— Арис, — расплывается Тим, — что ты имеешь против пауков?

— Кроме того, что они плохо выглядят?

VIII

— А я бы хотел… домашнего паука. Или змею.

Стах разжигает огонь. И поднимает взгляд на Тима. Стах сильно против. Потому что планирует с Тимом жить. Говорит так:

— Их надо кормить. Тараканами и мышами. Еще они воняют. Ну змеи точно. Мы как-то в террариуме подошли к удаву. Он был не очень рад. И очень вонюч.

Тим закрывается рукой и смеется. И Стах зависает. Он бы сутками говорил глупости, только чтобы радовать Тима.

IX

Тим забирается в свежевозведенную палатку, сразу устраивает там уют и себя. Стах выдыхает:

— О нет, ты нашел место, чтоб лежать…

Тим демонстративно растекается и говорит:

— Больше не встану…

— Тиша, а как же плавать?

— Трезвый не пойду…

Стах цокает.

— Лишь бы лежать и пьянствовать. Творческая интеллигенция…

Тим оглядывается в поисках того, чем бы можно было кинуть в Стаха. Не находит. Кидает взгляд. Стах хватает стрелу у сердца. И заявляет патетично:

— Ранен, но не убит.

Тим закрывается руками. Потом из палатки доносится очень счастливое:

— Дурак…

X

Опускаются сумерки. Тим присаживается у костра на поваленное дерево, которое они сами же сюда и перетащили. Стах следит за курицей. Тим обхватывает его руками за пояс и расстроенно кладет подбородок ему на плечо.

— Арис… — говорит он трагично. И еще трагичнее: — Штопор.

— Я позаимствовал у дедушки швейцарский нож. Исключительно в походных целях, разумеется. В рюкзаке лежит.

Тим закрывает глаза, уткнувшись в Стаха носом. Сидит так с минуту. Потом сдвигает козырек в сторону и целует в щеку. Ну… он обещал сказать «спасибо».

— Тиша, — заявляет Стах серьезно, — это с коварным умыслом. Чтобы ты поплавал.

— Я поплаваю, чтобы ты выпил.

Стах уставляется на Тима. И, совсем уже почти ослабив бдительность, замечает краем глаза, как подгорает курица, объятая пламенем… Прогоняет Тима.

— Так, Тиша. Отлипни… Ты стал совсем самоуверенный. И, может быть, совсем неотразимый.

Тим тяжело вздыхает. И почти уже отходит. Потом отнимает у Стаха бейсболку и надевает вместо своей. Меняет местами. Приподнимает голову, схватившись пальцами за козырек, и окидывает Стаха взглядом из-под опущенных ресниц. Он как будто говорит: «Ты делаешь меня бессовестным».

Курица продолжает несчастно гореть… В общем-то, как и Стах.

I

Сумерки опускаются медленно — и словно от реки. Синеет воздух. Потрескивают ветви. Стах подбросил еще немного — и теперь огонь снова пытается поймать ветер за невидимые руки — и никак не удается.

— Нет, Арис, подожди… Дай мне…

— Да я почти.

Пробка скрипит — и чпокает. Стах отдает Тиму бутылку.

Между ними стоит пара тарелок — и обе на двоих. В одной — салат, в другой — горячее мясо. Тим наливает вино в стаканы. Тянет один Стаху, второй приподнимает и лукаво улыбается.

— За первый раз.

Стах бы закрыл глаза рукой и заржал, но рука у него испачкана маринадом и жиром из-за мяса.

Тим сминает губы: шалость удалась. Теперь он говорит:

— Я про вино…

— Да, за другой первый раз я бы пить не стал, — соглашается Стах.

Веселье кончается. Тим уставляется в стакан. Потом на Стаха. Тот вдыхает запах. На поверку все равно не виноград.

Тим пьет. Потом смотрит вниз, но больше — в себя.

— Можно спросить?

Стах подозревает, что у Тима за вопросы после шутки про первый раз. И умоляет:

— Я же еще не пьян…

Тим тянет уголок губ. И уточняет всерьез:

— Подождать?

— Хочешь оттянуть?

— Так будет легче?..

Легче что? Стах не понимает.

Говорит глуше:

— Ты явно нуждаешься в этом разговоре больше, чем я.

— А ты?

Стах усмехается:

— Я ведь не задаю тебе вопросов.

Тим замолкает.

Тост у него не удался. Шутка похерена. Стах еще и от интима не в восторге. Хотя насчет последнего можно было, между прочим, догадаться.

Тим говорит:

— Мне кажется, я все испортил. И до сих пор не знаю, что ты думаешь…

Стах на эту фигню решился и попросил, а Тим испортил? Интересно. Стах криво улыбается.

— Тиша, нас там было двое. И я не думаю об этом. Это — «легче».

— Ты так и не сказал мне… Было плохо?

Стах делает глоток. На вкус не очень. И заодно он вспоминает что-то, что Тим говорил ему после вечеринки:

— «Я не понял прикола»…

Оказалось так же противно и обыденно, как вино… Не то чтобы Стах питал какие-то особые надежды на постель, если честно. Он вообще это не представлял. Но все-таки было предположение, что все должно быть как-то… менее осознанно, более естественно. Ну и удовольствие. Разве не за этим люди сексом занимаются? С Тимом правда не то чтобы вышел секс. И в целом оказалось так же тяжело, как и наедине с собой. Те же отвлекающие мысли, та же неспособность отключиться. Раздражение.

Стах вдруг вспоминает, как разревелся в коридоре со словами: «Я вообще не хочу. Не важно, ты или не ты».

И следом — обрывок Тимовых слов: «Мы не выбираем, когда взрослеть…»

Стах всматривается в вино, словно в кривое темное зеркало. С осознанием, что выбрал.

— Ты не отвечаешь… — говорит Тим тихо.

Стах усмехается. Это не было плохо. С физической точки зрения… Лучше, чем себе. Стах кончил от руки. Рука, конечно, была чужая, но все равно прогресс.

— А какого ответа ты ждешь?

Тим замолкает. Как будто не знает сам.

Стах берет куриную ножку и пробует. Мясо сочное и нежное, даже если с паленой корочкой. И точно лучше, чем вино. Стах ест какое-то время сам, пока не замечает, что Тим сник и не участвует. Стах чуть толкает его тыльной стороной ладони и тянет ему кусочек мяса.

Тим размыкает губы. Но останавливает руку Стаха своей. Обхватывает пальцами его кисть. И уставляется в глаза.

— Что у тебя за взгляд? — усмехается Стах. — Заболел? Умираю?

— Нет, ты просто… словно ничего…

— Тиша, уже столько времени прошло. Мне и раньше как-то особенно «чего» не было, а теперь и подавно. Будешь курицу?

Тим вздыхает. Грустно пялится на дурака. Дурак честен и все еще пытается накормить. Тим обхватывает губами мясо.

Прожевав и распробовав, он удивляется, что:

— Вкусно…

— И даже нормально прожарилось, — Стах тоже не ожидал. — Зазна́юсь. Когда вернемся, скажу бабушке, что я преисполнился кулинарной мудрости. Будешь еще?

Тим кивает, но не берет, и Стах тянет в улыбке губы.

— Покормить или ты сам?

Тим всматривается в него какое-то время почти что со скорбью. Стах понимает, что у Тима опять несчастье, но у него самого — вообще нет. Он выбирает для Тима хороший кусок.

— Хочешь грудку? Или ты любишь косточки и хрящики?

Тим морщится:

— Нет, это точно не люблю…

Стах тянет ему одно мясо. Правда, оно немного черное с двух сторон.

Тим вздыхает:

— Я не буду сверху, ничего?

— Ты просто ешь, ладно? Не важно как.

Тим соглашается. И на мясо, и на молчание. Но периодически расчесывает руку — из-за укуса комара.

— Не чешись, уже почти до крови. Что ты вечно калечишься?

Тим слабо морщится:

— Хочу это прижечь.

— Терпи. Пройдет, если не трогать.

Тим смотрит на припухшее и покрасневшее место укуса. И спрашивает:

— Ты со всем так справляешься? «Пройдет, если не трогать»?

Стах прыскает: он просто сказал про укус. И упрашивает тоном не искать подтекста:

— Тиша…

II

Тим подливает Стаху вино. Пить это не хочется. Лучше бы чай. Или даже воду.

— Смотрю, у тебя на сегодня миссия…

— Ты не расслабляешься… Ищу варианты.

— Я никогда не был такой расслабленный: я с матерью знаешь сколько уже не общался? Я по-своему самоуверился и отнимаю кепки. Просто ты не замечаешь.

Тим улыбается. И даже немного оттаивает. Потом тянется к Стаху…

Стах пялится на его губы — с влажным дрожащим блеском от костра. И задумчиво говорит:

— Поцелуи со вкусом курицы… Ну нет.

Тим бессильно опускает голову.

— Арис…

III

— Как вы сегодня походили? С бабушкой. По-моему, тебе было не очень. Я подхожу, а у тебя такое лицо, как будто: «Мне всучили не мороженое, а бомбу, и осталось тридцать секунд до взрыва. Арис», — последнее Стах выдыхает с наигранным ужасом.

Тим качает Стаха в сторону.

— Дурак…

Потом серьезнеет, потому что, видимо, в каждой шутке…

— Я просто… — начинает Тим — и подвисает. — Было тяжело. Общаться… Может, дело во мне.

Стах пытается понять, о чем он, примеряя на себя:

— Как будто она все знает?

— Или видит… Мне кажется, что она поймет… Все время жду, когда меня прогонят в шею.

Стах не ждет такого. От бабушки с дедушкой. Но дома — да. Как ни странно, даже от матери. Он не уверен, что она совсем откажется. Может, не от него. А от той части внутри него, которая испытывает чувства. Мать попытается сыграть в хирурга. Вырезать все лишнее. Словно опухоль. И либо у нее не выйдет, потому что «лишнее» снова пустит метастазы, либо она примет за опухоль жизненно важные органы — и Стах сгорит без адекватной медпомощи. Под домашним арестом.

— Я поэтому и говорю… не приставать. Это не чтобы задеть.

— Я знаю. Просто… а зачем зовешь их? С нами…

Стах вздыхает. Потом усмехается.

— Они семья? — не понимает он.

Тим вообще как-то… еще со знакомства с матерью. Стах улаживает. Сглаживает все конфликты и углы. Чтобы запустить пушистого мягкого Тима — в дом. Показать с самых лучших сторон. Чтобы Тима погладили — и он весь размурчался, собрав десять очаровательных баллов из десяти. И Тим сначала вроде как прекрасней некуда. Но проходит время — и он прогибается под рукой. Выпускает когти, шипит. То не так, это не эдак.

Начинает разделять. Стаха на части. С установкой «Мы или они».

«Я иду один».

Стах закрывает глаза и пьет.

— Это не мы или они, — говорит он и себе, и Тиму. — Это и ты, и они. Я не могу отказаться от родных просто потому, что у нас с тобой типа любовь.

— «Типа»?

— Ну а как? — Стах усмехается. — Ты не согласен? Давай женимся?

— Арис… — просит Тим — и тяжело вздыхает, и гнет брови. — Зачем тебе общественное одобрение?.. Ты даже почета не понимаешь…

Это не про общественное одобрение. Это про социальные нормы. Про возможность — или невозможность — сказать. И не скрываться. Не то чтобы Стах хотел трезвонить направо и налево. Стах вообще довольно молчалив, когда дело касается личного. Тим — личное. Стах не любит на публику нежничать. Пусть это останется за дверью. Проблема вообще не в том, с ними или нет. Любовь — «типа» или нет.

Проблема в том, что у Тима все сводится к одному. Она есть. И любить его надо. И за закрытой дверью, и публично. А когда не получается — сразу драма. С бабушкой и дедушкой не получается. Даже про себя. И надо контролировать каждый жест. Дело не в них. Дело в том, что Тиму некомфортно, вот и все. Дело в том, что Тим хочет быть «парой» больше, чем вместе в целом.

— И я не прошу от них отказаться…

— В общем, конечно, нет, — усмехается Стах. — Только в моментах… Сократим встречи, пойдем одни…

— Что плохого в том, что одни?..

— Ничего.

Тим всматривается в Стаха, как будто он дурак — и не понимает очевидных вещей. И Стах хочет его задеть — только из-за того, что он считает себя правым:

— Ты как-то сказал «Мы очень разные». Знаешь, в чем сильней всего? Ты мне нужен как часть семьи, но ты хочешь быть частью меня. И даже не самой большой.

Тим поджимает губы. Отворачивается. Долго сидит и смотрит на огонь. Потом тихо спрашивает:

— А что насчет моей семьи?

.

.

Стах замолкает. С ментальной оплеухой. Первая его мысль — оборонительно-язвительная: «А она у тебя есть, эта семья?» Вторая не лучше: «Когда ты приехал, ты даже не позвонил отцу. С тех пор вы говорили?»

Третья — старая: «Я увезу его в Питер. Мы не вернемся». Ну а четвертая — не мысль… а воспоминание. Как Тим жался к папе. И ждал, что тот поддержит, заглядывая в глаза.

Очень давно, перед педсоветом…

Как сегодня — что поддержит Стах. Когда Тим собирался покупать вино.

И если бы Стах остановил его, и если бы папа заступился и сказал: «Мы не пойдем», он бы и правда не пошел…

Стах не спрашивает Тима, когда решает сам.

Он спускает на траву тарелки, чтобы не мешали пересесть ближе. Обнимает Тима так, чтобы не перепачкать пальцами. Тим согласно и послушно затихает, почти завалившись набок.

— Ладно, я не прав.

Тим просит:

— Не «типа».

— Да.

IV

Тим пригрелся под боком. И сидит с закрытыми глазами и стаканчиком в руках. Стах разглядывает его худенькие пальцы, вспоминая, как они складывают журавликов и самолеты из бумаги, и слабо усмехается.

Тим в журавликах. И цветах… И Стах приходит. С букетом.

«Он знает. Что Тимми гей…»

Стах не понимает, что у Тима внутри его маленькой разъединенной семьи. Иногда пытается представить, и каждый раз не получается.

— Как он узнал? Твой отец.

— Обо мне?.. — Тим переспрашивает хрипло и задумчиво. И говорит уже негромко, потому что загустели сумерки — и такая обстановка, что не хочется повышать голос. — Ну… я еще был ребенком. И очень обижался, что мне нравится мальчик, а я ему — нет… И как-то папа догадался, в каком смысле «нравится»… Он еще спрашивал потом про девочек. В разное время. Пока не понял, что ничего не изменится…

— Так просто?..

— У него было время… Наверное. Принять.

— И у тебя, — усмехается Стах.

— Мне не пришлось… Не как тебе.

Стах уходит в себя. Всплывает что-то — неозвученное и полузабытое.

Света так много, что больно глазам. Стах щурится. Ему кажется, что на горизонте небо сливается с морем — или наоборот. Ветер сушит кожу. Стах облизывает губы — соленые на вкус.

Он снова поворачивает голову. Он снова смотрит — и не может перестать.

Мальчишка щурится, закрывается от солнца рукой.

Стах встречает взгляд его глаз — и прячет свой, ощутив озноб, хотя утро клонится к обеду, изнывая от жары.

— Мне кажется, я до сих пор не принял. До конца. В целом… Не тебя.

Стах усмехается и уточняет:

— Потому что ты, конечно, лучше всех.

Тим сразу прячет улыбку — и чуть не мурчит. Но потом серьезнеет, потому что, может, разговор — не в шутку.

— Я не знаю, как помочь… Я правда думал: станет легче, если переспим. Мне жаль, что тебе было неприятно. Я хотел, чтобы наоборот… Иногда… Арис, ты не представляешь, как же тянет тебя всего зацеловать… везде… но ты для этого слишком консервативный…

Стах чувствует запинку. Пульса.

Усмехается:

— Ты уже пьяный?

Бутылка наполовину полная. Или пустая.

— Наверное… Но я и трезвый так думаю.

— Только не говоришь…

— Мы вообще не очень говорим об этом. Если честно… я боюсь, что ты разозлишься… Когда озвучиваю свои шутки, словно хожу по минному полю…

Тим очень близок к правде. На самом деле он действительно… был крайне осторожен и не доводил до взрыва. Хотя мог бы. Стах усмехается:

— Тебя все время спасает только то, что у котов очень мягкие лапы…

Тим улыбается — и смеется. Роняет голову на Стаха.

— Пойдем поплаваем?

— Уже прохладно…

— Вода теплая.

— А ты и теплый, и горячий…

Стах не понимает:

— Это в разных смыслах?

— Горячий в разных смыслах…

— Тиша.

— Все, я чуть-чуть, — заверяет Тим — про свои шутки.

Тим точно пьян.

— Быстро тебя унесло, — усмехается Стах.

— Ну Арис…

Стах отлипает. Вернее, отлепляет Тима от себя. И поднимается.

— Ладно, подожду тебя в воде.

I

Стах, кажется, понял, как работает алкоголь, еще когда подходил к берегу. Не то что его развезло, как Тима. Просто тело стало каким-то… Стах бы назвал это слабостью. И еще немного туманилось в голове.

Когда у Стаха были ужасные боли после первой неудачной операции, мать всучила ему четверть таблетки, в основе которой — опиум. Подействовало не сразу, но когда подействовало… Свет вроде был такой же, только ярче. Тело вроде было легким, но тяжелым. Когда Стах поворачивался с боку на бок, казалось, что поворачивается весь мир, — и было спокойно и сонно. Как в колыбели.

Хотя Стах честно без понятия — как в колыбели.

В общем, если сравнивать, вино на троечку.

Хотя с гравитацией что-то неладное все равно, особенно когда наклоняешься. Но Стаха, разумеется, не развезло. Не с полбутылки, разделенной с Тимом. Однозначно нет.

Он ныряет в воду. Какое-то время прислушивается к себе. Плывет со странным ощущением не очень податливой легкости внутри. Плыть не тяжелее, и не то что сильно по-другому… Но Стаху хочется вот эту неподатливую легкость — в море. В воде там как будто невесомей.

Вот бы Тима на море.

Стах подплывает ближе к берегу, чтобы опереться ногами на дно. Забирает рукой мокрые волосы назад. Пытается отыскать Тима.

Тим на берегу. Стоит. Расстегивает пуговицы. Очень медленно и озадаченно. Тим такой всегда, но почему-то Стаху кажется, что он больше, чем обычно, мучается с собственными пальцами.

Стах говорит ему:

— Только не раздевайся догола.

Выходит негромко — и вода хорошо доносит до Тима звук его голоса.

Тим тянет уголок губ. Поднимает голову и спрашивает:

— Почему?

— Это не слишком-то прилично.

— Не хочешь меня видеть?

Да Стах все видел. Правда, не в состоянии покоя. Но ему хватило. Стах не имеет понятия, как относится к члену Тима. Ну… он есть. И, по ощущениям, выглядит лучше, чем можно было ожидать. В смысле у Тима ничего член. Как и весь Тим. Но что теперь, светить им?

Тим снимает рубашку. Не опускает, не бросает рядом. Она просто бесстыже падает ему под ноги.

И Стах погружается под воду.

II

Тим зашел почти по пояс. Его тонкая фигура в сумерках кажется лунной. Тим поднимает взгляд и шепчет:

— Я ничего не вижу. Мне не по себе, когда непонятно, куда идти…

— А куда ты хочешь? Иди ко мне. Здесь не слишком глубоко.

Тим верит на слово. Идет к Стаху, опускаясь почти по плечи в воду, и обнимает. Стах на автомате придерживает его, чтобы он точно оказался в безопасности. Скользит рукой по его телу. И Тим вдруг улыбается:

— Даже в воде…

— Что?

— У тебя руки горячие даже в воде…

Тим касается носом носа.

— А что, тут что-то должно поменяться? Резко остыну? Я водяной, я водяной…

Тим опускает голову.

— Совсем дурак.

Стах держит Тима. Тот не паникует. И не жалуется, что вода холодная. Хотя она холодней, чем в омуте, где Стах нырял с мальчишками: здесь течение сильнее.

— Не страшно?

Тим мотает головой отрицательно и шепчет:

— Ты меня держишь.

— Держу.

Тим тянется к Стаху — и находит его теплыми губами. Неторопливо и поверхностно целует, потому что запомнил, как ему нравится. Звук размыкающихся и смыкающихся губ какой-то очень громкий в наступившей тишине.

Стах чуть сжимает пальцы на его спине.

А когда Тим отстраняется, Стах его спрашивает вполголоса и хрипло:

— Будешь учиться плавать?

— Я бы так стоял…

Стах улыбается. Тим — бездеятельность…

— Можно полежать… Вода тебя тоже подержит. Лучше, чем я.

Тим не соглашается.

Стах говорит:

— Будешь смотреть на небо.

Тим вдруг понимает, что он имеет в виду. И переспрашивает:

— Лечь?..

— Да, на спину.

— Я утону…

— Нет. Тут вся хитрость в том, чтобы ты расслабил тело. И тогда вода тебя вытолкнет. И я тебе помогу.

Тим не уверен. И отрицательно мотает головой.

— Ладно, я не заставляю… Хочешь попробовать поплыть? Я отойду немного. И поймаю тебя.

Тим хватает Стаха.

— Нет, Арис, подожди.

— Отойдем поближе к берегу? Чтобы ты мог встать, если что?

— Ладно…

Стах провожает Тима и, отпуская, отплывает обратно. Говорит:

— Оттолкнись ногами и раздвинь воду руками впереди. Как лягушка.

Стах показывает — подплывая к нему ближе. Тиму смешно — и он Стаха ловит и целует.

Стах разрешает:

— Ладно.

И просит тише:

— Теперь ты.

Тим удерживает Стаха за предплечье.

— Только не смейся, если не получится…

— Не буду.

Стах возвращает расстояние между ними и наблюдает. Тиму неловко. И он долго не решается.

В конце концов он закрывается руками и шепчет:

— Не могу, когда ты ждешь…

— И кто же тебя будет ловить?

— Я понимаю, но все равно…

Вот когда Тим расстегивал под Стахом джинсы, он мог. Даже если Стах смотрел.

— Плавать перед мной неловко, а дрочить — нормально?

Тим сминает губы. Брызгает в Стаха водой. Когда брызги стихают, Стах успевает открыть глаза — и тут же подхватывает подплывшего Тима.

Тим шепчет:

— Можно тебя смутить?

Стах не уверен:

— Насколько сильно?

Тим прикусывает губу и говорит:

— Очень сильно…

— Что, у тебя встал?

— Нет…

Тим смотрит ласково — на Стаха, который улыбается и уже смущен, и уже почти сильно.

— Извини, что я скажу. Ты очень красивый. Везде. Не могу перестать об этом думать.

.

.

.

Стах терпит. С минуту. Потом падает. Назад. Театрально. Чуть отплывает на спине и забрызгивает Тима ногами, попутно уходя под воду — в кувырке. Он погружается с мыслью, что это было к слову о дрочке. И когда Тим до этого сказал «везде» про поцелуи, он говорил о том же самом.

Стах выныривает и забрызгивает Тима снова — только теперь руками.

Тим сначала отворачивается, а затем прячется под водой.

Стах напрягается. И на всякий случай, поймав его, вытягивает на поверхность. Тим вытирает лицо. И просит:

— Ладно, Арис, прости. Не злись.

Стах не злится. Это неловко.

— Ты дурак, — говорит он спокойно.

— Я знаю. Иногда просто…

— Мне явно надо выпить больше, чем тебе. Серьезно.

— Извини, — Тим правда выглядит виноватым. И сожалеет: — Не хочу все портить…

— Да ты и не особо. Будешь еще плавать?

Тим вглядывается в Стаха: точно? Стах усмехается, ловит Тима пальцами за шею, целует в губы и говорит:

— Касание¹. Я отплыву, давай еще.

I

Уже совсем стемнело. Тим почти освоился в воде — и у него почти получается проплыть без Стаха целых два метра. И он даже согласен плыть на глубину, потому что точно знает, что Стах поймает. Так что в итоге он даже пытается лечь на спину. Но всякий раз что-то идет не так — и он пугается. Ему смешно — и страшно. И еще он хватается за Стаха.

— Тиша, трусишка котик серенький, я же держу…

— Ну это надо лечь…

— Ты мне не доверяешь? Я ведь подстрахую.

Тим чуть серьезнеет. Долго стоит рядом, настраиваясь. Говорит:

— Я не могу так поднять ноги, сразу кажется, что опрокинусь…

— Тиша, — повторяет Стах, — я же держу.

— Я знаю…

— Тебе просто надо расслабить тело. Ты постоянно это делаешь на суше, когда таешь. Только тут еще и поплывешь. Вода для тебя создана.

Тим смеется.

Стах уже совершенно трезв, и туман в голове рассеялся. И он вдруг понимает, как помочь.

— Давай еще раз. Я подхвачу.

Тим улыбается и зажмуривается. И пытается лечь на воду — и погружает в воду голову, отрывая ноги от песчаного дна. Стах придерживает его за спину. И подхватывает под коленками. Тим пытается терпеть, потом хватается. Прилипает. И говорит:

— Можно я вот так — и будем считать, что вышло?

Стах смеется:

— Да ложись.

Тим тяжело вздыхает. И ложится. И долго пытается расслабиться и ровно дышать. Через какое-то время Стах немного отпускает, все еще касаясь. И улыбается на то, что Тим лежит сосредоточенный, зажмурив глаза.

Еще через несколько секунд Стах почти его отпускает. Все еще придерживает под спиной, но под коленками уже не приходится. Стах убирает промокшую черную прядь с белого лба.

Тим открывает глаза.

Стах расплывается в улыбке. И Тим роняет тело — опуская ноги.

— Ну Арис…

— Что ты сразу занервничал?

— Нет, погоди, я еще…

II

Стах какое-то время пытался высмотреть звезды в темных глазах Тима, который лежал на воде и на звезды смотрел. Как ни странно, ничего не вышло. Глаза Тима превратились в черный глубокий обсидиан — и совсем немного отражали одну лишь луну слабым неясным бликом.

Потом Тим перевел взгляд на Стаха. Опустился, обнял и мяукнул:

— Замерз.

Теперь озябший Тим греется у костра и кутается в полотенце. Он весь промок и дрожит.

— Что ты, котик серенький? Вымочил шерсть? — усмехается Стах. — Пойдешь в палатку? Или еще посидим? Только надо почти заново разжечь костер…

Тим не отвечает на вопрос. Он очень занят:

— Меня еще укусили за ногу…

— Ну все, трагедия. Так что?

Тим прислушивается к себе, громким певчим птицам и сверчкам. Глубоко вдыхает ночной свежий воздух и закрывает глаза.

— Нет, еще посидим…

— Хорошо. Только переоденусь. Ты пойдешь?

— С тобой?

— Передо мной или после меня.

Тим расплывается и спрашивает:

— Почему ты так стесняешься?..

— Хоть кто-то должен, если ты бессовестный. Вернусь через минуту. И не вредничай.

Тим тяжело вздыхает: вредничать запретили…

III

Пока Стах ходил по росе и в кромешной темноте за хворостом, Тим оделся в сухое. Поднял с берега рубашку и шорты. Унес в палатку. Там, в палатке, почти нет вещей, но уже есть бардак…

Потом Тим снова уселся на поваленное дерево, ероша полотенцем чернильно-черные волосы. Они еще влажные — и их как будто подпаливает свет костра.

Тим говорит:

— Я пахну рекой…

Стах прыскает. Он еще какое-то время следит за пламенем, пока не понимает, что оно прекрасно обойдется без компании. Потом садится рядом с Тимом. И улыбается, что тот пахнет рекой. Приближает нос к его шее. И Тим — расплывается. Качает Стаха в сторону и мурчит про него:

— Дурак.

Стах смеется.

И Тим переводит на него ласковый взгляд темных глаз. В них беснуются всполохи огня. Стах, конечно, физик — и знает, что света от звезд очень мало, чтобы они отражались в радужке. Но все равно хотелось чего-то магического. А глаза Тима — как обычно…

— Черти пляшут. В тихом омуте.

— Что?..

— Я увидел, когда остался на новый год. Я подумал: «дьявольский обсидиан». Про твои глаза.

— Про мои?..

— А про чьи?

— Почему обсидиан?..

— То есть «дьявольский» тебя не смущает?

— А, ну… — Тиму почти не стыдно.

Стах усмехается. И объясняет:

— Когда темно, у тебя такие глаза… как опаловые. Совсем черные.

Тим тянет уголок губ и говорит тише:

— У тебя тоже.

Стах улыбается и отводит взгляд.

— Почему «дьявольский»?..

— Это из-за костра. Беснуются черти. Надо чтобы не было огня…

— В новый год не было огня…

— Ну из-за света. Из-за лампы.

Тиму смешно: он заставил Стаха оправдываться. Стах решает мстить — и щекотать его. Тим тут же издает всякие котячьи звуки — и затем падает назад. Стах его пытается поймать, а Тим специально — и тянет за собой.

В холодную и мокрую от росы траву…

Где-то такое уже было.

Стах медленно отпускает Тима — и опирается рукой о землю. И вдруг очень сбивается пульс.

Тим прикрывает глаза — и чуть касается шеи Стаха рукой.

Тим — кранты. И Стах осознает, что смертельно в него втрескался. Но он слишком трезв, чтобы сказать об этом вслух.

IV

Нецелованный Тим — притихший. С пришибленным видом. Стах правда думал, что можно. Но потом не вышло, и он поднялся с травы — и протянул Тиму руку. Он не понял: Тим организовал им романтичный момент или что? Но стало не по себе.

Стах не против Тима. Чтобы тот ни думал в своей шумной голове. Так что Стах снимает совсем промокшее полотенце с его плеч. И обнимает, чтобы немного согреть. Тим охотно подается — и обхватывает за пояс руками, прижавшись щекой к груди.

Волосы Тима пахнут не рекой, а ночью и костром…

Тим молчит. Он молчит так долго и так тяжело, что Стах не знает, куда бежать от его тишины. И от того, что мир в его тишине становится таким громким и невыносимым. Стах пялится на костер, слушая отдаленный плеск воды, и не знает, почему спасовал.

Тим подает голос первым:

— Будем допивать вино?

— Ты хочешь?

— Можно…

Стах бы пошутил: «Кажется, твой план провалился… И не споить, и не расслабить, и не затащить в постель». Но потом почему-то думает, что это неуместно.

V

Тим набирает в опустевшую бутылку речную воду, присев на корточки. На водной поверхности слабо мерцают и дрожат звезды. Тим выпрямляется и заходит подальше, в самую темноту, и долго как будто пытается их поймать. Стах замечает, потому что Тим потерялся — и в реке. Пришлось его высматривать.

— Тиша, ты чего там?..

Тим оборачивается на Стаха.

— Никогда не видел… чтобы вот так отражалось. Здесь такое небо яркое…

На севере, наверное, за городом тоже яркое. Стах не знает. Ему нравится здешнее. Он поднимает голову. Совсем темно — и полно маленьких точек.

Тим потихоньку выбирается на берег с бутылкой, полной беззвездной воды, и спрашивает:

— Это правда, что они все мертвые?

— Кто? Звезды? Нет, конечно.

Стах берет бутылку из его руки и заливает костер.

— Это миф. Как и тот, что их якобы можно увидеть в колодце днем.

— Я просто думал, если между нами столько световых лет…

— Всего две тысячи. В космических масштабах это немного. Некоторые, может, и потухли. Но даже не половина. Звезды знаешь сколько светят? А многие из них даже после так называемой «смерти» остаются в качестве белых карликов еще миллиарды лет. Нам столько не прожить… Может, даже — всему человечеству, — Стах усмехается.

Тим наблюдает затухающий костер со вздохом. Стах улыбается.

— Ну что ты загрустил?

— Не знаю. Мне всегда от космоса как-то не очень…

Стах смеется.

— А как же мечты о колонизации планет?

— Арис… — Тим слабо морщится. — Люди не справляются даже с одной…

VI

Тим не сознался Стаху, в чем причина его тоски. Она началась до звезд. С тех пор, как Стах отказался поцеловать его, когда Тим упал в траву. Теперь Тим устраивается в палатке в слабом свете фонаря.

Стах ложится с ним рядом. И обнимает на всякий случай. Тима всего закусали комары — больше, чем Стаха. Пришлось еще у костра шутить, что он нежный и вкусный. Теперь он чешется, и Стах ловит его руку.

Тим обнимает эту руку пальцами. И говорит:

— Я бы тут остался…

— Насовсем?

— Нет, ненадолго… на пару ночей.

— Полноценный поход?

— Может… Было хорошо… даже в реке.

— Не так страшно, как ты представлял?

Тим смолкает. И Стах не знает: с улыбкой или нет? Приподнимается на локте — и Тим поворачивается к нему, ложится на спину.

— Я, кажется, понял, что доверяю тебе больше, чем ты мне…

Интересное заявление.

— И с чего ты это понял?

— Когда ты просишь меня «расслабиться», я не боюсь утонуть.

Ага.

.

Ну-ну.

Тим.

Стах защищается усмешкой.

— Ну что ты хочешь? Научить меня «плавать»?

Тим тянет уголок губ.

— Нет, не хочу… Вернее, я хотел. До того, как собрались в поход. Потом вспомнил, почему не надо… Ты, конечно, говоришь, что все в порядке… но я думаю, что это… вроде самообмана. Или самоуспокоения. Не знаю…

Стаху смешно.

— Боже… Тим подрочил мне, теперь устроим траур. Мы еще не оплакали потерю моей девственности, нет? Тебе надо было взять вторую бутылку. Чтобы отпеть ее.

Тим слабо улыбается. И говорит, словно получил подтверждение:

— Не злись. Извини.

— Я не злюсь.

Ну разве что…

Потому что Тим мелет чепуху.

Тим смотрит на него еще какое-то время, потом касается рукой плеча. Немного гладит и отворачивается к себе. Чтобы заснуть…

Стах снова ложится. С каким-то странным ощущением, что его где-то накололи. Это «где-то» — в районе кишок.

— То есть мне не может быть нормально, потому что ты так решил?

— Нет… Это потому, что ты закрылся на две с половиной недели.

Стах хочет отрицать. Что не закрылся, а делал проект. Но, к сожалению, Тим не первый, кто пилит его за это. Так что:

— Подумаешь, какие-то две недели.

— С половиной…

— Раньше это длилось месяцами. И никто не умирал. Ну, кроме пассажиров… и птицы…

— И все считают, что это ничего…

— Мать втайне водила меня то к батюшке, то к психологу.

Тим закрывается рукой. Стах чувствует это больше, чем видит.

Но Стах, вообще-то, говорит серьезно.

— Мне надо было «починить».

— Да, я помню…

— Ну что ты хочешь?

— Ничего, Арис… Ничего.

У Стаха это чувство… будто он не согласен с тем, что кто-то согласен с ним. Стах не согласен с тем, что Тим ему не возражает. Не опровергает. Вообще отказывается вступать в спор.

— Ты так издеваешься или сдаешься? — не понимает Стах.

— В смысле?..

Как объяснить это чувство… Что Тим… не оставляет ему выбора: говорить или нет, молчать или нет.

— Это то же, что когда мне кто-то дома заявляет: «Делай что хочешь». Сразу приходится делать что надо.

— Я не заставляю… Это не «надо»…

Стах ненавидит Тима. За то, что он все время трогает болячки. Свои и чужие. Стах не хотел в этом разбираться. Ему просто нужно было время… Время, чтобы прийти в себя. Стах решал задачу. Он не ожидал, что его так шарахнет. И он вылетит. Просто вылетит. Ему не стало хорошо или плохо от этой близости. Ему стало пусто. Никак. Все случилось. И все закончилось. Как будто кто-то выключил истерично мигающий свет.

И Стах остался в темноте.

А потом надо было найти способ выбраться.

Он выбрался. Теперь еще бы привыкнуть…

Тим вечно не дает в этом плане ни пространства, ни времени. Начинаются эти его разговоры типа по душам — с ножом у горла. Потом — претензии, слезы, «Я от тебя уеду», «Никогда ко мне больше не подходи», «Ты знаешь, что мне нравишься, и все равно…»

Стах ходил не в себе и не мог разобраться, что делать, еще до близости. Ему надо было сесть. Под каким-нибудь деревом Бодхи¹. Обдумать. Потом прийти к Тиму. Обдуманным и преисполненным в своем познании.

Ему надо было сделать это до того, как он выпалил Тиму: «Я тоже». До того, как он приперся к его порогу с розой. До того, как он пытался «дружить» через влюбленность.

Но Стах… не такой человек. Он делает, а не размышляет о том, что сделать надо. Или не надо. У него никогда не было возможности взять паузу. Остановиться. Постоянно что-то «должен». Иначе «Что с тобой? Ты заболел?».

Стах в порядке. Просто все на него без конца давят, а он не справляется. И не может передохнуть…

— Что ты говорил про ожидания? — спрашивает он Тима.

— Что?..

— Ты сказал: «Я знаю, что не вписываюсь в ожидания». Как все это, по-твоему, должно было пройти? Меня отпустило. Просто не так, как ты ожидал. Я вот ничего не ожидал… я вообще не думал, что это будет. В смысле, я понимал мозгами, что будет. Но это не то же, что представлял или знал наперед, как все сложится.

Тим замолкает. Потом расстраивается:

— Я не знаю… Просто мне казалось, что тебе станет проще, что ты поймешь: ничего страшного, наоборот… Я думал, тебе полегчает… когда ты узнаешь, что это приятно — и можно… не вредно, не плохо, не «грязно»…

Стах усмехается.

— Этого не было. В плане, ничего страшного, конечно. И… не пойми меня неправильно, Тим, не могу сказать, что это неприятно и ты правда… ну…

Как сказать Тиму: «Ты классно двигал рукой, но это была маленькая часть того, что происходило со мной в тот момент»?

Тим избавляет Стаха от таких признаний севшим голосом:

— Когда ты называешь меня «Тим», мне хочется повеситься…

.

.

.

Тим ни разу не говорил, что так называть нельзя. Не поправлял. И бывают моменты, когда он не «Тиша»… Но Стах не видел в этом вреда. Нет, подсознательно, он ощущал, что что-то не то, что-то надламывается… просто…

— Я не хотел.

— Нет, ничего… — Тим говорит это, как если бы: «Нет, поделом».

Стах настаивает:

— Я не хотел. Я не знал, что тебе обидно.

Стах слышит, как усмехается Тим, но не видит его лицо, только представляет, как гнутся и ломаются его брови.

— Я тоже не хотел. Я не знал, что это рано для тебя. Я не знал. Если бы я мог представить, что ты после этого закроешься, я бы не стал… И самое ужасное, Арис, я в курсе, что ты говорил. И не один раз. Я понял уже потом… — Тим осекается. Долго молчит, подбирая слова, а у Стаха внутри — ужас — чужого осознания, потому что сам Стах отказывался осознавать все это время. — Когда это с тобой случилось… я сначала носился как в кошмаре, потому что не понимал… а когда понял… ты замолчал… Вообще.

— Меня это не мучает. Меня не мучает молчание.

— Нет, я не про то… Ты говорил. Постоянно. Ты приходил ко мне и говорил… Я не знаю, Арис, просто… даже если бы я в тот момент очень старался, я бы не понял. Честно… Я бы не понял.

Стах затихает.

«Я все еще твой лучший друг».

Стах наконец-то понимает, почему и как Тим унял боль и злость — после его тупой истерики, когда он выбежал из дома и они валялись в траве.

Он вернул Стаху то, что отнял.

Тим произносит:

— Я не понимал, как ты можешь меня лишиться… Ты говорил: «Мне все время кажется, что я лишаюсь друга»… И вдруг ты замолчал, и до меня так поздно дошло…

Стах не переварил. У него наладилось с Тимом — но не со всем Тимом. С какой-то частью Тима. Прежний Тим раскололся, и Стах пытается собрать его воедино, склеить обломки. Ведь Тим был один, а стал… еще один. В смысле… Тимы — их много и они все разные. Звучит, конечно, так, как будто Стах свихнулся, но на самом деле…

Есть маленький несчастный Тим, который нуждается в защите. У него течет носом кровь, ломается молния на куртке и теряются ключи. У него бывают панические атаки от того, что он не понравился бабушке с дедушкой и долго ехал в чужой город в каком-то непонятном поезде, изнервничавшись из-за билетов. Стах помогает маленькому Тиму, как помогал бы ребенку. Это милый, трогательный Тим, который может долго шнуровать свои кеды и смотреть на Стаха бездонными котячими глазами, пока Стах не шутканет какую-нибудь фигню, чтобы сердце перестало болеть.

Есть взрослый Тим. Он очень деловой, самостоятельный и дерзкий. И еще бесконечно холодный. И немного надменный. На такого Тима — неприступного, недоступного — у Стаха тоже екает. Его не хочется защитить. Его хочется добиться. Стаха он держит в тонусе. Волнует. Заводит. В основном из-за дистанции, которую нужно преодолеть.

У Стаха есть еще один Тим, самый важный и нужный… уютный и ласковый. Он лопает конфеты, улыбается глазами больше, чем губами, и плавит Стаха, когда смеется. Он учит всякой ерунде: как дружить, как отдыхать, как делать много разных самолетов из бумаги. Стах любит веселить его, держать за руку и ощущать тепло. Такое бесконечное и всеобъемлющее тепло, чтобы ничего в мире больше было не нужно. Этот Тим — лучший друг. Стах чувствует себя с ним рядом целым. Не как если бы ударился в чепуху и стал какой-нибудь банальной половиной. А так, как если бы Тим, словно теплая смола, затекал во все трещинки и сколы — и залечивал. Стах с ним не боится. Быть глупым, ранимым и просто другим. Не таким, как хотят все остальные.

И Стаху было чертовски классно со всеми этими Тимами. Даже когда теплая смола застывала и трескалась. Она трескалась — как еж — от мороза и вьюг. Иголками прямо внутрь ран. Но потом Стах старался ее растопить. Иногда она таяла — и превращалась в раскисшего маленького Тима, который начинал ранено мяукать. А иногда она снова согревалась и щипала нанесенные порезы, пока не залечивала все как надо.

А затем в их компании — почти шизофренической — начал появляться еще один Тим — игривый. Он заставлял Стаха стесняться. И Стах вдруг вспоминал, что — другой. Этот Тим подпирал рукой голову и смотрел иногда смешливо, иногда ласково, но у Стаха все время появлялось ощущение, что до такого Тима он сам еще не дорос. Этот Тим блестел обсидианом глаз, обиженно ковырял стебли роз (ладно, только одной, но все-таки), шутил шутки, в которые Стах не врубался, и расстраивался, когда Стах не врубался, со своим досадующим: «А…»

У Тимов постоянно случались «А», у каждого своя, но именно эта досадующая «А» заставляла Стаха чувствовать свои поломки. Теплая смола в этот момент исчезала — и оставляла неприятную нагую пустоту.

Это был не самый плохой Тим. Иногда Стах велся на его озорной тон и пробовал с ним дурачиться. Но потом он быстро понимал, что озорство Тима — слишком тяжелое и серьезное, чтобы в него влипать.

А затем игривый Тим начал превращаться в капризного, требовательного и упрямого — и все время грозил уйти. Ему не нравилось, что Стах отказывается играть с ним в его игры. Стах не отказывался играть. Просто не в это, не так.

Этот Тим заставлял Стаха чувствовать себя глупым мальчиком, который не понимает разговоры взрослых. Этот Тим давил и просил, чтобы Стах наконец перестал валять дурака, осознал какие-то фундаментально важные вещи. Этот Тим говорил: «Это значит, что тебе так сильно хочется, что я тебя даже не могу обнять…»

Стах действительно хотел его. Не имел никакого права. Боялся этого, отрицал, но хотел. И все раздрабливалось. Переставало быть правильным и хорошим.

И Стах слышал вредный тяжелый голос: «Что же ты такое делаешь? Что ты такое думаешь? Как тебе в голову такое пришло? Что же теперь скажут люди? Тебе не стыдно?!»

Стах влюбился в Тима. За то, что рядом с ним он переставал чувствовать себя плохим, недостойным, неправильным человеком, от которого все вокруг отказывались из-за любого не так сказанного слова или сломанной ноги. Стах приходил к нему — к своему другу — за покоем, комфортом и безопасностью. Чтобы Тим просто принял его. Со всем этим.

И было здорово держать его за руку, видеть, как улыбается, строить ему скворечники, заглядывать на чай. Потому что ничего большего он не мог себе разрешить — даже мечтать. Потому что, едва он начинал мечтать слишком много и слишком громко, он вспоминал…

«Я не потерплю этого в своем доме».

Как-то поломанный Стах пришел к уютному и ласковому Тиму, который был его лучшим другом, и попытался ему сказать все, что наболело, чтобы получить немного теплой смолы, которая бы затянула его трещинки и сколы. Тим дал Стаху таблетку, чтобы перестала болеть голова, и дал ощущение тепла и уюта. И все, что Стах ему пытался сказать, в переводе звучало как: «Тиша, мне так тяжело любить тебя. Даже самыми светлыми чувствами. Лучше бы ничего не испытывал. Лучше бы мы просто дружили. Мне до одурения хорошо с тобой, и я не хочу этого лишаться».

Тим честно сознался, что не понимает, не знает, как помочь. А потом вообще появился игривый Тим со своими попытками сблизиться. Было обидно, больно и пусто. Потому что Стах не чинится с таким Тимом, наоборот.

И в итоге… черт подери, есть большая разница. Между Тишей, которому Стах помог найти мамин дневник и подарил белые розы, отвечая на робкую просьбу о ласке: «Можешь еще меня поцеловать?» — и Тимом, который хнычет от желания или отправляется за гребаным вазелином, чтобы «ничего не натереть».

И Стаху надо не разделить всех этих Тимов, а примирить у себя в голове. И это не доработать никак, не починить. Это случилось — и все. Как со смертью той птицы. Но ощущение к Тиму, чувство к Тиму — неприкасаемое — не погибло, вот в чем разница. Единственное, что он мог действительно сделать, — придумать другим, еще живым птицам, протез. Птицам проще. Они существуют. Одна погибла, остальные живут. С образами Тима так не прокатит.

Стаху вдруг плохо — от этого навалившегося осознания, как будто на него рухнула лавина. Он поднимается.

— Арис?..

Выбирается из палатки.

— Арис, ты куда?

— Дай мне десять минут.

I

Стах сидит на берегу, прямо на сырой от росы траве. Смотрит на тихую воду, слушая сверчков. Он ждал, что сейчас начнется какая-то усиленная работа мысли. И он поймает озарение. Или испытает катарсис. Но он просто… сидит на берегу, прямо на сырой от росы траве. И в голове у него пусто. И приступ боли после осознания прошел.

Тим садится рядом. Долго всматривается в Стаха, потом садится на корточки, обнимает, целует в плечо, кладет на плечо подбородок.

Тим смешно устроился: повсюду его коленки. Стах усмехается:

— Ты не кот, ты — лягушка.

— Ну сыро… Ты бы тоже так не сидел…

Стах смотрит на Тима, потом усмехается.

— Хочешь ко мне?

— В смысле?

— На колени.

— А…

Стах ждет. Насколько Тиму жаль, что Стах сидит на сырой траве. Но Тим опускается рядом, подогнув под себя ноги. И не отлипает.

Стах касается рукой его бока. Тим уже не такой худенький, как в начале лета…

— Ты вроде поправляешься?

— В каком смысле?..

— Во всех.

— А… Вы обо мне заботитесь. Может, я растолстею… и разонравлюсь тебе.

Стах усмехается:

— Нет, это вряд ли…

Тим тянет уголок губ и уточняет:

— Вряд ли, что растолстею или что разонравлюсь?

— Оба варианта. Крайне маловероятно.

— Почему?

Стах улыбается и отводит взгляд. И замолкает. Тим тоже чувствует, что не идут слова. Бодает Стаха в висок, прижимает лбом.

— Прости меня.

Стаху смешно:

— Еще не все грехи человечества замолил?

— Арис…

— Серьезно, хватит извиняться.

Тим послушно замолкает.

— Мне от этих извинений… ни горячо, ни холодно, не обижайся. Смысла в этом не много. Как и в обсуждениях, если у тебя на все один ответ.

Тим опускает голову и обнимает крепче.

— Это не ответ…

— Да, — соглашается Стах. — Поэтому — как ты там любишь говорить? — «а смысл?»

— Ты потом обычно возмущаешься… если я такое говорю.

— А в этот раз — наоборот. Тоже плохо?

Стах усмехается. Тиму — грустно. Тим тычется носом в плечо и прячет лицо. Вызывает мурашки. Острый приступ нежности, который Стах подавляет, сжав зубы.

Тим мяучит:

— Не разные.

— Что?

— Ты сказал… сегодня.

— Это не я сказал. Это ты. Я просто повторил…

Стах вглядывается в воду незряче. И вспоминает вслух:

— Мы тогда сидели в твоей ванной. Я словил паническую атаку. И думал в этот момент: «Отлично. Тим меня прогонит насовсем».

Стах слишком поздно опоминается, что снова сказал «Тим». Но он не со зла и не умышленно.

— Ну я дурак, — расстраивается Тим.

Стах защищается усмешкой — от нахлынувшей едкой соли:

— Ты до сих пор меня не бросил. Долго держишься.

— Не брошу.

— Ты даже встречаться не хотел.

— Ну что ты выдумал? Я все время пытался понять: можно или нет? Я выплакал все глаза из-за того, что нет. Но когда я подходил к тебе, ты либо отшучивался, либо закрывался, либо зажимался в угол. Как перед тем, как мы пошли на вечеринку…

Еще Стах прямо говорил, что не может. Но это почему-то Тиму не запомнилось.

Зато у Тима начинается трагедия. И он шепчет:

— Арис, мне очень жаль, я не знаю — как тебе сказать. Просто каждый раз, когда ты делал шаг ко мне и два — назад, я думал, что надо помочь… и становилось хуже. И когда я отталкивал тебя, я делал это потому, что ты ловил панические атаки и становилось хуже. А не потому, что я не хотел с тобой быть. Я в итоге все испортил… я боялся этого больше всего.

У Стаха внутри — страшная распахнутая рана. Ее открыл Тим. И она похожа на сверхмассивную черную дыру, которая закручивает в себя с такой силой, что даже поглощает свет. Стаху не нравится. И еще у него плохое предчувствие насчет Тима. И он просит:

— Только не реви.

Тим вроде не плачет. Если заплачет — станет еще сырее.

Стаху больше нравится с Тишей, который помогает чувствовать себя лучше. Может, сейчас появился какой-нибудь пятый Тим. Любитель поговорить и потыкать пальцами в раны, чтобы облегчить. План действий у него откровенно так себе. План — кошмар.

Самое гадкое, что Стах не может остановить эту пытку над собой, когда рана уже распахнута. Что он с ней будет делать один? Пойдет собирать очередной протез? Проектировать какую-нибудь гравитационную сингулярность¹?

Тим прижимается губами к плечу Стаха.

— Мне жаль, что я тогда наговорил.

— Ты извиняешься, — Стаху смешно. — Просто другими словами.

— Арис… — просит Тим.

— Мне не легчает от этих разговоров, Тиша. Честно.

— Я просто… Тебе хуже, что мы вместе?

Стах вздыхает:

— Ну что ты мелешь?

— Я очень хочу с тобой быть. Даже частью твоей семьи. Просто я ужасно не семейный… Ну еще… мне сложно с твоей мамой. Может, она даже похлеще, чем я… К тебе…

Стах прыскает и закрывается рукой. Тим не шутит, но эта шутка — одна из его худших. Даже если забавная. Еще наводит на мысли…

— Знаешь, что вспомнил? — спрашивает Стах. — Где-то слышал, что скупщики сажали детей в сосуды. Когда те вырастали, они принимали форму сосуда. У них деформировались кости, внутренние органы… Все целиком. Я это вспомнил, чтобы сказать: она вроде не ломала, а просто запихала меня в сосуд. Это не такая боль, как от поломки. Когда меня ломаешь ты… это похоже на выправление позвоночника. Приятного мало. Но он и так кривой…

— Это Гюго написал… в романе «Человек, который смеется».

Стах — смеется. Это очень смешно. Если не плакать.

Тим не разделяет этого веселья.

— Я не знал, что позвоночник… Я думал, что это, скорее… как сорвать пластырь. Сначала, конечно, «кранты», но не отдираешь, мучаясь… Теперь кажется: был более щадящий способ. И я все время думаю, как ты размачивал мне бинт.

У Тима вечно эти странные ассоциации… Стах говорит тише:

— Это не то же самое. И у меня к тебе нет претензий. Я не знаю, как еще тебе сказать, что все в порядке.

— Что изменится? Если ты скажешь…

Стах не знает. Он вроде не отталкивает Тима. Перестал над ним зло подшучивать. Целует его в губы. Ну на близость он старается не нарываться, конечно. В основном, потому, что Тим не очень просил. Но еще от того, что Стах не слишком отошел от прошлого раза, а обновлять те же впечатления желанием не горит.

— Тиш, ну что ты хочешь?

Тим затихает. И у него садится голос. Он честно отвечает:

— Не знаю.

Ну Стах тем более. Взаимно ковыряться в чьей-то голове его не тянет.

Тим говорит:

— Я потом сделал тебе бумажную розу. Лучше было бы настоящую, но я не знаю, где тут купить… Мне хотелось прийти, как ты, и сказать: «Давай начнем сначала».

Но это не то же, что накосячить с розой… Наверное. Стах предполагает. Это вообще не то же, что накосячить. Да и как раньше…

Не получится уже как раньше. Будет как-то по-другому.

Стаху почему-то… по-человечески больно от осознания, что что-то между ними перестало быть. Но это не плохо. Не смертельно.

Тим целует Стаха в щеку теплыми мягкими губами. Тот закрывает глаза. И не знает, как это вынести. Стах чувствует Тима на уровне солнечного сплетения сильнее, чем его губы в этот момент.

II

— Я помню, когда первый раз заметил. Что ты старше. Ты читал поэму. И я кривился от отношений, как будто мне шесть лет и передо мной поцеловались родители. И я почувствовал эту разницу. И потом было стыдно еще недели две.

— За что?

— За то, что я как маленький. И за то, что ты старше.

— Это не стыдно…

— Я вечно павлин, а тут красные уши… Кому как.

Тим слабо улыбается.

Стах говорит:

— Ты слишком серьезный… в эти моменты. Я терпеть это не могу в тебе. Хочешь с тобой подурачиться, а ты начинаешь томно вздыхать. Я же издевался, когда ты подо мной валялся, ты вообще заметил?

— Когда пришел в себя…

— Ясно. Так и думал. Я тебя потерял. Космос призвал Тима.

Тим виновато говорит:

— Я просто очень хотел… Когда ты меня касаешься, мне сносит крышу.

— Я уже слишком трезв для разговоров в таком тоне… — отбивается Стах. Потом говорит серьезнее: — Мне не сносит. Может, в этом проблема… Я понял в ванной. Мне мешал даже свет. Я пытался вспомнить, что именно в тебе заводит, почти насильно.

— «Слишком стараешься»?

— Кто бы говорил. Нахер ты пошел за вазелином? Чем тебе не угодило мыло?

Тим опускает голову.

— Не знаю… Я вообще не занимаюсь этим в ванной. У меня еще гель такой… ну с охлаждающим эффектом. Я про мыло даже не подумал…

— Мог бы и так…

— Я хотел, чтобы тебе было приятно.

Решение принять помощь от Тима далось Стаху через себя. А Тим его еще с этим решением посреди процесса бросил. «Приятно»…

Стах не знает, как объяснить это. И шутит:

— Так ты носишь теперь в ванную вазелин?

Тим бубнит:

— Дурак.

Стах замолкает. Может, это не его дело, чем занимается Тим в гордом одиночестве, когда уходит в ванную.

— Я думал, это должно происходить как-то естественней. Само по себе.

— Например?..

Стах не знает. Он не представлял. Но чисто гипотетически… лучше, чем было? Как вариант.

— Ты сказал, это еще одна форма общения. Но мы вообще не общались в этот момент. Ты был не в состоянии… даже распознавать мои нападки…

— Мне кажется, что ты как-то буквально это понял…

— А как? Что ты называешь формой общения? Давай подумаем, — Стах всерьез начинает загибать пальцы, — вербальная, невербальная, телепатическая?.. Или что? Чисто физическая? Я не знаю, как тебе, но с моей стороны — не вышло. В плане контакта. Ты был на своей волне. А я так… слева крайний. Под руку попался.

— Арис…

— Ты хотел поговорить? Я говорю. Мне неловко. Тебе нет?

— Мне стыдно.

Ладно.

Стах спрашивает тише и с улыбкой:

— Не бесстыжий?

Тим опускает голову еще ниже. И не понимает:

— Что ты прицепился с этим?

Стах не знает. Просто Тим его очень смущает. Постоянно. И не подает виду, что смущается сам.

Тим комкает футболку Стаха, не расцепляя рук. Еще периодически трется носом, пока не находит очередное положение, в котором удобно его поникшей голове. Иногда он прижимается щекой. И Стаху от него тоскливо.

— Ты тоже не общался со мной… Я понятия не имел, что ты думаешь. Или как надо себя вести…

Стах усмехается. Уставляется в небо. Решает перечислить:

— Я думал про твои холодные руки. Про тебя. Про то, что это странно. Про то, что ты ведешь себя… не знаю… слишком. Потом про то, что с тобой не вышло, но можно и без тебя. Кстати, сообщаю тебе: оказалось, не можно. Так что затем я думал, что это херня какая-то и со мной определенно что-то не так. Потом ты пришел, и я думал: господи, он еще и пришел… В конце концов я решил: ладно, пришел. Но ты почти сразу начал нервничать, извиняться и ходить за вазелином… Цензурно в тот момент я не думал — пропустим. Потом я думал, что слышно. И думал, что кто-то может войти — и кранты. Или что кто-то догадается, что тебя нет, потому что ты со мной. Я думал: пусть со мной, мало ли просто рядом. Еще я думал, что бесит звук. И свет. О том, что надо кончить, а не как обычно. Поэтому пытался вспомнить, какой ты меня заводишь… Последние впечатления не слишком помогали… Еще я пытался перестать вспоминать, как ты вытащил меня из квартиры на лестничную площадку, чтобы поцеловать, и я потом не мог уснуть до утра… Достаточно? Я просто могу продолжить…

— Арис… — произносит Тим расстроенно. — Все, о чем я думаю, когда с тобой: это… очень пошлые штуки вроде… — тут Тим осекается. И уточняет: — Это же можно озвучивать или ты снова скажешь, что я бесстыжий?

— Не уверен.

Тим замолкает.

Стах подначил Тима. Теперь пытается всмотреться в обсидиановые глаза. Но лицо Тима — лунное и поникшее. И он все еще слишком серьезен.

И Стах вдруг замечает: это маленький Тиша, который в последнее время не знает, как быть собой. И говорит со Стахом словами, как лучший друг. Еще он, словно взрослый Тим, держит расстояние, потому что нельзя. Ему Стаха. А не Стаху его. И он все еще игривый Тим, которому очень хотелось сознаться в пошлых «штуках», как в пошлых шутках.

И он один, и целый.

Заметив, что Стах смотрит, он грустно тянет уголок губ.

Стах спрашивает у него:

— Ну что, доктор, жить будем, ты хорошо рассмотрел мой мозг?

Тим какое-то время всматривается в Стаха, словно не очень хорошо рассмотрел. Потом приглаживает взъерошенные после реки волосы с таким видом, как будто Стах пропащий и скоро умрет. Стах смеется. Потому что — ну что еще ему делать?

Тим убирает прядь за ухо ласковыми пальцами. Она долго не убирается, но он не сдается, пока ее не побеждает. Потом глаза — магический опаловый бархат — переводят взгляд и уставляются в глаза Стаха. И заглядывают ему в душу. Или сердце. В общем — внутрь.

Черной дыре внутри Стаха они очень нравятся — она к ним тянется. Выворачивая его наизнанку.

Любовь — чудесное чувство. Ничего хуже он не испытывал.

Стах серьезнеет, перехватывает руку Тима и прижимается губами к тонким пальцам. Тим закрывает глаза. И молчит. Как будто ему слишком много. Из-за невинного жеста. Хотя он просит у Стаха все тело.

И Стах вдруг замечает, что Тим смущается. И понимает: этого глазами не увидеть.

Тим опускает голову и шепчет:

— Ладно, это стыдно… Когда ты так делаешь, я не могу избавиться от чувства, что ты старше…

I

Стах чувствует, что перегнул, уже в палатке. И это именно чувство. Не что-то осознанное и логичное. Потому что, когда свет выхватывает лицо Тима снизу, затачивая и вычитая его черты, Стах замечает, что он расстроен. Тим не гнет бровей, не кусает губы, не заламывает руки. Он очень тихий, с пустым болезненным взглядом. И у него какой-то странный потерянный вид.

Стах крадется к нему, захватывает и обнимает. Затем, разулыбавшись, что напакостил, пытается в него всмотреться, склонив голову. Тим свою — опускает. И тихо говорит:

— Я испортил поход…

Стах не соглашается:

— Ты вроде хорошо поплавал? И мы сидели у костра. И теперь еще в палатке с лампой.

— Не надо, Арис… Я просто…

И все становится сложно. У Тима. Больше, чем у Стаха. И так — с утра.

Конечно, иногда он увлекался чем-то, кроме мыслей в своей голове. Но чаще ходил поникший. Периодически еще мяукал. Но Тим все время мяукает… и Стах почти не замечает за его мяуканьем проблем. В основном они какие-то… пустые, если честно, особенно по отдельности.

И только если присмотреться и соединить, вдруг окажется…

…Тим «просто» придумал, что они выберут вместе палатку. И, может, вместе купят фонарь. И что не придется за обувью идти с не самым близким, даже если не совсем чужим человеком. И, может, даже Стах нашел бы кота — при Тиме. И тот бы очень смутился… и Стах бы увидел раньше — и с совсем другим подтекстом.

Потом у Тима был план: выпить вина. Может, вышло бы поговорить. Так, чтобы Стах не выставил Тима дураком, который слишком беспокоится о том, что тот молчит и перестал делиться всем, что было важно. Может, получилось бы — вернуть что-то, что потерялось. Потерялось как-то не очень заметно…

А потом можно было бы поцеловаться у костра. Упасть в траву и утянуть Стаха за собой.

«Тиш, ну что ты хочешь?»

«Мне хотелось прийти, как ты, и сказать: „Давай начнем сначала“».

«Напиши мне список… Давай напишем список. Что можно делать, а что — нельзя».

«Арис, пожалуйста, поговори со мной…»

«Я не хочу».

Стах с опозданием это ощущает — и не через себя, а через него. Словно Тим принял роль громоотвода боли, пока Стах отшучивался у него под боком.

Но Стах — вот такой.

Иногда от того, какой Тим, он вспоминает, что, наверное, можно как-то иначе.

Стаху жаль Тима. Гораздо больше, чем себя. Так что он обнимает крепче. Сжимает в руках. Тим стискивает его пальцы — пролезая своими — между. Вонзаясь косточками. Выдыхает нервно и надсадно. Как будто — с большущим желанием все-таки разреветься.

Ну и дурак.

Стах утыкается носом ему в плечо. И говорит то, о чем Тим просит у него весь вечер:

— Я не виню. Мне не надо тебя прощать.

Стах взрослее, чем Тим. Если может решить. Это не сложно. Просто в чем-то другом.

Тим превращается в комок, подтягивая ноги ближе к груди, весь закрывается — и не шевелится. Стах ждет, когда его отпустит.

Если отпустит Тима, ему тоже станет легче.

II

Стах сидит к Тиму боком. Боком греется Тим. Они друг напротив друга. Почти что лицом к лицу. Стах слабо улыбается Тиму. И щелкает по немного покрасневшему носу. Тим ловит его руку и забирает себе.

Стах говорит:

— Сидеть на траве было плохой идеей. Теперь задница сырая и переодеться не во что.

И, опережая, добавляет:

— Не предлагай мне раздеваться.

— Боже… — Тим слабо морщится. — Я не переживу, если ты ляжешь рядом голый…

— Придется еще тебя «спать»…

Тим тянет уголок губ — и не соглашается. Задумчиво трогает большим пальцем шрам у Стаха на колене.

— Ты не мажешь больше?

— Перестал.

— Не болит?

— Ну ноет. Терпимо. Ты сегодня решил поиграть в лечащего врача?

Тим снова слабо морщится:

— Из меня ужасный врач…

— Согласен. Особенно мозгоправ. Надеюсь, ты пойдешь на орнитолога.

Тим толкает Стаха. Не сильно, но очень смешно. Тот ловит за руку. И почти сразу вспоминает, что Тима смущает, если целовать ему пальцы. Приближает их к губам. Смотрит на него. Хитро.

Интересуется:

— А что в этом такого?

— В тебе…

Стах вздыхает:

— Да, стало понятнее…

Тим прыскает.

Повеселел. Хорошо.

Стах опускает руку Тима ниже, гладит худенькие пальцы своим большим. Это почти успокаивает. И еще Стаха клонит в сон.

Но Стах не может отвалить. И спрашивает Тима тише:

— А ты представлял?

— Что?..

— Первый раз. Поход. Не знаю.

Тим сминает губы и добавляет в список, обобщая:

— Тебя в постели…

— Надеюсь, спящим?

Тим смеется. И качает головой отрицательно.

— Интересно, — заявляет Стах. — И?

Тим смущается и прячет глаза. И закрывается рукой. Ну обалдеть. Тим — и опять смущается.

— Страшно спросить, что ты нафантазировал…

— Особо ничего… Иногда думал… что ты как-нибудь придешь… схватишь меня и прижмешь к комоду. Все посыпется…

— Потом выйдет твоя «Мари»…

Тим вздыхает наигранно трагично (или не наигранно) и говорит еще трагичнее:

— А начиналось, как в моей лучшей фантазии…

Стах смеется, запрокинув голову.

— Нет, ладно… — извиняется Тим. — Я не знаю. Как-то говорил с ней… Ты меня убьешь за это.

— Лучше утоплю твою подружку. Она умеет плавать?

— Нет, не очень…

— Брошу в реку. Правда, боюсь, говно не тонет.

— Арис… — просит Тим.

— Мне не нравится Марина. Ты еще обсуждаешь с ней «меня в постели».

— Это не я с ней. Это она предположила…

— Ага. И что она предположила?

— …что я буду активнее тебя даже в пассивной роли.

Стах бы заржал, но не уверен, что Тим имеет в виду. И Тим ждет, что до него дойдет, но — пусто.

Стах честно говорит:

— Я не особо хочу «тебя спать». Без обид. Может, она права.

Тим опускает взгляд. Без обид. И без улыбки.

— Ладно… — смиряется. Тянет уголок губ, поднимая взгляд, и спрашивает: — Минет тоже мимо?

Стах отворачивается:

— Тиша…

— Чего?

— Ни за что.

— Ни за что, когда ты, или ни за что — когда тебе?

— Одинаковое «ни за что».

— Хорошо, что «может быть»? Просто целоваться?

Целоваться с Тимом неплохо. Еще бы не мучила жажда. Голод. Стояк.

Тим спрашивает:

— Нет?.. — и улыбается.

— Что «нет»?

— Целоваться тоже — нет?

Стаху смешно:

— Чего ты добиваешься?

— В смысле?..

— Я не против целовать тебя.

— А еще?.. — у Тима такой полушепот, что пронимает почти до костей.

Стах не против. Тима. В целом. С ним приятно. И Стах ему говорил. И свои ощущения по поводу начинаний, продолжений и завершений он уже озвучил.

— Петтинг тоже нет?

Что у Тима за слова…

— И что это?

— Арис, серьезно?..

— Блин, ты думаешь, я по приколу уточняю?

Тим вздыхает. И улыбается — на Стаха. Закрывается рукой. Стах толкает Тима. Чтобы перестал. И тот поднимает взгляд. Смотрит на него задумчиво. И вдруг оказывается, что не смеется. Может, опять грустит.

Стах говорит:

— Ну.

Объяснять про петтинг слишком стыдно? Только спрашивать и предлагать — нормально?

Тим прикусывает нижнюю губу. Медлит. Потом двигается ближе. Стах следит. За Тимом, который вдруг стал ближе. Следит, глядя ему в глаза, и напрягается под рукой, которая касается живота, скользит по боку, под ребра, потом поднимается выше — и медленнее, пока не задевает плечо пальцами.

Это длится несколько секунд. Почти вечность. Ласковая рука Тима оставляет на Стахе холодный ожог.

Тим почти касается носа Стаха своим.

И «объясняет»:

— Смотря как… Можно в одежде.

Как ни странно — Стах только что понял про петтинг больше, чем про всю свою жизнь.

Тим поднимает взгляд и всматривается в глаза. Вопросительно. Стах очень хочет пошутить: «Не слишком плавный переход от диалога к действию». Но его все-таки не за член схватили.

Еще он придумал шутку: «Ты заставляешь мое сердце слишком быстро биться. И почему-то в штанах». Но шутка так себе.

И Стах очень серьезен. Он вообще не улыбается.

Тим убирает руку, отсаживаясь назад. Правда, Стах его удерживает рядом…

Просто был момент. И вышло очень естественно. Даже если неловко и нервно.

И Тим шепчет, словно получает разрешение:

— В походе я представлял не совсем тебя в постели…

Стах усмехается:

— Да понятно, у нас даже постели нет, одна палатка.

— Нет, я просто… это как когда ты держал меня… Это не то же, что плавать… Но смысл похож. Я думал, что если целовать тебя, как ты любишь, — и Тим целует Стаха в уголок губ, — и не слишком давить, ты расслабишься — и тебе будет хорошо…

Стах прочищает горло. Выразительно. И выдает:

— Кранты. Как будто у меня есть девственная плева.

Тим не ожидал. Роняет голову. Закрывается руками и содрогается в плечах. Потом шумно выдыхает. Уставляется на Стаха. Приближается к нему — и целует в улыбку. Говорит:

— Ты ужасный дурак. И я ужасно в тебя влюблен.

— Ужас.

— Ну Арис…

— Ну что? Я опять чувствую себя девчонкой.

— В смысле — «опять»?

Сначала Тиму очень весело, что Стах спорол ерунду. А потом он серьезнеет — когда осознает, что Стах не шутит.

Стах вглядывается в него снизу вверх и пытается сказать как можно спокойнее:

— Несмотря на то, что ноги передо мной активно раздвигал ты, все-таки в конце кончили на джинсы мне…

Тим снова закрывается руками и опускает голову. Потом выпрямляется — и почти серьезный. И заявляет Стаху:

— Арис… мне точно нельзя делать тебе минет. Ты пошутишь, а я подавлюсь и умру.

— Еще останусь без члена…

— Это страшнее, чем без меня?

— Тиша, не обижайся, со своим членом я с рождения, а с тобой мы не знакомы даже года.

Тим обижается. И стукает Стаха кулаком в плечо. Совсем слабо. Стах демонстративно оценивает этот жест взглядом и говорит:

— Да, в такие моменты я осознаю, что на самом деле из нас двоих девчонка ты.

Тим очень возмущен. У него такое лицо… Стах улыбается — и уже ему в губы. А затем целует.

Сразу становится очень тихо. Правда, сначала ничего не получается, потому что все еще смешно. Но есть особый кайф в том, чтобы целовать Тима, когда он чуть отстраняется, чтобы улыбнуться, а потом серьезнеет — и льнет обратно, подаваясь вперед.

Стах никогда не замечал, что в поцелуе участвует весь Тим. Потому что он как будто вытягивается навстречу.

Стах ловит Тима, чтобы оценить прогиб в спине. Спина бархатная. Наждачные от клея пальцы Стаха, наверное, ее царапают — и она сразу покрывается мурашками.

Тим снимает с себя руку и удерживает.

Стах спрашивает:

— Царапаю?

— Нет… Ты меня плавишь. Я и так соскучился…

Царапает Тим. Ментально и ощутимо.

И Стах опять нечаянно вспоминает, что нельзя его обнимать, как в поезде, и целовать в шею. О том, что Тиму нравится, если целовать в шею, Стах постоянно вспоминает. И постоянно хочет проверить: насколько? Чаще в шутку, чем всерьез.

Но на шею спускаются губы — Тима. Стаху приходится приподнять голову. Под дыхание и касания этих губ. Тим мягко целует нервно дернувшийся кадык, а потом соскальзывают на ключицы — влажным следом.

И это как-то слишком…

Стах отстраняется назад. Тим отлипает и поднимает взгляд. Прекращает.

У Стаха колотится. Как там Тим говорит?.. «Везде».

И он не уверен, что хочет остановить Тима. И не знает, что делать. С ним. Или ему.

Тим теперь тоже не знает. И выглядит заплутавшим. В трех соснах. В палатке. В чувствах.

Стах хочет сказать ему: «Ну… вернись?»

Но молчит.

Тим извиняется тоном:

— Плохая идея?

— Ты не поздно спрашиваешь?

Тим не знает. Говорит:

— Не хочу, как в прошлый раз…

Стах тоже. Но вот эти все прелюдии ему откровенно не очень. Что тогда приемлемо, он не знает. Целовать Тима нормально. И еще даже весело. Бывает. Не в плохом смысле.

Рука Тима на Стахе — тоже не плохо.

Тим знает, что с ней делать.

Стах не может таким похвастать.

И усмехается.

Тим не понимает:

— Что?

— И все?

— Что «и все»?

— Это все? Сдаешься?

У Тима такое выражение на лице… «Ты что, дурак?»

— Ты сказал, что я с тобой не общался. Я общаюсь. Так — мне не нравится. Еще варианты?

Тим закрывается рукой. Потом приближается и выдыхает Стаху в губы:

— Дурак.

Стах тихо говорит:

— Нет, это плохой вариант. Чтоб ты знал: унижения мне тоже не заходят.

Смешит Тима.

Смеющийся Тим мурчит шепотом:

— Я люблю твой голос.

Ага. Охрипший. От Тима. Как офигевший от обстоятельств.

Стах отбивается и говорит:

— Ну… это уже лучше, чем «дурак».

И Тим опять смеется. Еще пытается поцеловать. От его губ очень нервно. Хуже, чем обычно.

Потом Тим отлипает, спрашивает:

— Можешь лечь?

— Нет.

У бедного Тима смешное лицо… Стах хохочет с него в голос.

Но он правда не может лечь. Что за предложение? Стах сразу сказал: Тим не будет за главного. Особенно после того, что вытворял в прошлый раз. И в прошлый раз хотя бы сверху был Стах. А тут непонятно, как дальше будут развиваться события.

Стах серьезнеет. Чтобы не раскис Тим. Тот, кажется, смиряется и тихо произносит:

— Ладно…

Все-таки раскис…

Потом Тим спрашивает — и почти с надеждой:

— Твое предложение еще в силе?

— Насчет?

— Хочу к тебе на колени.

— У меня стояк…

Тим мяучит обреченным шепотом:

— Еще больше хочу.

Стаху не особо нравится эта идея… В основном потому, что Тим такое мяучит. Еще обвивает руками. От него жарко. И горит лицо.

…Стах опускает колени. Это лучше, чем лечь. К тому же он наивно полагает, что Тим сядет как-нибудь боком. А Тим забирается сверху. В позу наездника. Довольный. Мартовской кошкой. Смотрит на Стаха своими поплывшими глазами, скрестив руки у него за спиной в запястьях.

Если бы Стах знал…

Возникает неловкая пауза.

Стах прыскает.

— Ну Арис…

Стах серьезнеет почти сразу и говорит Тиму, как обвиняет:

— Бесстыжий.

Тим опускает ресницы. Тени от них падают ему на щеки. И он рассеянный и задетый.

Стах к нему тянется… и Тим так долго не поддается, что приходится проверить прогиб в спине… зная, что после этого Тим — поплавится.

И плавится, и поддается, подается навстречу всем телом.

Стах выдыхает в его разомкнутые губы быстрее, чем соображает, что это очень близко и очень тесно — и Тим буквально касается его члена своим. Даже если через ткань.

А это можно как-то?.. откатить назад…

Но Тим прижимается — и целует. И какое-то время просто углубляет этот поцелуй. Потом немного отсаживается назад, не размыкая губ, и находит член Стаха рукой. Гладит его через ткань ладонью.

Очень не хватает пространства. Кислорода.

У Стаха не получается «плыть», а Тим его даже не держит — тянет на дно. А потом спрашивает, почему Стах ему не доверяет.

— Тиша…

Рука Тима замирает. Тим размыкает поцелуй, прикусив Стаху нижнюю губу, и опускает голову. Потом, не удержавшись, часто-часто целует Стаха в щеку. Доходит до уха. Обнимает. Подается вперед. И очень грустно выдыхает — со звуком. Таким раненым стоном… Стаху смешно — и хочется, чтобы он сделал так еще… прижался.

Только страшно, что Тим опять потеряет себя и заодно контроль.

Страшно, но Стах прижимает его к себе снова. И Тим опускается. Вниз. По члену. Как будто насадился. Стах чувствует это больше, чем угадывает по логике движения. Тим делает это снова. И снова. И снова. И всхлипывает, и роняет тихие стоны от того, что ему близко и хорошо. И неровно дышит у самого уха.

— Тиша. Тиш. Тим.

Тим неохотно отстраняется. Несчастно упирается лбом — в лоб.

— Блин…

Потом собирается слезть. Стах не пускает.

— Подожди…

Тим шепчет исступленно и просительно:

— Очень тебя хочу.

Стах пытается поймать губами его губы. Почти получается, но как-то рвано и слишком влажно. Тим опять прижимается. На него реагирует вообще все, не только член.

Ужасно.

И надо еще.

Стах опрокидывает Тима на спину. С каким-то опоздавшим осознанием, что ничего не сможет с ним сделать. Тим обхватывает ногами. Спускаются его влажные пальцы — на лицо. Едва касаясь. Тим целует Стаха долго и глубоко.

Стах разрывает поцелуй и морщится от резкой боли.

— Чего?..

— Да я… неудачно… Ты намяукал на мое колено.

Тим мягко толкает Стаха, чтобы лег. Стаху не нравится, когда он сверху, поэтому приходится приподняться на локте.

Тим целует и шумно дышит через нос. И его выдохи холодят кожу. Тим двигается на Стахе — и постанывает ему в губы. Получается хрипло, плаксиво, нетерпеливо и высоко.

Тим смешной. И это что-то кранты.

Стах поднимается и хватает его, прижимая теснее к себе. Тим плачется о том, что Стах уже слышал:

— Я так сильно тебя хочу…

Как будто все — не то. Стах чувствует его напряженное отзывчивое тело — и не понимает, что с ним — таким — делать. Даже если… «тоже».

Тим движется вверх и вперед, потом вниз и назад — и Стах ощущает, какой он горячий и твердый — на каждое глубокое движение раскачивающегося маятника. Тим тычется Стаху в щеку холодным носом — и стонет на рваных вдохах.

И Стах кончает больше от звука его голоса и электричества, чем от трения. Сжимает в кулак его футболку.

Тим замедляется. Отстраняется. Уставляется на Стаха.

.

.

.

Стах отходит. И как-то слишком быстро.

Почти что в пустоту.

«Легче?»

«Пошел ты».

Стах сухо заявляет:

— Все еще хочу послать тебя.

Тим сидит замерший. И еще он, кажется, не знает, что ему теперь делать с самим собой. Стах тоже не знает, что Тиму делать с самим собой.

Они пялятся друг на друга.

Стах отпускает, убирает от Тима руки по принципу: «Это не я, я тут ничего не трогал, оно само».

Тим тяжело дышит. И бессильно прикрывает глаза.

Стах говорит:

— Мне надо выйти.

Тим слезает и оседает рядом.

III

Самое тупое, что мог придумать Стах: смывать сперму в реке. Чтобы остаться вообще без всего. Или вернуться в сыром. Смывается еще откровенно так себе. Как и ощущение Тима — с кожи. Стах погружается под воду.

С горящими ушами. И думает, что бросил Тима. Как друга в беде. Беда, конечно, своеобразная…

IV

Тим лежит, закрыв глаза запястьем. Одна его нога согнута в колене — и мерцает в полумраке. Вторая, тоже согнутая, просто свалилась вниз. Картина… очень занятная.

Тим приподнимается, когда слышит Стаха.

— Можешь дать мне полотенце?

Тим садится и подает.

Стах забирается обратно. Без всего. Только кидает футболку. У него капает с волос.

Тим за ним наблюдает. Долго и обеспокоенно. Потом забирает ему наверх прядь, вставшую почти горизонтально, пригладив волосы. Стах поднимает взгляд.

Знает, что поступил по-мудацки и что вопрос еще хуже, но:

— Ты в порядке?

— А ты?

— Да, просто… ушел.

Он взял и ушел.

Тим спокойно говорит:

— Я видел…

Стах не знает, как сказать Тиму, что не готов его трогать. Тим может сам себя. Но… как в прошлый раз ждать, что он все, особенно когда Стах спустил, было не очень перспективой…

Стах смотрит на Тима. Тим — в ответ. Вид у него бледный. И у Стаха есть подозрение, что после его ухода Тим к себе так и не прикоснулся.

Стах пытается убедить его:

— Я в порядке.

Тим слабо кивает.

Чтобы он не выдумал лишнего, Стах добавляет тише:

— И я не готов тебе дрочить.

Тим обрабатывает информацию. Осознает. А потом падает назад, запустив себе руку в волосы.

И выдыхает почему-то облегченно:

— Дурак…

I

Тим лежит очень тихий. Сначала он рассеянно наблюдал за Стахом. Пока тот суетился, что надо снять линзы, и мыл руки, таскаясь в полотенце из палатки и обратно. Потом Стаху пришла в голову идея, что надо надеть шорты… Тим решил лечь набок и больше ничего не видеть. Возможно, никогда. И, наверное, это приободрило Стаха: он решил не выходить, а переодеться здесь. А Тим решил, что было бы неплохо исчезнуть.

Тим с детства мечтает заполучить сверхспособность — исчезать. Не становиться невидимкой, не проходить сквозь стены, а просто — исчезать. Раз — и не стало.

Ни Тима, ни мысли, ни эмоций. Ничего.

Стах устраивается под боком. Накрывает Тима пледом. Потом укладывается с ним рядом — и застывает.

В Стахе хорошо то, что он почти сразу перестает ворочаться. Задевать Тима электричеством. Тиму и так хватило… Когда Стах его сегодня опрокинул на спину, Тим почти весь заискрился. Как если бы рассыпался на много колючих светящихся иголочек.

Тим честно старается не думать. О том, как было. Пока Стах не ушел. Когда ушел, Тим вспомнил каждый день его отсутствия. Навыдумывал худшего. Тим по-прежнему считает, что ничего ужасней между ними не случалось. Если бы это пришлось повторить, Тим бы предпочел вообще утонуть, а не исчезнуть.

Стах спрашивает:

— А ты не?.. — но что-то идет не так.

Тим отзывается хриплым мурчанием на его голос:

— М-м?

Но Стах молчит. И долго. Тим поворачивает к нему голову.

Стах спрашивает:

— Все нормально?

Тим не понимает: у Стаха — нет? Слабо кивает.

Стах всматривается в него какое-то время. А потом забирает Тима себе — всего. И Тим оказывается в тепле и тесноте. Стах зарывается носом ему в волосы, глубоко вдыхает — и Тим чувствует волну мурашек до самых пяток. Словно он весь — оголенный нерв.

Тим подтягивает колени повыше и сворачивается в клубок. Он очень любит Стаха. Больше, чем хочет.

И Тим пришел в себя. Более-менее. Это похоже на неприятное похмелье, только алкоголь здесь ни при чем. Тиму неловко за себя после того, что́ Стах сказал о нем сегодня.

Тим Стаха не заводит. Настолько, чтобы забыться. Скорее, наоборот. А Тим не бесстыжий. Ему не нравится думать, что он не сексуальный, а отталкивающий. Тем более в момент, когда он не специально и ему просто хорошо. Со Стахом. Стаха очень хочется и очень мало… и Тим сходит с ума с ним рядом, и все на свете бы отдал, чтобы нормально с ним переспать.

Может, тогда отпустит… Тима не отпускает уже много месяцев. Он все время в напряжении, и он очень устал. Хотеть — чуть больше, чем переживать о Стахе.

Тим обнимает его горячие руки на себе и думает, что это можно пережить. Как и все остальное. И утром станет легче. Наверное. Тим не уверен.

II

Проснувшись, Стах какое-то время наблюдает маленький угловатый клубок рядом. Гладит его по волосам, обнажая белый лоб. У Тима хорошие послушные волосы. Мягкие. И волнистые после воды.

Стах смотрит на его спокойное лицо и белую расслабленную руку. Удерживает эту руку какое-то время. Потом отпускает и вылезает из палатки.

Он тянется, стоя на берегу. На горизонте по небу разлился цветочный розовый цвет. Солнечные лучи, еще очень робкие, подсветили снизу тонкие перьевые облака.

Стах ныряет в воду. Долго плавает, прислушиваясь к ноге. Она молчит.

Периодически ныла после Питера. Но ныла привычно, без сильной боли. Стаху кажется: чем дальше от Сакевичей и матери, тем тише…

Он вылезает на поверхность. Забирается в палатку за полотенцем. Какое-то время проверяет, как спит Тим. Потом оставляет его одного. Вытирается. Стелет полотенце на земле, чтобы сесть.

Затем впервые в жизни всерьез наблюдает, как солнце поднимается и начинает слепить. Закрывает глаза. Откидывается назад без сил. Головой в траву.

Вечером Тим проехался по нему катком со всеми своими разговорами. Стах не знает, что чувствует по этому поводу. Глухо как в танке.

О близости он вспоминает меньше. Там еще глуше…

III

Тим вылезает, когда уже тепло. Зовет сонным голосом по имени. Потом находит и, видимо, преисполненный чувств от того, что нашел, обвивает руками. Сразу зацеловывает Стаху висок. Склоняет голову. Всматривается.

Стах усмехается:

— И тебе доброе утро.

Тим усаживается рядом, прилипает. Говорит:

— Непривычно пахнешь…

— Чем?

— Костром…

Стах усмехается:

— Думал, тобой.

— Мной?..

Стах все ждет, что это как-то можно будет отгадать, учуять, увидеть. То, что у него с Тимом.

— Твоя бабушка сказала: ты любишь сандал. Так и не понял, что́ это за запах…

— Дома есть ароматические палочки. Ну не мои. Я покажу, когда приедем в Питер.

Тим соглашается. И как-то очень тихо — про себя.

— Ты пропустил рассвет.

Тим теряется. Осматривается. Потом спрашивает:

— Хочешь, как-нибудь встретим? Разбудишь меня рано…

— Ты будешь шипеть…

Тим слабо улыбается.

— Я постараюсь вести себя хорошо, — обещает шепотом. — Ты завтракал?

— Еще нет.

— Нет?..

— Ленюсь.

— А… Я придумаю что-нибудь, будешь со мной?

— Да.

Тим отлипает, и Стах провожает его взглядом. С каким-то странным чувством. Между тоской, виной и голодом. Голод к завтраку не относится.

Стах падает обратно головой в траву — и закрывает глаза от солнца запястьем. Ложится, как Тим вчера, когда Стах вернулся в палатку.

IV

Они идут домой той же дорогой. Стах следит за Тимом: он молчаливый и держит дистанцию. Стах ловит его пальцы, и Тим берет за руку. Прижимается. Все хорошо.

— Устал?

Тим тянет уголок губ. И опускает голову.

Стах гладит худенькие пальцы с мыслью, что обещал бабушке с дедушкой рассказать, как все прошло, а у него нет сил. Он так «отдохнул» в «походе», что еще бы отдыхал неделю.

V

Побросав вещи на чердаке, Тим валится в постель и обнимает подушку. Может, он того же мнения. А может, ему было плохо без подушки. Стах усмехается и спускается вниз.

И почти сразу слышит голос бабушки…

— Сташа, вернулись?

Иногда Стах думает, что было бы неплохо исчезнуть. И у него почти есть такая суперспособность. Он улыбается и выходит бабушке навстречу, оставив себя где-то на чердаке. Или на траве, под первыми лучами солнца.

I

Тим никогда не слышал, как шумит водопад. Но он чувствует внутри себя какой-то такой шум… заглушающий все остальное. Как потоки слетающей вниз воды. Тим смотрит на стакан, который Стах принес ему, чтобы попить, в нем совсем не плещется вода, только играют солнечные зайчики — и преломляются желтым стеклянным светом.

Тим закрывает глаза.

Такой странный шум… Маленькие капельки превращаются в пар — и веют прохладой и влагой ему на щеки, куда приятней, чем вентилятор.

Вода обрушивается вниз. Так громко, что ничего, кроме нее, не слышно.

Тим лежит с водопадом в голове без Стаха.

И Стаху даже не удается ворваться как обычно. Выбить из колеи, заставить вздрогнуть, затмить собой — все, что происходит внутри и снаружи, все, кроме себя.

Стах валится рядом. Укладывается. Долго не перебивает шума в голове у Тима.

А потом говорит:

— Не хочу звонить матери.

Тим отвечает:

— Не звони…

И закрывает ладонью его ухо. Стах обнимает Тимову руку — и, может быть, немного слышит этот водопад. Тим бы хотел поделиться.

— Ты тоже не хочешь с ним общаться?

С папой. Но «не хочу» — не слишком-то подходит.

— С ним непросто… Я говорил.

Когда дома, можно его обнять. Когда звонок — все время тянет плакать. Папа снова спросит Тима: а что дальше? Это резонный вопрос, Тиму надо подумать, что дальше. Тим откладывает, как Стах.

К тому же папа будет собой: «Режешь без ножа», «Очень жаль», «Что же с тобой так тяжело?»

Спустит на землю. Дернет за руку — и Тим больно ударится. А Тиму приятно пожить в почти реализованной мечте. Даже если его мечта — соленая на вкус.

Тим просит Стаха:

— Не звони…

II

Тим засыпает, удерживая горячую руку. А просыпается от слепящего солнца.

Солнце все время слепит Тима с утра до вечера, ходит по окнам своими лучами. И под самой крышей очень жарко. Тим сползает с кровати, потом стекает со ступеней вниз, потом крадется в прохладные сени, из сеней выглядывает на террасу — никого.

Тим расплывается на террасе. На него наконец-то ложится тень из-под дерева через окно. Она немного мигает от ветра, но ничего…

Тим возвращает в себя шум несуществующей воды.

III

Стах сидит, подперев рукой голову, и понимает, что плавится мозг. От духоты больше, чем от физики. Он тянется на стуле. Вдруг слышит голос бабушки.

— Сташа, вы пойдете кушать? Будете окрошку?

Они пропустили обед из-за того, что Тим уснул. Это уже ужин…

Стах поворачивается к постели…

А она пустая.

Так.

Стах с шумом отодвигает стул. Выходит из-за стола. Спускается к бабушке — оживившись. Больше от «В чем дело?», чем от новости об окрошке.

— Тим не проходил?

— А что?.. Я думала, он у тебя…

— А в доме нет?

Бабушка начинает беспокоиться — из-за Стаха. Он понимает больше по ней, чем по себе, что у него, наверное, какой-то… не очень ровный тон. Стах унимает себя силой воли.

Вообще-то, это не проблема. Просто странно, что не заметил. Не услышал. Тим не слишком громкий, и у него «мягкие лапы», но не настолько. Стах готов поклясться, что не ушел в себя, как в прошлый раз, и что… ну чувствует Тима и все такое. В смысле на каком-то глубинном уровне. А тут просто…

Может, в туалете?

И ведь даже ничего не сказал. Дурацкая привычка одиночки.

Стах был уверен, что он рядом.

Стах доходит до туалета. Ну на всякий случай. Это не очень-то прилично. Но там, кажется, никого.

Стах обходит дом. С нарастающим напряжением. Когда Тим пропадает без вести — все еще кошмар. Даже если это, сука, дома.

Стаху мерещится бассейн в страшных снах.

Он выходит на террасу.

Тим лежит на диване…

Кранты.

Стах сначала оседает на пороге. А потом делает выдох.

Стах не чокнутый, не паникер. Но это — Тим. И Стах не знает, почему из-за него так нервно.

Стах поднимается, подходит ближе и садится возле Тима на колени. Лезет под руку головой, тычется носом — в ключицы. Бодает лбом.

— Арис…

Тим сжимается в клубок, ловит руками.

— Ну куда ты ушел?

— Жарко…

— Ничего не сказал.

— Потерял?

Потерял.

Тим — плохой человек. Стах на него обижается. Как-то по-детски и глупо.

Бубнит:

— Пойдешь ужинать?

Тим повторяет:

— Жарко…

— Окрошкой.

— А…

Тим зависает и, видимо, размышляет. Строит диаграммы в голове, взвешивает за и против, составляет сводные таблицы, графики, прорабатывает уравнения, прогоняет варианты, проводит мысленные эксперименты: сможет ли он есть холодную окрошку?

Жара усугубляет Тима.

— Тиша…

Тим оживает:

— Только не на квасе…

— На кефире.

Тим все еще не уверен, и Стах говорит:

— Дома прохладно, я обошел с проверкой территорию…

Тиму смешно… Потом почему-то грустно. Тим — унывает. Непонятно отчего. Стах этого не хочет.

— Принести сюда?

Тим слабо кивает.

IV

Тим сидит за столом по-турецки. Ковыряется в тарелке. И ему комфортно. Сидеть по-турецки — и на диване. Ковыряться в тарелке. Не думать, как он выглядит со стороны, не отвечать на вопросы — вкусно или нет. Не притворяться, что он друг и ничего такого. Плохого. Аморального. Какого-нибудь еще.

Тим до Стаха никогда в жизни не думал, что может быть плохо — хотеть. Лучшего друга. С солнцем, запутавшимся в его волосах. Таких… огненно-медных, обжигающих. С такими глазами — прищуренными, смешливыми, подпаленными светом — до темной ореховой глубины. В веснушках, которые Тим хотел бы до бесконечного — сколько их, столько же целовать, не упустив ни одной. С такими губами. Тим уверен, что губы Стаха созданы с такими плавными глубокими изгибами, чтобы сводить его, Тима, с ума.

Стах сегодня тихий. Может, после вчерашнего.

Тим — после вчерашнего.

— Пойдешь на реку?

Тим переводит взгляд на маленькие лапки укропа в кефире. Вспоминает, как подплывал к Стаху — и тот говорил: «Касание». Тим закрывает глаза.

Целовать…

Очень жарко.

Стах еще так пристал, когда пришел на террасу… У Тима на ключицах его дыхание, его нос. Тим хочет его губы. На шею. Ниже. Тим мгновенно зажегся от него, словно лампочка, поднесенная к источнику высокого напряжения. Тим подумал: это маленькая смерть. Не в смысле, что оргазм по-французски. А в смысле, что еще немного — и Тим кончится как человек.

А Стах на реке почти голый. Вытягивается струной в прыжке — весь из мышц и жил. Тим не может объяснить себе всеми правдами и неправдами, что Стах младше или не готов. Тим хочет его трогать, целовать, обнажать его член, трогать и целовать его член. У Стаха очень красивый член, весь такой рельефный, в венках, налитый кровью, пульсирующий, и соблазняет Тима — на все. Тим хочет его языком, губами, руками, хочет в себя.

Тим поднимает взгляд.

Укроп — зеленый, солнце — желтое, небо — голубое, Тим — хороший человек.

Вода шумит.

— На наше место? — предлагает Стах. — Там никого и прохладней, чем здесь.

Там никого…

Тиму надо в ванну. Можно чтоб было прохладней, чем здесь. Мыло не самый плохой вариант, если не вазелин?

Стаху такое не объяснишь.

Тим качает головой отрицательно. У него стояк. За ужином. Хорошо, что у Тима маленький член. И что у Стаха нет дурацкой привычки — Тимовой — иногда из интереса смотреть.

Тим хотел бы посмотреть, как у Стаха встает. И какой он в спокойном состоянии.

Тим уставляется на свою руку. Левую. С отстраненным видом перекладывает ложку в правую.

Тим говорит себе…

Укроп — зеленый, солнце — желтое, небо — голубое… Вода шумит.

Тим все еще хороший человек.

Тим смотрит на окрошку. Шлепает вниз содержимое из ложки. Потом набирает заново. Тим прикусывает кончик ложки. И пытается думать о чем-нибудь отвлеченном.

Про водопад.

Тим никогда не слышал, как шумит водопад. Но, наверное, это такой шум… заглушающий все остальное.

I

Тим сидит как изваяние весь ужин. С полной тарелкой, пустой ложкой и таким же пустым взглядом. После ужина тоже сидит, поставив локоть на стол и подперев рукой голову. Иногда Тим переливает кефир из одной части тарелки в другую.

Стах спрашивает:

— Точно не пойдешь? Может, попозже? Когда уже не будет так припекать…

Тим не соглашается.

Стах обычно не просит, если нет.

Но он не видит смысла без Тима. И хочет с ним. Тем более вчера неплохо плавали — и у Тима получалось.

Стах таскается бесхозный и не знает: идти одному из гордости или от большой независимости? А может, не идти вообще и подождать, когда Тим оклемается, чтобы с ним.

Пока Тим «ест», Стах успевает отнести свою тарелку, помыть посуду, «пожаловаться» бабушке:

— Хочу сходить с Тимом на реку.

Она говорит:

— Дело хорошее, сходите.

— Тиму жарко. Не знаю, как уговорить.

— Так в реке, наверное, прохладно…

— До реки есть беспощадное препятствие: дорога.

— После дороги вода приятнее, нет?

Бабушка улыбается. И отговорки правда нелепые и смешные…

II

Стах поднимается на чердак, чтобы переодеться. Но, только сев к полкам, ловит идею и уносится вниз к Тиму. Застывает в проходе.

— А на рассвете пойдешь? Еще будет не жарко, ты сказал: можно тебя будить…

Тим молчит, опустив взгляд. У него все еще полная тарелка окрошки…

— Тиша, ну что там? Редиска?

— Что?

— Красная…

— Она не красная…

Стах усмехается:

— Ладно. Просто не вкусно?

— Нет…

— «Нет, не вкусно» или «нет, вкусно»?

— Не хочу есть…

Стах проходит в террасу и садится рядом. Всматривается в Тима. Тот опускает голову. И выглядит притихшим. С самого утра. Не то что Тим до этого был очень деятельный, меньше спал или рвался куда-то идти…

— Или можем погулять, когда стемнеет… Если ты не хочешь плавать.

Стах бы еще добавил что-то вроде: «Подержу тебя за руку». Но потом думает: это фигня какая-то. Не в плане, что ерунда. А в плане, что для такого придется дожидаться темноты.

Тим молчит.

Потом тихо шепчет:

— Мне надо в душ…

Стах не понимает и усмехается:

— Солнце еще высоко, успеешь.

Тим закрывается рукой. И эта отмазка — хуже прочих. И Стах не очень догоняет, в чем дело, потому что еще утром Тим был заботливый и ласковый. Не слишком приставал, не слишком разговаривал, но это… в духе Тима?

— Ты из-за вчерашнего?

— Что?..

— Из-за того, что случилось в палатке.

— А…

Тим тяжело зависает. Потом размыкает губы, чтобы что-то ответить. У него такой вид, как будто Стах его поймал с поличным.

Если бы причина была в чем-то еще, Стах бы сделал что угодно, чтобы помочь. Но со вчерашнего дня — объективно — ничего не изменилось. Стах не испытывает к телу Тима никаких негативных эмоций. Но трогать его тоже желанием не горит. Тим еще…

Стах не понимает, как себя вести.

— Ладно… Мне… лучше не дергать тебя лишний раз или?.. ну…

Стах не знает, как сказать: «Ну… хочешь?»

Потому что не уверен, что хочет сам и в этом доме.

Есть вещи, когда Стаху ясно, как быть. А на такие случаи он бы предпочел какую-нибудь четкую инструкцию. Чтобы не думать, не метаться…

А просто… «перемотать события». Пройти через обязаловку, а там, глядишь, все «распогодится». Стах не уверен, что это нормально, но он воспринимает близость с Тимом почти так же, как обязанность ходить в гимназию, вовремя возвращаться домой, держать отчет и…

звонить матери, но… теперь у Стаха немного сместились приоритеты и представления о том, кому и что он должен.

…грустный маленький кот тянется к Стаху и мягко целует его в губы.

Справедливости ради, это не такая уж неприятная обязаловка…

Стах касается шеи Тима рукой и, погладив большим пальцем, усмехается:

— Обманщик.

— Что?..

— Ты сказал, что тебе жарко…

— Жарко…

— Ты не горячий…

— А ты — очень…

У Тима прохладная на ощупь кожа. Стах специально проверяет, опуская пальцы на его руку. Он бы еще проверил под футболкой, но почти уверен… что Тим везде одной температуры, и почти не уверен, что хочет его заводить.

Тим зацеловывает Стаху лицо. Выходит очень громко…

— Тихо, — просит Стах.

Тим приникает к его губам и застывает. Стах почти привык, что Тим любит вот так — с языком. Но держится недолго, потому что очень смешно:

— Да, после кефира — самое то, конечно…

— Дурак.

— Это отстой.

— Ну Арис…

Тим улыбается. Хотя выходит у него грустно.

Стах серьезнеет.

А Тим обнимает. Он шепчет очень тихо и просительно, в самое ухо:

— Можно мы еще в палатке так же?

— Что?..

— Если ты хочешь…

Ну…

Так, стоп.

— В палатке?..

Тим отстраняется и смотрит большими котячими глазами. Весь такой… обычный? В смысле Тим не выглядит так, как будто соблазняет Стаха или что-то вроде того.

К тому же Стах не понимает, зачем Тим просит — и сейчас:

— Сам ведь говоришь, что жарко…

Тим подвисает. Его лицо принимает озадаченный вид. В тяжелых мыслительных испытаниях.

Потом Тим спрашивает в ухо:

— Хочешь в воде?

После этого чуть отстраняется — и уставляется в глаза.

Стах что-то не понял…

— Что?

— В воде… не хочешь?

.

.

.

Стах и так сидел не очень бледный. Теперь, наверное, пунцовый. Тим серьезен — и убирает ему волосы за ухо.

Стах понял, отчего ему так странно: у Тима совершенно невинный вид. Как если бы он предлагал… ну погулять.

А он царапает Стаха хриплым полушепотом:

— Было очень хорошо. С тобой…

У Стаха в голове большая пустота.

А Тим смотрит на него вопросительно своими невозможными синими глазами: «Тебе нет?..»

И Стах в упор не понимает: «Что?..»

— Что?

Тим теряется. И потом спрашивает глуше:

— Не хочешь?..

И добавляет тише:

— Меня.

Глаза Тима все еще спрашивают Стаха: «Нет?»

— Тиша…

— М-м?..

— Ты — кранты.

— В каком смысле?..

Во всех. Смыслах, взглядах, словах, позах.

Тим опускает голову.

Тут все печали у него кончаются: он замечает, как у Стаха топорщатся шорты.

И Стах напряженно ждет, что он что-нибудь сделает.

…но Тим отстраняется.

Усаживается напротив, положив локоть на спинку дивана. Подпирает голову задумчиво и уставляется на Стаха. Перестает гнуть брови. Его лицо теперь очень спокойное. И синие глаза — кристальны, одухотворены, наполнены.

Да, это кранты.

Стах говорит:

— Я так сидеть здесь на виду не собираюсь…

И сваливает на чердак.

III

Тим ловит Стаха за руку до того, как тот успевает ступить на лестницу.

— Арис, подожди…

Стах застывает к нему спиной.

Закрывается дверь в сени. Стах чувствует, как ладонь Тима перемещается на его бок.

Тим зарывается носом Стаху в волосы и обнимает. Шумно выдыхает за ухом. Вызывает мурашки, «бабочки» и сильное желание вырваться.

Но Стах не шевелится.

Тим склоняет к нему голову. Тянет ближе. Целует в скулу. Вынуждает отступить назад, к себе. Стах чувствует его стояк копчиком.

Прохладная рука Тима проникает под футболку, опускается ниже… и сжимает.

Вот еще бы кто-то, даже Тим, Стаха вот так со спины, а потом еще и за яйца хватал.

Стах вырывается. Отпихивает Тима. Тот оступается, путается в ногах, сыпется — как долбаный карточный домик. Стах успевает его поймать за ворот рубашки. Сжимает в кулак.

— У тебя слишком ровный нос, чтобы такое вытворять.

Еще минуту назад умиротворенные и преисполненные, глаза Тима расширяются, словно у перепуганного кролика.

Стах делает на него шаг. Тим отступает к стене и… почти сразу размякает, плавится, плывет. Дрожат его опущенные ресницы, Тим — струна, готовая вибрировать от каждого прикосновения к себе.

Да боже… Стах всерьез подумывал его… ну не ударить, но точно: что-то нехорошее с ним сделать. Он разжимает кулак и отпускает.

— Что ты растаял?

Тим молчит и тянет Стаха ближе.

— Блин, серьезно?

— Что?..

— Тебе такое нравится?

— Нет… никому бы так не разрешил…

— А мне, значит, можно?

— Тебе можно что угодно…

Стах усмехается:

— Особенный?

Тим ответственно кивает, обнимает, тянет к себе, пока не прижимает ближе — всего Стаха, выдыхает — стоном больше, чем воздухом.

И шумно целует…

— Тихо.

Тим улыбается. Стах шикает на него. И Тим повторяет это снова.

— Тиша…

Тим ловит за лицо руками и касается носом носа. Приближается — и не целует.

А Стаху кажется, что кто-то идет… и как будто они вообще на открытом пространстве…

Он пытается расслышать через шум в висках.

Стучатся в дверь.

.

Стах отлетает к лестнице. Почти валится на ступени. Тим стекает вниз по стене.

Заглядывает бабушка.

— Сташа, вы дома? Не пошли?

Стах опускает локоть на колено и проводит по лицу рукой.

— Ба, ты хотела что-то?

— Может, завтра оладушки, будете?

Какие оладушки?..

Что?

— Думала: вы идете на реку…

— Нет.

— А чего? Целый день на чердаке сидите, там же пекло, наверное…

Как в аду.

— Я к вступительным готовлюсь.

— Ну понятно… — бабушка рассеянно улыбается. — Ты маме позвонил?

Только ее тут не хватало.

— Ба…

— Сташа, надо маме позвонить.

— Ладно, — Стах на все согласен, лишь бы бабушка ушла.

— Она переживает за тебя, а отдуваемся мы с дедушкой…

— Я позвоню.

— Когда?

Когда-нибудь.

Бабушка оглядывает их обоих, говорит:

— Тимофей, вы поели?

Тим отводит взгляд и отрицательно мотает головой.

— Ба, не начинай.

— Ну ведь станет потом плохо.

— Он вечером поест. Когда будет прохладней.

— Плохо, что нерегулярно…

— Ба.

Бабушка вздыхает и уже выходит, но оглядывает Стаха еще раз:

— Сташа, у тебя нет теплового удара? Ты какой-то красный…

Стах опускает голову ниже.

— Жарко…

«Уходи. Пожалуйста».

— Вы бы на реку все-таки сходили…

— Ладно.

Бабушка закрывает дверь.

Стах пытается выдохнуть напряжение. Но легче ему что-то не становится. Он слушает ее шаги. Не показалось…

Тим отмирает первым, крадется к Стаху и садится рядом. Обнимает. Стах утыкается лбом ему в ключицы. Тим прижимает прохладные пальцы к его пылающей щеке — костяшками. И шепчет:

— Прости.

Стах просто надеется: она не поняла…

I

Тим сидит со Стахом на лестнице. Долго и тихо. Удерживает рядом, гладит по волосам. Целует его в макушку. Стаха, кажется, никто и никогда столько не обнимал, сколько Тим за одно это лето, за один этот месяц. Иногда Стаху кажется: хватит на всю жизнь. А иногда — что он привыкнет, и подсядет, и не сможет без Тима дышать.

— Хочешь — уйдем?.. — спрашивает Тим.

Стах соглашается. На любую цель. Просто чтобы стены вокруг перестали сжиматься.

II

— Тоня, ну что ты беспокоишься? У них такой возраст. Конечно, ему с другом интересней, не до нас…

Стах застает этот разговор, замерев на пороге в кухню. Бабушка с дедушкой уставляются на него.

Стах прочищает горло и говорит, помотав бутылкой в воздухе, зачем пришел:

— Воды налить…

Он проходит в молчании. Заливает из графина холодную воду, наполняет заново графин, ставит в холодильник. Думает: надо ли что-то сказать? Они не с ним общались, а между собой, но все-таки — о нем. И странно делать вид, что он не понял или не услышал.

Дедушка нарушает тишину сам:

— У вас все в порядке? Бабушка волнуется.

Стах не знает, что сказать. В целом — да. Наверное. Но ей бы вряд ли понравилось, какое у них «в порядке».

— Мы идем на реку.

Дедушка кивает. И Стах выходит с холодной бутылкой в руках и странным чувством…

У него никогда не было от них секретов. От матери тоже. На самом деле. Стах хороший сын и хороший внук, отличник, спортсмен и умница. В его досье только одна промашка: он однажды сломал себе ногу и не оправдал ожидания родителей.

Стах честно занимается физикой, честно дружит с Тимом, действительно дружит. Это не ложь.

Друга не хочешь целовать. Так Тим, наверное, не просто друг… Но друг ведь тоже?

Стах стоит в сенях и знает, что когда поднимется, все станет иначе. С Тимом — иначе. Это другой мир, другая вселенная, Стах в нее входит, как в мыльный пузырь, и все вокруг мутнеет, становится незначительным, иллюзорным, игрушечным. А потом кто-нибудь лопает оболочку.

И Стах, очнувшись, мерзнет в образовавшемся пространстве. Сначала мерзнет, а потом сгорает от стыда.

И ему неловко перед дедушкой. Потому что тот старается заслонить Стаха, уберечь от своего волнения, от волнения матери, от волнения бабушки. Дедушка выполняет роль буфера между Стахом и беспокойством. Чтобы у Стаха было время.

Он всегда так поступал…

Обычно это он забирал от матери. С шуткой и усмешкой. Пожурив ее за опеку. Он часто делает вид, что смешно — от нее. От ее раздутых тревог, от того, что «как она приедет?!», ведь ей некогда.

Но Стах знает, что после наигранно легких разговоров — о том, что мать вновь не объявится, — она уходит в себя, сжав руками трубку, а дедушка — становится серьезным, серьезней, чем обычно.

Они никогда не говорили Стаху, что случилось. Просто однажды бабушка с дедушкой потеряли дочь.

Стах обычно об этом не думает сам. А теперь — ощущает. Этот разрыв. Между ней и ними. Между ней и собой. Между ними и собой.

Ему не нужно вставать на их место, чтобы знать, насколько он отдалился.

Это не всегда заметно. Особенно сразу. Сначала только тоскливо и непонятно. Потом становится заметно — и тоскливо уже по-другому. От того, что теперь как раз все понятно: это твой родственник и чужой тебе человек.

Стах так потерял отца. Но не раньше, чем отец от него отказался. Стаху хватило пары месяцев молчания и осознания: переломаешься — и станешь не нужен. Когда все устаканилось, было уже не важно, ничего не возвращалось, и он понял, что нет смысла ждать, когда вернется, и нет смысла пытаться вернуть, потому что желания тоже нет.

Наверное, когда никто ни от кого не отказывается, а просто медленно отходит в сторону, это не так паршиво…

Мать тоже сделала это сама. Стах даже не смог бы исправить. Как он изменит ее? Как на нее повлияет? Сначала она разучилась его слышать, а затем он разучился говорить. Не наоборот.

В детстве он был привязан к ней больше, чем к кому-либо. Жалел, вставал на ее сторону. Когда она приходила после того, как наказывал отец, и сочувствовала, Стах обнимал ее и просил: «Давай уедем». Пока не понял: они в змеином логове — из-за ее выбора.

Стах не желает ей зла. И, пока она не капает ему на мозги, он не злится на нее. Не ненавидит. И чем дальше от нее, тем больше все это похоже на сквозное ранение. Все равно что к брату…

Стах не знал, что к брату — то же самое. Стах не знал, что у привязанности, у сопереживания и, может, даже у любви — не так уж много оттенков.

Стах отмирает, глядя на голубую холодную бутылку в своих руках. И поднимается на чердак, где собирается Тим…

В мыльном пузыре не плохо… Он переливается на свету. Тим целует Стаха в этих переливах, похожих на северное сияние, разбавленное водой и водяными бликами. И все становится легче. Тим — как обезболивающее.

Стах не замечал до Тима, что все это болит. Он понял, что болит, когда Тим сказал: иногда внутри бывает штиль.

III

Тим разбрасывает вещи. Это происходит медленно. Со стороны может показаться: Тим выкладывает одежду, потому что ищет нужное. Но на самом деле это обман, на самом деле Тим создает бардак.

Стах осматривает комнату. На полу стоит лампа, стакан, рядом какие-то бумажки…

В стеллаже на полках книги ютятся вперемешку со шмотками. Стах не знает, как до этого дошло. Просто завелся Тим.

Тим перенес проигрыватель на стеллаж, положил там же полароид, снимки, маленького журавлика.

Тим повсюду оставляет маленьких журавликов, как свой след. Еще он оставляет сложносочиненные бумажные закладки в книгах или листки с пометками, а иногда, как Стах знает, и со стихами. Про какое-нибудь море.

Которое целовало его в глаза.

Под бумажки Тима есть целая коробка. Напоминает… чердак. Хранилище. Свалку. ББП. Это как база резервных самолетов, только база бумажных птиц.

Тим создает вокруг себя птиц. Даже на снимках…

Вот он стоит у Невы в голубях, а вот тянет руку к лебедю. А вот снимок — где он «надменный» на фоне фонтана-гейзера… Но и там над ним пролетают птицы. Стах не знает, как так получается.

У Храма Дружбы они тоже есть, в небе…

На снимках со Стахом — ни одной.

Из восьми кадров осталось два. Полароид завалился в пыльный угол после того, как Стах ушел в себя, сочиняя птичий протез. Стах использовал свои четыре кадра. А Тим потратил только два. Один — неудачный. Стах получился на нем бестолковый: валяется с закрытыми глазами, подложив под голову руку.

Стах себе не нравится, но хочет еще немного Тима. Может, на реке.

Стах берет в руки полароид и смотрит в маленький квадрат. Как Тим стягивает рубашку и снимает футболку. У молочно-белого Тима почти загорели кисти рук и шея. Но с виду кажется, что покраснели.

Стах смотрит, как поживает его нос. Нос розовый, а еще — замечательно ровный. Стах даже улыбается уголком губ.

— Будешь еще что-то снимать?

Тим замирает в шортах и поднимает глаза.

— В смысле?

— Фотографировать, Тиша. У тебя осталось два кадра.

— А…

…

— Ты бы разделся?

— Что?..

— Если бы я попросил.

Тим смотрит на Стаха непонятливо.

Стах пытается оправдаться:

— Ты постоянно говоришь: «Все, что захочешь»…

— Да.

— Да?

— Да.

Стах замирает с загоревшимися ушами и смотрит на Тима в маленький квадратик.

— Только не фотографируй…

— Не хочешь сняться нагишом?

— Арис…

— Для семейного альбома. Подойдет к твоей фотке с «первой любовью». Будешь в старости эпатировать публику…

Тим прыскает:

— Дурак.

Потом он надевает свежую рубашку на голое тело и сосредотачивается на пуговицах. Стах следит через полароид за тонкими пальцами.

С запястья плавно сползает манжета, оставляя почти сошедший след от часов… Выглядит как след от удавки. И еще почему-то ужасно интимно. Стах бы прикрыл Тиму запястье. С мыслью, что в одежде Тим заставляет краснеть куда больше, чем без нее.

IV

Чем ближе к реке, тем прохладней становится. Стах с Тимом сходят с тропинки и углубляются в лес. Пальцы Тима скользят Стаху в ладонь. Тим липнет и склоняет голову.

— Я не хотел, чтобы так вышло с твоей бабушкой…

Стах об этом не думает. Уже нет. Когда сидели на лестнице — думал. Что было бы. Какой скандал. Какое было бы у бабушки лицо. Он пытался представить — и не мог. Было страшно, что они скажут матери. И было страшно, что, наоборот, промолчат — и придется что-то делать. Бежать, съезжать, объясняться… Объясняться — хуже всего.

И Стах не знает: от чего ощущал бы себя хреновей — от того, что им нечего ему сказать, или от того, что есть?

— Знаешь, мать не может их простить. Я без понятия за что. Я спрашивал пару раз, потом понял, что не скажут. Ни она, ни они. Я сегодня осознал: рано или поздно у меня с ней будет так же. Только вину затаю не я. Хотя, конечно, кто знает…

Тим опускает голову. А через пару шагов отпускает руку Стаха.

Стах не знает, зачем сказал — так. И не знает, почему обидно. Из-за него. Из-за себя. Из-за них.

— Арис…

Тим тянет Стаха за край футболки, вынуждая притормозить.

— Я не прошу выбирать между мной и семьей…

Стах усмехается. Возобновляет движение и бросает, как если бы это было — раз плюнуть:

— Но я выбрал.

Это было давно. Стах пришел к Тиму. Тот сказал: «Они не стихнут. Никогда не стихают. Но, если ты выбираешь других, ты уже не выбираешь себя».

Стах не уверен, что это было именно «себя».

Целовать Тима оказалось страшно. Но не так, как отказаться — целовать.

V

Тим мочит ноги в воде и разглядывает рыб. Стах сидит на берегу и разглядывает Тима через маленький квадратик. Как если бы снимал на видео. Стах хочет Тима на видео. Чтобы потом наблюдать каким-нибудь зимним вечером, как Тим медленно ходит по воде — очень тихий, белый, мистический.

Тим — сирена, лишенная моря и голоса.

А Стах все равно попался.

Андерсен плохо написал. Как можно было не влюбиться в молчание русалки, как можно было не отдать ей все — и сердце, и руку? Как можно было не очароваться ее синими глазами, целованными морем, глазами цвета штормовой волны, темной таинственной глубины, северной заиндевелой седины, почти — вечности.

Тим поднимает на Стаха взгляд. И тот усмехается:

— Так что, ты разденешься?

Повисает такая пауза, когда Стаху кажется — оборжалась вся сотня сверчков в округе.

Тим тянет уголок губ:

— Зачем?..

— Сфотографирую тебя в воде. Будешь сиреной.

— Почему сиреной?..

Потому что магнитит. И тянет.

Стах говорит, как будто это кстати:

— Я думаю, что в сказке Андерсена принц — дурак.

Тим расстегивает пуговицы, опустив взгляд. И не соглашается:

— А я думаю, что — русалка…

— Почему?

— Она всего лишилась. Даже не зная, нужна ли ему.

— А ты бы так не сделал, если бы был шанс?

— Это не про шанс…

— А про что?

— Про отчаяние…

— То есть прыгать с обрыва, как Катерина, — норма? А получить шанс на встречу — так себе?

— Ну а итог?..

— Смерть или попытка? Так себе параллель.

Стах слишком поздно осекается. Вспомнив, что мама Тима прыгнула. Не с обрыва. С окна. Стах опускает полароид, всматривается в Тима и пытается понять — задело?

Тим непроницаем. Он расстегивает последнюю пуговицу, снимает рубашку и, выходя на берег, отдает Стаху.

Потом садится рядом и тихо говорит:

— Знаешь, что вспомнил?

Стах спрашивает кивком.

— Как-то мы сидели на уроке, и Светлана Александровна пыталась обсуждать с нами «Отцов и детей». Анна Сергеевна выбирала между страстью и покоем… И выбрала покой. И вот Светлана Александровна спросила: «А вы бы смогли? Просто взять и отрезать такое чувство?». Я сидел, вспоминая о папе, потому что он не смог… А потом понял про себя: я бы отрезал. Может, даже не дрогнув.

Тим смотрит на воду. Уходящее солнце кладет на него загадочные световые пятна. А Стаху больно.

— Ты бы меня отрезал? Ради покоя?

Тим тянет уголок губ. А потом приближается к Стаху и мягко произносит:

— Бывают моменты, Арис, когда ты — покой. Весь покой мира…

Стах закрывает глаза. И говорит серьезно:

— Хорошо.

VI

Стах снимает смущенного Тима, который плывет в кадр. Тим, не выдержав, прячет лицо в воду по самый нос. Садится в мелководье, обхватив руками коленки.

Приподнимает голову, мяукает:

— Можно ты уже пойдешь ко мне?

У Стаха есть снимок, на котором белый Тим плывет в чернильной воде. Стах ждет, когда проявится, чтобы убедиться: Тим в нем — мистическое существо с синими глазами.

Глаза фиалковые…

Тим — в закате уходящего дня.

— Ладно.

Стах откладывает снимок, переходит реку вброд, минуя Тима. Раздевается на другом берегу, где ночевали. Прыгает в воду с разбегу, окатив Тима брызгами.

А когда выныривает, едва успевает протереть глаза, потому что Тим приближается, целует в губы и говорит:

— Касание.

Стах расплывается в улыбке.

— Маленький речной кот…

I

По реке доносятся чужие голоса — уже не детей, но еще не взрослых. Над водой поднимается слабый туман, и хотя солнце еще держится, вечер звучит как ночь.

Тим подплывает к Стаху с чуть слышным плеском и, обвив руками, улыбается. Стах хочет пошутить про Тима, что он прижался как пиявка, но тот вдруг отворачивает голову и прислушивается к лесу.

Стах напрягается.

— Что?

— Такой звук…

— Какой?

— Как будто стучит дятел. Когда шли, тоже было… Но сейчас еще слышней…

— Прилетел поближе, чтобы ты все хорошо расслышал…

Тим завороженно шепчет:

— Еще скрипят сосны. Как старые двери. Я бы ни за что в жизни не подумал…

У Тима в этот момент такая простая, трогательная, скромная улыбка…

Стах убирает ему с угольной брови отросшую влажную челку, обнажает белый лоб. Тим опускает руку Стаху на грудь, чтобы было удобнее. Взгляд тоже опускает, пока Стах не перестает. Поднимает глаза.

Иссиня-стальные.

— Фотик наврал про твои глаза, — шепчет Стах.

Тим расплывается в улыбке:

— В смысле?

— Сказал, что фиолетовые.

— Фиолетовые?

Тиму смешно.

Потом он подходит ближе и спрашивает тихо:

— Ты не стал выше?

— Чего?

— Я подумал в Питере… когда стояли рядом… потом решил, что показалось и отвык…

— Почему отвык?

— Долго не виделись перед отъездом…

Видеться, может, и не виделись. Урывками. Но не общались. Весь апрель, потом май — до конца. А до этого на каникулах Стах без Тима болел — и ничего хуже с ним не случалось. У Стаха внутри поселилась волчья тоска — и никуда не девается. До сих пор.

Может, это случилось тогда?

Но он усмехается и продолжает пустое:

— Ты выше только потому, что на два года старше. Еще год — и смогу целовать тебя в лоб. Вот так, — Стах, привстав на носки, Тима целует в лоб. — Снисходительно.

Тиму смешно:

— Дурак.

Потом он сознается тише:

— Никогда не хотел расти.

— Почему?

— В детстве болели ноги… я от этого просыпался. И еще… приходится с папой таскаться по магазинам…

Стах насмешливо морщит нос и говорит:

— Хуже магазинов только рынок. Честное слово.

Тим соглашается. Тянется ближе и целует Стаха в губы ласково, неторопливо и неглубоко. Стах скользит руками по его спине, и Тим льнет ближе, пока Стах не забирает его себе — почти в плен.

Тим размыкает губы и неровно выдыхает Стаху в рот.

Когда он так реагирует — Стаха пронимает до кончиков пальцев.

Тим проводит носом по носу вверх. Потом улыбается и в этот самый нос Стаха целует. Стах расплывается, как дурак, в ответ, но почти сразу серьезнеет — когда Тим повторяет то же, но в губы. Затем касания становятся дольше, почти невыносимо медленными. Тим обхватывает губы Стаха и долго отпускает. Он чуть отстраняется, а затем склоняет голову и повторяет это вновь.

Стах встречает его язык своим раньше, чем Тим углубляет поцелуй. Но через мгновенье отклоняется назад.

И соображает, что надо было сказать Тиму еще на террасе:

— В воде не будем.

— Почему?..

— Это река, Тиша… Здесь обитает всякое живое и не очень… паразиты, бактерии, вирусы… Сальмонеллы какие-нибудь, хламидии.

.

.

.

— Боже… — у Тима такой вид, как будто Стах — дурак и параноик.

Еще и всю романтику испортил.

Но Стах не дурак и не параноик, он просто сын Тамары. Он прошел спецкурс по выживанию. Скандально-истеричный. Он знает — и с отличием, что руки с улицы надо мыть; если нет возможности их вымыть — нельзя полностью доставать какое-нибудь мороженое из упаковки; что упало на пол — то пропало, даже если пол зеркально чист; делить с кем-то зубную щетку — смерть и ужас; никогда не надо трогать бездомных животных, даже если очень хочется и жаль. Где-то в длинном своде этих правил, Стах уверен, есть «не трахаться в реке» — вообще, совсем, никак.

Тим пытается понять:

— А плавать, значит, ничего?

Стах ответственно кивает и улыбается лисом. Потом отталкивается и отплывает назад со словами:

— Главное — не пей из этой лужи, Тиша, а то котом быть перестанешь.

Тим брызгает в Стаха. А потом угрюмо погружается под воду — с очень недовольным видом.

Стаху смешно.

— Ты уже настроился?

Тим закрывает глаза и уходит с головой. От Стаха. Настроился. Расстроился. И, может, превратился бы в морскую пену, но вода пресная.

II

Стах выбирается на берег и садится на пледе. Он взял с собой плед, чтобы сидеть. Еще два полотенца — и оба больших. В основном чтобы кутать Тима. Хотя бы в одно.

Поэтому Стах кутает Тима, словно надевает ему на голову большой платок. Ерошит-высушивает черные волосы. Нахохлившийся Тим хмуро смотрит на Стаха. А тот для пущего эффекта еще вытирает ему лицо — больше в шутку, чем всерьез. Из-за того, что оно такое строгое.

Тим вдруг дергается и сгоняет комара со своей щиколотки. Он гнет брови и мяукает:

— Ну вот… тут еще комары…

Стаху кажется, что:

— Лучше комары снаружи, чем микроорганизмы в члене.

Тим закрывается рукой, потому что Стах дурак, и говорит:

— Отлично, я теперь умру.

— Ну не умрешь. Полечишься с годик…

Тим смотрит на Стаха. Долго и нехорошо. Потом нападает на него с полотенцем, чтобы ему тоже высушить волосы. Выходит мстительно. Еще и толкается! Стах валится на плед в полотенце и смеется. Тим складывает у него на груди руки, словно на столе. Придавил. Смотрит сверху вниз.

А потом с серьезным обиженным видом приглаживает Стаху волосы.

Ставит в известность:

— Иногда думаю уйти. А потом ты улыбаешься…

У Тима раздраженный тон и тяжелый взгляд.

Тим очень смешной.

Стах подается вперед, хватает его, опрокидывает на спину и, подмяв под себя, целует в губы. Тим замирает, а потом, очнувшись, почти ловит за лицо руками, но Стах уже отстраняется.

— Давай тебя спасем от комаров.

Оставленный без тепла и внимания — снова — Тим решает:

— Лучше бы я пошел в душ…

И тут до Стаха доходит, в каком смысле он пошел бы в душ — явно не освежиться. Стах вопросительно изгибает бровь.

— Ты собирался дрочить у моей бабушки под боком?

Тим цокает.

— А теперь я думаю про твоих этих хламидий… Иногда я ненавижу тебя, Арис.

Тим садится. Он послушно и с готовностью терпеть закрывает лицо руками, и Стах распыляет на него спрей. Тим смешно чихает, тихо, как котенок. И Стах расплывается в улыбке.

Маленькое зло…

— Будь здоров, расти большой…

Тим бубнит:

— Спасибо.

III

От реки прохладно. И маленькое зло дрожит, влезая в рубашку. Стаху смешно, что Тим такой нежный, и он двигается ближе, обнимает. Тим образует под боком угловатый клубок и вздыхает.

Стах вроде все понимает…

Но не может. Он думал еще по дороге на реку. Ему непонятно, что делать с Тимом на суше, а тот решил в воде.

— Ну как ты это представлял? Вода замедляет движение. И это негигиенично. Я бы вообще не стал ни в водоеме, ни в бассейне. В ванной еще куда ни шло…

— Арис, — расстраивается Тим, — мне все равно где… Я предложил, потому что ты сказал, что жарко…

Ну Стаху не все равно. Смысл усложнять то, что сложное и так? От того, что Стах с Тимом кончил пару раз, у него уши гореть не перестали. Он теперь знает, как бывает, но эта информация его стрессует. Еще он знает, что Тиму надо. И не понимает: Тим вообще услышал, что Стах ему сказал?..

Стаху не особо хочется как в палатке. Не потому, что было неприятно, а потому, что… он не мог отреагировать. Когда Тим что-то начинает делать, Стах не уверен, что чувствует к нему, помимо возбуждения: смешно, шокирует, хватит, еще?

А как же… милый речной кот…

Стах трет ладонь о колено — и не знает, что сказать.

Тим спрашивает:

— Болит?

— Что?

Стах замечает и перестает.

— Нет.

Тим смотрит несколько секунд. Потом касается пальцами шрама. Целует в губы, обнимает колено рукой, а затем уводит пальцы под него, спускается ниже, к бедру. И спрашивает, как на террасе:

— Не хочешь?

Стах усмехается — это нервное.

— Я думал: хочешь ты.

— Хочу.

Стах может Тима… ну… целовать, как тому нравится. В шею. И еще… обнять. Он думает об этом — и не решается что-то сделать…

Тим с собой хорошо справляется сам, Стах бы просто… «помог». Он уже видел, как Тим это делает, в Питере. Положение, конечно, было так себе… и напряжно впутываться еще раз, но если так сидеть рядом, возможно, и ничего.

Стах не против, но без Тимовых приступов бездумия с беспорядочным «Я так хочу тебя».

И еще когда Тим вот так, а не лежит снизу или забирается сверху, он более-менее адекватный.

А когда рука Тима опускается по влажной после реки коже, уже не кажется, что было плохо в ванной…

Но Тим прерывает касание, и Стах поднимает на него глаза.

— Что?..

— Ты так застыл…

— Как?

Тим грустно тянет уголок губ:

— В общем и целом… наверное, как обычно…

Стах криво усмехается.

Когда Тим подобным занимается, он иногда даже не дышит. У него мозг временно перестает работать.

— Мне кажется, я от тебя впадаю в ступор…

— В плохом смысле?..

— Да во всех…

Стах отводит взгляд.

— Еще, не обижайся, это больше про тебя, чем про меня… Ну. Принимать и таять.

— Я бы с удовольствием и принимал, и таял, но ты не хочешь меня трогать…

А. Так Тим услышал. Ну и что же тогда ему нужно от Стаха?

— Я ведь спросил… Как ты себе это представляешь?

— Не знаю… — шепчет Тим. — Просто тебя хочу. Не могу ни о чем думать больше.

Ну в том и разница. Тиму нормально по наитию, а Стах лучше бы сначала разобрался, что к чему.

Тим убирает ему волосы за ухо, поворачивает к себе легким касанием, подхватывает пальцами подбородок и мягко обхватывает его губы своими. Роняет руку на плечо, подается ближе. Его касания блуждают по плечам и шее, спускаются на грудь и живот. Потом теплая ладонь накрывает пах.

Тим спрашивает, разомкнув поцелуй:

— Не сыро так сидеть?..

…

— Тактичнее, чем «Арис, снимай плавки», — одобряет Стах.

Тим закрывается рукой. Как будто смущается. И улыбка у него такая же — простая и немного грустная, как когда он делился, как стучит дятел или скрипят сосны.

Стаха честно это сбивает с толку — что Тим такой же, как обычно. В первые разы он не особо замечал. Было не до того. А теперь это просто Тим… Его Тим. И Стах уже куплен и продан. С потрохами.

Как там Тим сказал ему? «Иногда хочу уйти, а потом ты улыбаешься»? Стах бы хотел спасовать. А потом Тим вглядывается ему в глаза самым трогательным способом — и от него щемит, и как-то… все остальное становится уже не настолько важно.

Стах вздыхает. Обводит взглядом пустую реку и зеленое пространство — безмятежно-сумеречное. Он никогда так на природе не раздевался.

Еще придется перед Тимом…

Стах стягивает плавки. Но даже не успевает понять, как ему — неловко или можно жить — потому что Тим сразу обхватывает рукой. Не построив в голове никаких диаграмм и графиков.

Стах изгибает брови.

— Оперативно.

Смущает Тима шутками. Тогда как Тим бесстыже гладит его член. Стах вглядывается в его лицо, чтобы убедиться: точно смущен или мерещится? Тим поднимает взгляд и сминает губы. Смеется.

— Какой довольный, надо же…

— Ну Арис…

Очень неловко.

— Интересно, через сколько ты пойдешь за вазелином…

Тим опускает голову.

— Ты до конца жизни будешь вспоминать мне?

— Да.

Но с вазелином было прикольнее. Этого Стах не говорит.

— А ты брал?

Тим мотает головой:

— Я думал, будем в воде…

— Не будем.

— Я уже понял…

Тим усаживается удобнее, прижимается сбоку. У него даже не очень поплывший взгляд, а скорее… увлеченный. Ласковая рука гладит Стаха поочередно то пальцами, то ладонью, то сжимается вокруг. Стах чувствует его по всей длине — слишком много и слишком свободно…

Тим прикусывает нижнюю губу. Периодически приподнимаются и опускаются его белые коленки. Задевают.

Стах пялится на них и думает, что Тиму хочется и что, вообще-то, все из-за него…

Ладно. Стах просто надеется, что не пожалеет… Он снимает с себя руку Тима.

Ладно.

— Ладно. Иди сюда.

И перехватывает его поперек живота. Усаживает к себе спиной больше, чем боком. Склоняет к нему голову и следит: как Тим отреагирует? Тот растерян и напряжен. От него пахнет спреем от комаров. Но кое-где… за ухом… запах Тима, его волос. Стах вдыхает — потому что тащится — совершенно физически, на уровне биологии и с первой встречи.

Стах долго планировал… Тима в шею поцеловать. И за этим нежным белым ухом прижимается губами. Потом ниже. Тим подается назад.

— Так?

Тим обнимает руки Стаха на себе.

— Я без понятия, как тебе надо. Будет не так — хочу знать.

— Арис…

— Что?

— Ну… просто…

Тим пытается ухватить его рукой за голову и притянуть обратно ближе.

Ладно.

Тим покрывается мурашками на касание губ. Он не подставляет шею — он сжимается.

Это «приятно» или что?

Тим шумно выдыхает и пытается повернуться. Тянется навстречу.

Стах не понимает:

— Чего?

Тим цепляет его рукой, целует в губы. Влажно и тягуче. Потом отпускает. Медленно поднимает ресницы, открывая темные, глубокие глаза.

«Спасибо» или «продолжай»?..

Тим усаживается обратно, отклоняет голову, подставляя шею. Но сжимается, если целуешь. Правда, еще он обмякает в руках… Становится хрупким и нуждающимся. Это совсем другое дело. Это как-то правильно…

Тим весь такой… притихший, настороженно-принимающий и беспокойно-отзывчивый.

Стаху забавно.

— Что ты так реагируешь?

— Хорошо… Мне очень с тобой хорошо.

Ц.

«…чтобы меня любили».

«…просто быть желанным. Просто близость с кем-то».

Стах обнимает Тима крепче, прижимаясь щекой к его щеке. Он любит. Никого никогда так не любил.

Тим задевает его рукой, обнимает за ухо ладонью и шепотом просит:

— Арис…

Стаху смешно.

Тим тянется у него в руках, шумно выдыхая.

Приходится еще его поцеловать. Стах знает, что если губы влажные, остается прохладный след. Тим снова весь покроется мурашками… Но, облизав губы, Стах усмехается ему в шею.

Тима передергивает от его усмешки.

Стаху смешно, и он хотел сказать:

— Горчишь…

Из-за спрея.

Тим рассеянно улыбается. Потом немного приходит в себя. Он пытается снять белье. Стах наблюдает, как из-под серой ткани показывается небольшой член с открытой блестящей головкой. Член у Тима тоже какой-то грустный, немного изогнутый вниз, хотя вроде бодро пытается вверх. Стаха веселит этот факт.

А Тима напрягает его усмешка, и он говорит:

— Мне мокро так сидеть…

— Да че уж.

— Арис…

— Ладно-ладно. Всех раздел.

Тим подтягивает ноги ближе и, коснувшись планки на рубашке, говорит:

— Не раздел…

Стаху смешно.

— Самое важное прикрыл?

Тим направляет член вниз и закрывает его рукой. Совсем.

— Лучше?

Стах вздыхает.

— Нет. Не лучше. Не занимайся фигней.

Тим возвращает обратно. Приглаживает. Получается очень заботливо. От этого тоже смешно.

— Ну Арис… Ты меня не хочешь, а мне что делать?

«Не хочешь»…

— Занимайся-занимайся. Все идет по плану.

Тим закрывается от Стаха свободной рукой, а тот тянет на себя, чтобы он прочувствовал — насколько:

— Кстати… Очень тебя не хочу.

Тим заинтересованно оборачивается.

Стах говорит:

— Не отвлекайся.

— Нет, погоди…

Тим тянет руку. Стах перехватывает и говорит:

— Ты меня холодными руками не хватай.

Тим сжимает пальцы Стаха, шепчет:

— Можешь меня согреть… Ты горячий такой…

Горит.

— Арис…

— М-м?

— У меня очень тепло во рту…

.

.

.

— Нет.

— Почему?

— Я потом целую тебя в эти губы.

— Это же твой член…

— От того, что он мой, я не горю желанием узнавать, какой он на вкус. Не отвлекайся.

Тим отвлекается, садится боком и, уже немного согрев пальцы, задевает капельку текущей смазки у Стаха на члене и размазывает по головке. Шепчет:

— Мы бы подружились…

— Ну понятно, да. Сначала «Друга не хочется целовать», потом все друзья — целованные.

Тим расплывается в улыбке.

— Ну ты с ним не дружишь… Хоть кто-то…

— Тиша, это член. У нас с ним чисто деловые отношения, по бытовым вопросам.

— Самый грустный член на свете…

— Самый грустный — твой.

Тим вздыхает и устраивается обратно.

— Не поспоришь…

III

Над рекой поднялся ветер — и все шумит. Тим лежит спустивший и полуживой. Он так притих, что Стаху кажется: отключился.

— Ты ушел в нирвану?

Тим выдыхает:

— Угу…

Потом немного оживает. Заторможенно вытирается полотенцем. Обернувшись, проверяет, как там поживает член Стаха. Чуть отклоняется в сторону и ловит рукой. Водит по нему вверх-вниз какое-то время, а затем садится перед Стахом по-турецки с очень деловитым видом. Чуть наклоняется вперед и обхватывает уже двумя руками, придержав одной у основания. Тим оглаживает головку ладонью, спустив крайнюю плоть, а потом плотно обхватывает рукой и прикрывает ее обратно. Ровно до того момента, как не опускает снова вниз.

И задумчиво портит момент:

— Неудобно, когда не скользит…

Стах бы вышел. Куда-нибудь в астрал. Эти Тимовы «не скользит» он бы вычеркнул из своей памяти как досадное недоразумение.

Тим спрашивает:

— Можно хотя бы слюной?

— Тиша…

— Ну я не буду брать в рот.

— Ты хочешь плюнуть на мой член?

Тим опускает голову. Потом набирает темп, уставляется Стаху в глаза и серьезно объявляет:

— Дурак.

И Стах — дурак — сначала замирает перед ним, а потом вдыхает через рот, просто потому что через нос внезапно не получается… И вообще как-то все перехватывает, не только дыхание.

Тим снижает темп…

— Тиша…

Тим медленно приближается носом к носу. Целует Стаха и спрашивает шепотом:

— Что?..

У него внезапно в руках оказывается весь Стах. И тот осознает, но ничего не может сделать, даже возмутиться.

Тим продолжает целовать. Стах закрывает глаза — и… всерьез впадает в ступор. Нет, в этом явно что-то есть…

IV

Стах опускает бутылку с водой перед собой на плед и смотрит на совсем потемневшую реку. Каким-то бессмысленным взглядом. В этот раз не захотелось послать Тима. И тот долго водил рукой, продлевая ощущение…

Стах закручивает бутылку. Ложится с полотенцем на коленях. Уставляется в небо. Небо — темное и переливается мелкими точками.

Тим ложится рядом на живот.

— Получше или все еще отстой?

Стах закрывает глаза и говорит:

— Лениво.

Отвечать тоже.

Тим улыбается, опустив взгляд. И произносит тише про член Стаха:

— Может, мы все-таки подружимся…

Стах слабо морщит нос в насмешке…

Тим лезет обниматься и мяукает:

— Замерз. Можно еще минутку звезд — и домой?

Стах показывает две минуты — пальцами, и Тим, уронив голову и расплывшись, тычется ледяным носом ему в щеку.

V

Стах первым делом закидывает в стирку полотенца. Чтобы скрыть следы преступления. Плед не помещается, приходится его уносить. Стах включает машинку, выходит на кухню. Заглядывать в холодильник.

— Ты не голодный?

Тим садится за стол и пожимает плечами. Значит, голодный. Иначе бы помотал головой в отрицании.

— Окрошку будешь? Или что-то другое?

— Можно…

Стах наливает Тиму тарелку, ставит перед ним. Ставит чайник себе. Какое-то время стоит, облокотившись о кухонную тумбу, наблюдает. Тим ест. В ложку всматривается, конечно, но ест. И даже, кажется, с аппетитом.

Убедившись, что все в порядке, Стах отлипает от тумбы, проводит рукой по Тимовой макушке и говорит:

— Я в душ.

Тим кивает и отправляет еще одну ложку в рот.

I

Вернувшись из душа, Стах устроил активную деятельность и решил поменять постельное белье. Тим лежит, сколько может, пока совсем не приходится покинуть нагретое место: из-под него, к сожалению, вытягивают простынь.

Тим садится на полу и наблюдает за Стахом.

Тот расплывается в улыбке:

— Что ты как бедный родственник? Прогнали?

Это обычный Стах. В нем нет никаких перемен. Он не стал более закрытым. Открытым — тоже. Он не смотрит на Тима иначе — ни более холодно, ни более заинтересованно.

Тим не знает, чего ждет. Может, подвоха. У Тима в последнее время два состояния: «очень хочу» и «очень напряжен». Тим имеет право. Ему как-то не улыбается перспектива потерять Стаха на парочку недель, как в начале лета.

Стах, конечно, говорит, что у него все нормально, еще и улыбается. Но он постоянно это говорит и улыбается, даже когда Тим ощущает, как вокруг них рушится мир. Тим ненавидит это в папе. Точно так же, как в Стахе.

Стах был таким с первой встречи. Почему Тим думал, что с ним будет как-то по-другому?..

Тим занимается самоутешением. Чуть больше, чем самокопанием. Он думает: в этот раз было лучше. По крайней мере Стах не сбежал. И сам согласился, и даже проявлял какую-то инициативу. Просто близость с ним какая-то…

Тим, конечно, не думал, что в постели Стах перестанет быть собой. Но и не подозревал, что «собой» он будет — в этом смысле, с такой стороны… Теперь Тим пытается смириться.

Стах у него все время спрашивает: «Как ты представлял? Как ты представляешь?». Тим не то что много представлял. Просто однажды, еще когда учились, пришел к выводу, что Стах… напористый, порывистый и… «увлеченный»? Во всем. Но Стах не увлечен. Не в сексуальном плане.

Тим не против быть «активнее даже в пассивной роли». И Стах определенно его хочет, и приятно, что даже не против того, чтобы Тим почувствовал — как сильно… Просто это хотение… ну не то что «никакое», но близко к «никакому».

Стах похлопывает ладонью по заправленной постели, призывая Тима обратно в мир.

— Ну все, котей, можешь вернуться.

Тим залезает и, честно выполняя роль «котея», тянется к Стаху, чтобы приласкал. Тот смеется и щекочет.

Тим сжимается и думает, что таких ласк ему, конечно, не надо… и, обреченно полежав, собирается тоже в душ.

II

«Ты слишком серьезный… в эти моменты. Я терпеть это не могу в тебе. Хочешь с тобой подурачиться, а ты начинаешь томно вздыхать».

Тим забирается в тепло душа, затыкает слив, чтобы набиралась вода, и усаживается под струями. Закрывает глаза.

Стах не отказывается от Тима.

Хотя у Тима был сегодня момент, когда он сидел за ужином, один, со стояком, ковыряясь в тарелке, и вспоминал, что Стах не хочет к нему прикасаться. Это ощущалось как «отказывается». Тима вообще как-то штормило после разговора в походе. Сам попросил — сам обжегся. Тим даже морально был готов к тому, что его вместе со стояком пошлют куда подальше.

Но Стах не отказывается. Понятно, что и не особо тянется, понятно, что не дает даже половину желанного…

Но Тим вспоминает сейчас…

«С чего ты взял, что — можешь, если даже я к себе не прикасаюсь?!»

Стах больше не шарахается. Не ловит панических атак. Не дерется. Разрешает обнимать себя, хотя раньше — ни шагу вперед. Целует.

И к тому же он неоднократно говорил, что ему нравится Тим. И точно не в качестве девчонки. Иногда Тиму кажется: будь Стах просто гомофобом, было бы намного проще.

Тим осознает, что это о-го-го какой прогресс. Если смотреть в ретроспективе. Это ему, дураку, все время недостаточно и не то. Физически тоже. Сто́ит Тиму закрыть глаза и вспомнить что-то, кроме тупых шуток, тело требует разрядки.

У Тима есть парень, а приходится дрочить в душе.

И самое ужасное… Он теперь пытается избавиться от заявления Стаха, что делает это у его бабушки под боком.

У Тима никогда не было проблем, как у Стаха. Он легко отключался. Это был его способ — не думать. Целая пустая квартира — и море времени. А теперь ему приходится — прикладывать усилия — чтобы расслабиться.

Иногда Тим очень злится от бессилия. Чуть больше, чем устает.

III

Тим стекает в постель, подминая под себя подушку. Сначала просто лежит вот так, без движения и без мысли. Потом ложится на бок и сворачивается калачиком. Стах обнимает его со спины и накрывает пододеяльником. Тим прижимает к себе его руку, вплетаясь между его пальцев своими.

И покрывается мурашками, когда Стах вдыхает его запах…

Иногда он делает такие вещи…

Это откровеннее, чем просто наброситься.

Стах — другой. Тим не может привыкнуть — насколько. Но очень старается. Быть другом больше, чем любовником. Ему страшно признаться, что он бы все-таки хотел наоборот.

I

Когда Стах просыпается, на чердаке уже/еще прохладно. Тим открылся за ночь и теперь немного подмерзает. Он сонный и очень ленивый, но можно делать с ним что хочешь: он льнет к теплу и отключается, почти что не включившись. Стах находит его, не разлепляя век, рукой. Уже обвыкнув, вслепую натягивает на него пододеяльник и притягивает ближе.

Раньше Стах сразу вставал, а теперь долго лежит в попытке продлить это ощущение… такое… похожее на наполненность.

II

Еще Стах начал испытывать скуку. Может, впервые в жизни. И сразу сделал вывод, что она похожа на тоску.

Он знает, чем себя занять, но ничего не хочет — и особенно один. Он выходит из ванной потерянный. Замирает на пороге в кухне и думает, что завтракать без Тима — еще хуже, чем заниматься физикой.

— Доброе утро, — говорит дедушка. — Ты чего застыл там?

— Сташа, будешь с нами?

Стах качает головой и отвечает:

— Доброе.

А потом отмирает — и выбирается в сени. К бабушке и дедушке у него тоже тоска. Но такая, от которой почему-то хочется бежать.

Стах ложится рядом с Тимом. Смотрит на его белое лицо в приглушенных из-за шторы солнечных лучах. Он кладет на Тима руку — и пытается вернуть себе ощущение — наполненности. Но под ребрами сквозит.

III

Стах надевает кепку — не свою, трофейную. Из провокации чуть больше, чем для настроения, хотя вряд ли он кого-то встретит по дороге. Он пишет записку Тиму, склонившись над столом.

Стах кладет записку. Сначала на Тима. Потом рядом. Потом рядом на пол, чтобы она точно осталась целой и замеченной. Но, когда он уже спускается, Тим, заворочавшись, роняет на нее пододеяльник.

IV

Идти в место, найденное с Тимом, Стах даже не думал. Ведь это все равно что в одиночку сесть в двухместный самолет. Можно, конечно, но зачем? Поэтому до омута он доходит быстро и простой дорогой.

Полшестого. На реке — никого.

Стах ныряет со странным ощущением, что все в порядке. Больше, чем обычно. Стах почти забыл, как это удобно и спокойно — когда есть рутина и нет мыслей.

Конечно, здесь не проплывешь привычную дистанцию хотя бы в пятьдесят метров, но, может, это даже хорошо: больше контроля, в смысле — чаще приходится концентрироваться на том, что делаешь.

V

Его останавливает боль. Когда колено только заживало, вода облегчала. И сейчас бывают моменты, когда это не самый плохой способ смягчить. Но периодически…

Стах дергается в воде — и уходит вниз. Как назло: еще на самой глубине…

Он выныривает, хватает воздух ртом и пытается отфыркаться. Свет преломляется от брызг — и ударяет по глазам. Он утирается рукой. И видит на берегу фигуру.

VI

Какой нормальный человек придет сюда в такую рань? А главное — зачем?

Стах выходит, почти не прихрамывая. Подхватывает полотенце. Вытираясь, усмехается:

— Следишь?

Андрей поднимает взгляд и, прищурившись на солнце больше, чем на Стаха, говорит, отгородившись от лучей рукой:

— Ты занимаешь мою реку.

— Твою реку?

— Да.

— А я-то думаю, что мне мешает плыть: везде написано «Андрей».

Виновник слабо улыбается.

И спрашивает, что случилось:

— Колено?

— Что?

— Твой друг сказал…

Стах теряется. Потому что Тим… Его унимает этот факт, делает тише.

Слабо усмехается:

— Он обычно не болтливый…

— Света опровергнет.

Стах вспоминает Тима на крыльце, который флиртовал с ней и улыбался, прикусив губу. Боже…

Стах вздыхает.

Андрей интересуется — больше в шутку, чем всерьез:

— Так он споил девчонку?

Стаху смешно. И он не знает, как сказать… Не то чтобы споил… но план на вечер перевыполнил.

Андрей трактует веселье по-своему:

— Так для чего ему вино понадобилось?

— С чего такой вопрос?

Андрей насмешливо хмурится с выражением: «Серьезно?». Наверное, ему забавно — от людей, которые приехали из города, где мало кто знаком. Здесь — иначе. Здесь не поняли:

— Что за невидимка, которую никто не знает?

Стах смирнеет. Не находится с ответом. Берет паузу — на подумать. Одевается. В голову ничего не лезет. Кроме: «Какое тебе дело?». Но Стах не посылает.

Он садится рядом.

— Может, эта девчонка такая же его, как эта река — твоя.

Андрей, обдумав параллель, морщится и говорит:

— Только что мне стало тошно от реки и всех, кто в нее входит…

Стах смеется. Он не то имел в виду, он хотел сказать: «Это такой же миф». Но получилось даже лучше. Или хуже. Тут как посмотреть…

Стах чуть серьезнеет. И говорит нормально:

— Она не отсюда. И мы скоро уезжаем.

— В Питере не продают вино?

Стах пожимает плечами.

— Без понятия. Я трезвенник.

Андрей кивает и смолкает. И вдруг с ним все улажено — без язвительных подколок с мордобитием. Не очень в духе Стаха… И тот решает: расщедрился.

Просто Андрей его не бесит. Стах ценит это в людях. И берет в руки кепку — не свою — чтобы вернуть. Ему. Не Павлику.

Говорит:

— Я ее так и таскаю.

Андрей смотрит, узнает. И криво усмехается:

— Павлика здесь утром точно нет. Иначе, почему ты думаешь, я прихожу сюда в такую рань?

Стаху смешно. Только он знает: не поэтому.

— Что ты с ним возишься?

— Навязали.

Стах вспоминает о Шесте как о досадном и липучем недоразумении. Думает: наверное, какой-то родственник… иначе по какой причине Андрея так наказывают другим человеком?

Переводит тему:

— Не отдашь? У меня он точно не возьмет. Мы бы вернули сразу, только он, кретин, уехал.

Андрей взвешивает что-то несколько секунд. Потом говорит:

— Хочешь отдать — отдай. Не мне.

Стах не понимает: это выше его сил или настолько раздражает Павлик?.. Стаха неприятно колет ощущением, что послали. А он — из лучших побуждений. И своими лучшими побуждениями, надо сказать, он людей балует нечасто.

— Ладно.

Но Андрей не отшивает:

— Я поговорю с ним. Если ты придешь.

Стах теряется. И ничего не понимает:

— Ты помирить нас хочешь?

Андрей пожимает плечами.

— В любом случае худой мир лучше хорошей войны…

— Не согласен.

Стах отвечает в целом, об утверждении, а не по ситуации. Но Андрей говорит только по ситуации и отстает:

— Дело твое.

Нет смысла.

Стаху скоро уезжать. На деревенского мальчишку ему по боку, как и на эту несчастную бейсболку. Она не нужна ни ему, ни Тиму. Ее бы и не взял никто, так получилось. Стах сомневается, что Тим бы начал Павлика дразнить. Просто отдал бы…

Всучить ее Андрею легче, потому что тише. И Стах хочет это сделать из-за него, а не из-за Павлика. С Павликом примиряться не о чем. Нет причин для мира, как и не было причин для разногласий. Так бывает. Люди друг другу иногда просто не нравятся.

Стах честно говорит, что думает:

— Затея так себе.

Но Андрей уже сказал: это дело Стаха. Хочет вернуть — пусть сам приходит.

Ладно…

Не важно.

Стаху надо возвращаться. Есть вероятность, что дома проснулся Тим, прочитал его записку и решил не завтракать…

Стах собирает вещи, берет кепку — и не надевает. Он проходит пару метров, а потом, остановившись, спрашивает:

— Так куда прийти?

VII

Стах несколько раз обернулся, но Андрей так и сидел на месте. Стаху не очень интересно почему. Может, здесь не так уж много мест, чтобы уйти. Может, уйти сюда — привычней. Стах бы тоже уходил из дома не по делу. В другой жизни. В этой он не может: он привык, что у всего должна быть веская причина.

Еще он почему-то вспоминает брата… Не то чтобы Андрей напомнил чем-то. Просто…

Стах не знает. Он не скучает. Не видел бы еще сто лет.

Серега никогда бы не сказал ему: «Худой мир лучше хорошей войны». Он скорее приложил бы Стаха головой об пол.

Это Стах пытался. Наладить что-то. И всякий раз, как проявлял — не жалость, а сочувствие — Серега взрывался и отталкивал. Стах не верит в это — в мир. Иногда мира не получается.

У него вот с матерью — типа мир. Очень худой. И очень скверный. Он держит ее далеко, пока возможно. Потому что, едва он подпускает ее ближе, она притворяется ему другом, но такой друг хуже врага. И весь этот «мир» существует, только пока Стах под нее стелется. Сейчас он в ситуации, когда стелиться под нее — подобно смерти. Он бы отстранился. Перестал бы контактировать. От одной мысли, что придется вернуть ее обратно, в свою жизнь, у него внутри все тяжелеет.

Стах много знает про «худой мир». Это не лучше. И не хуже. Такое же зло, как вражда. Но он привык сглаживать углы. Иначе бы ударился об каждый. По нему не скажешь. Но он дерзит обычно за пределами дома. А дома — он тихий.

К тому же, какой смысл строить какой-то мир с посторонними, когда не можешь — с близкими?

Стах говорит себе про Павлика: «Затея так себе». Но правда в том, что он не против — прийти и сделать что-то. И не для кого-то.

VIII

…Во всем виноват Тиша-пацифист.

Размягчил.

Стах проводит рукой по немного заволнившимся волосам. Укрывает Тима, достает записку из пододеяльника, сминает в кулак. Ложится рядом. Касается носом его щеки. Тима не хватает… Он очень нужен. Постоянно. И все чаще случаются моменты, когда эту необходимость в Тиме Стах ощущает слишком остро. Он нуждается в Тиме, чтобы утолить что-то, похожее на боль, он нуждается, чтобы вот это чувство — непонятное, живое — перестало.

Тим глубоко и ровно дышит. Спит. Тонкие пальцы слабо сжимаются — и не реагируют, когда Стах пытается их немного распрямить.

На часах — семь. Маленькая котосова перестала откликаться даже на тепло… Завтракать придется одному.

Стах цокает и отлипает. Это становится почти невыносимым…

I

Стах жует бутерброды, потому что никто ему за это не предъявит, в гордом одиночестве, безтимовом, и честно пытается найти в уединении какой-то дзен. Ветер из открытого окна дышит жарким летом, а у Стаха пресная еда и настроение такое же.

Может, ему книгу взять?

Интересно, что сейчас читает Тим. Тим постоянно что-нибудь читает — и ничем не делится. Закончились записки… Стах бы хотел вернуть их, поместить домой. Можно на полях: книги свои. А можно, как и прежде, оставлять тетрадные листки закладкой. Тим прочитает книгу, поставит на полку, а Стах потом откроет и будет видеть его мысли…

В кухню заходит бабушка, и Стах поднимает на нее взгляд. Она садится рядом и улыбается.

— Как поплавал?

— Ничего.

— «Ничего»?

Стах усмехается. А что сказать?

Он опускает голову. Делится чем-то неважным:

— Хотел вернуть кепку. Не вышло.

— Кепку?

— Да, я говорил на днях. Как-то на нас ехал один шакал, потому что ему было тесно на дороге. Чтобы проучить шакала, я забрал у него кепку. Я бы потом вернул, но он гордо уехал — и почти в закат. Так что Тим решил отдать кепку его приятелю. Приятель сказал: «Мне не надо». И сегодня повторил всё то же самое, но уже мне. И предложил вернуть самостоятельно. Чтобы мир. Я в это не верю — в мир.

— Отчего? Попытка не пытка…

Стаху смешно. Не всегда.

Он замолкает и ждет. Вопроса. Насчет матери. Но бабушка мягко, как-то виновато улыбается. И спрашивает у Стаха о том, как он сбежал с утра, едва поздоровавшись:

— Скучно с нами стало?

Стаху не скучно с ними. Даже если бегает, даже если молчит почти все лето. Он не знает, как объяснить. Может, раньше было нечего скрывать… Стаху нравилось, что рядом с бабушкой и дедушкой иначе. А теперь, как дома, кажется: если поймают — не поймут.

Но есть кое-что еще: бабушка с дедушкой просят Стаха спуститься на землю и начать что-то решать. А Стаха воротит от одной мысли…

И он сознается:

— Я не хочу звонить ей.

Бабушка серьезнеет.

— Сташа, она твоя мама…

— Да. Была бы чья-то — стало бы намного проще, — усмехается он.

— Она переживает о тебе.

«Переживает» — мягко сказано. Нервничает, истерит, лишает всех покоя — точнее.

— Я знаю, что она мне скажет.

— Я понимаю, с Томой не всегда легко…

— Нет. Не понимаешь, — перебивает Стах. — Нелегко — всегда. Что бы я ни сделал. Что бы я ей ни сказал.

Стах еще хочет продолжить, что иногда он даже не так смотрит и, может, не так дышит. Матери виднее. Но он замолкает, толком не начав. Потому что он не злится, а всего лишь защищается. Из-за нее ему пусто.

— Сташа… я думаю, твое молчание сделает только хуже…

— А разговоры, считаешь, помогут?

Если бабушка действительно считает так, она плохо знает свою дочь. По крайней мере теперь, когда они почти не общаются. А Стах знает хорошо. Разговоры с матерью — это не математика. Тут ничего не просчитаешь, и правильных ответов нет. И чем взрослее Стах становится, тем ему сложнее ходить по минному полю, которое мать со всей любовью постоянно для него готовит.

— Тишиной ничего не решить, — говорит бабушка.

— Тебе надо с этим к Тиму. Он тоже любит по душам…

А Стах считает: это бесполезно. Особенно когда каждое сказанное слово будет в итоге использовано против него самого, в то время как он попытается пойти на уступки и договориться.

— Сташа… — произносит бабушка с сожалением. — Если ты действительно хочешь переехать к нам, поговори с ней.

— Так я точно никуда не перееду…

— Мы поможем. Но начать нужно тебе…

II

Ничего Стах не успевает — ни начать, ни продолжить. Ему хватает времени сказать «Привет». Потом мать достает пилу и прикладывает к его мозгу.

— Стах! Что же это ты такое делаешь? У тебя опять какие-то твои проекты? От которых ты не спишь, не ешь, ни с кем не говоришь, даже с родной матерью. Да какие! Стах, я все знаю. И я знала всегда: ничего хорошего не стоит ждать от вашего этого Соколова, и ведь такую подлость! учинил прямо у меня за спиной… Как тебе совести хватило столько времени хранить от меня все эти секреты? Ты совсем отбился от рук, а я говорила. Я говорила. Что Соколов тебе внушил?

— Мам.

— Ты не подходишь к телефону с самого приезда, ничего со мной не обсудил. Я почему-то только от твоих бабушки с дедушкой узнала, что ты поступать собрался. В Питере. И не в университет какой-нибудь — в лицей! И ты думаешь: я отпущу тебя? Еще и с таким отношением?

— Я так не думаю.

Поэтому и не звонил.

Стах сползает по стене и оседает на пол.

— И ради чего? Ради чего ты собрался бросить лучшую гимназию в городе, где все тебя знают, где висит твоя фотография на доске почета? Ради чего я столько лет налаживала отношения с родительским комитетом, с твоими учителями?

Да, особенно с учителями…

— Я поговорила с отцом.

Стах швыряет трубку и закрывается руками. Несколько секунд кровь стучит в ушах и легких. И он слышит только этот шум и звон.

Затем звук возвращается. Стах пытается дышать — и слышит, что выходит слишком шумно и неровно.

В кухне никого.

Он выдыхает усилием воли, опускает руки. Уставляется на телефон. С немым бессильем. И думает, надеется, что трубка вдребезги.

Она цела. И все еще звенит голосом матери: «Стах, что это за грохот?! Что там у тебя произошло?!»

Он поднимается с пола. Поднимает трубку. Говорит спокойно:

— Уронил телефон.

III

Стах выходит к бабушке: она решила подождать на крыльце. Он смотрит на нее, как на предательницу. Ничего не может с собой сделать. Разве она не знала? Каждый чертов раз, каждый год одно и то же. Он просил их с детства: «Я хочу остаться с вами. Пожалуйста, не отправляйте меня домой». И каждый чертов раз, каждый год они поступали с ним — так.

«Поговори с ней, Сташа. Мы поможем, если она даст добро».

Какое она даст добро?! От этой женщины нет никакого добра ни в каких смыслах вот уже пятнадцать лет.

— Не разрешила? — спрашивает бабушка с сочувствием.

И Стаха это бесит. Просто вымораживает.

— А ты как думала?

— Сташа, если бы ты не пропал…

— Ничего бы не изменилось.

— Она бы так не волновалась, мы бы объяснили… Вода камень точит.

Этот камень падает Стаху на голову кувалдой и ломает ему кости каждый гребаный звонок. Что может тут сточить вода? Какой, мать его, Ниагарский водопад должен обрушиться сверху? Прямо на Стаха, придавленного этим камнем. Чтобы захлебнулся, чтобы наверняка.

— Она бы нашла тысячу и одну причину.

— Ты бы нашел столько же аргументов…

— Что мне сделать? Мне встать на колени? Умолять вас?

— Сташа…

— Я прошу вас годами: я хочу остаться. Ты слышишь, что я говорю?

— Она твоя мама…

— И это худшее, что со мной случалось в жизни!

— Стах.

— Ты такая же. Ты никогда не слушаешь. Я не могу вернуться. Я не хочу возвращаться. Мне хреново там. Мне плохо. Сколько раз я должен повторить? У меня нет сил их видеть. У меня нет сил находиться в том доме. У меня нет сил. Ты слышишь? На все ее скандалы, на все ее претензии — нет сил.

Бабушка молчит. Тяжело молчит и тяжело смотрит. На Стаха, который повысил голос. И Стах точно знает, по одному ее взгляду, о чем она думает: сначала он накосячил, а теперь срывается на ней…

Стах говорит спокойнее и тише:

— Это на вашей совести. Сначала вы оставили ее. Потому что вам плевать.

Стах выходит в сени, хочет подняться на чердак — не может. Оседает в закрытом тесном помещении на лестнице.

Он в ярости. Его трясет. Он пытается унять дрожь в руках, сжимая их в замок перед собой. Низко опускает голову.

Со всеми криками — ее, непроходящими.

Он закрывает уши руками, трансформируя звук — в вакуум.

И через наступившую тишину почему-то начинает «слышать» дурацкую старую песню, совсем неподходящую по настроению, в духе какого-нибудь Тима с его грустными пингвинами и плаксивыми одуванчиками.

Тонкий голос растягивает слоги тихо и мягко:

«Мама — первое слово,

главное слово

в каждой судьбе…»

Стаха пробирает сдавленный хохот. И он не может перестать — смеяться.

«И ты думаешь: я отпущу тебя? Ты думаешь: я отпущу?!»

I

Тиму жарко. Он сбрасывает с себя простынь. Солнце жалит ему оголенный бок и спину, слепит глаза. Тим слабо морщится. Превозмогает. Когда становится совсем невыносимо, он поднимается, плотно задергивает штору, хватается за матрац, перетаскивает его в тень и плюхается обратно, на спину, полуживой лягушкой, раскинувшей руки и ноги.

В таком беспомощно-нелепом положении он вспоминает колкое «Бесстыжий». Это неприятно. И Тиму хочется теперь закрыться с головой. Он, щурясь, ищет взглядом простынь: осталась там, на середине комнаты…

Тим обиженно поворачивается на бок, натянув пониже футболку, и сворачивается клубком.

II

Тим долго выбирает, в чем спуститься. Он бы хотел прямо так, в одной футболке и трусах, но в ванную приходится волочиться через полдома…

У Тима почти нет одежды на такую жуткую погоду. «Тиша-северянин»… Тим опускает голову и думает, что быть одному хорошо и удобно, а быть с кем-то — очень тяжело.

III

Стаха нет. Тим на всякий случай обходит дом и заглядывает на чердак: вдруг разминулись? Но там пусто.

Тим выходит на крыльцо, и его сразу обдает жаром и светом. Тим закрывается рукой. Потом видит Антонину Петровну: она сидит за столом, задумчивая, с чашкой кофе. Просто сидит… Взгляд у нее пустой. Иногда такой бывает у папы. Тим думает: так выглядит тоска.

Он боится напугать, осторожно и негромко говорит:

— Доброе утро.

Антонина Петровна возвращается в мир — и как-то через паузу. Оживает. Мягко поправляет:

— Добрый день.

Тиму неловко, что уже день, и он слабо улыбается.

— Будете завтракать?

— Нет, я… Вы… не видели Ариса?

Она сразу как-то сникает. Молчит несколько секунд, потом говорит:

— Сташа созвонился с мамой… Они поругались, он ушел…

— Куда?..

— Видимо, остывать…

Тим, проследив за ее взглядом, уставляется на изнывающее лето. Так себе место, чтобы остыть…

Потом медленно доходит. «Созвонился с мамой»…

«Отлыниваю. Матери тоже не звоню».

«Не обижайся. Прошлый раз было не очень. Будет еще хуже…»

«Да. Перемирие не светит. Это проблема, потому что нужно из гимназии забрать документы. Не могу придумать, как теперь ее задобрить».

Тим оседает на пороге. С каким-то приглушенным осознанием. Она не отпустила Стаха.

Потом Тим думает: «Арис…»

Поднимается на ноги, выходит во двор. Ищет взглядом — вокруг. Непонятно на что надеясь. Доходит до калитки, касается шершавых досок рукой. Медлит. Всматривается в дорогу и дома. И не знает, куда идти…

Не может до конца осмыслить. Но ясно понимает: она его не отпустила… И Тима не было рядом, чтобы сказать: «Ничего». Тим Стаха, может, тоже не отпустит. К ней. Обратно.

«Арис…»

Дурак. Даже не разбудил.

IV

Тим сидит притихший в кухне. Может, Стах тоже привык один. Но его «один» — не бытовое. А такое… уйти, спрятаться, обдумать одному. Куда же он ушел?..

Антонина Петровна суетится, спрашивает, может, чаю, может, кофе, может, кашу, может, Тим хочет арахисовую пасту или лимонный кекс, она испекла утром…

«Бабушка по утрам все время что-нибудь печет. Мне интересно, будешь сидеть на кухне с нами или просыпаться к завтраку».

Тим очевидно тает. Шепчет: «В каникулы я просыпаюсь к ужину…»

«Нет, не выйдет. А то мы с тобой видеться только на ужине и будем. И по ночам надо спать. О, — Стах вспоминает, — если поедем сразу, в конце мая, сделаю тебе ночник. У меня там нет настольной лампы — не включить».

.

.

.

«…И когда ты войдешь в квартиру, а она — на солнечной стороне, там будут такие большие окна, словно весь этот город — в солнце — сможет поместиться в одной нашей комнате. И когда мы приедем туда, ничего отсюда мы не возьмем — и ничего из этого там не будет. Только Питер. Только солнце».

— Тимофей?

Тим поднимает взгляд.

— Ему не нужно возвращаться.

Антонина Петровна садится за стол. И пытается объяснить:

— Это не нам решать. Мы не его родители.

— Вы его близкие…

Тим еще хочет сказать: «И он на вас надеется», но чувствует, что это прозвучит как обвинение.

— Близкие — это не то же, что родители… Мы помогли бы уговорить. Но это такое дело… Сташа сам от мамы отдаляется. Понятно, что она тяжелая, что не всегда легко, да и он — не маленький мальчик… Но чем дальше он отходит от нее, тем сильней она боится его потерять.

Поэтому она накидывает на него удавку?

Тим молчит. Вспоминает ее — в коридоре желтящей квартиры. Когда удивился, какая она. Эффектная, звонкая, яркая и очень поспешная. Тим сразу решил: у нее, наверное, холеричный темперамент. Такой… молниеносный. Может, ей не хватает в жизни мест, людей и ситуаций, в которых она сможет мгновенно реагировать, вспыхивать и загораться, как Стах…

Тиму сразу показалось: она не на своем месте. Как будто кто-то украл у нее жизнь. Может, она сама…

Тим спрашивает:

— Вы были у них в гостях? Там…

— Тома нас не приглашает. Да и далеко так ехать…

Не очень. Если хочется увидеть. Тим думает, что пережил бы. Чтобы встретиться со Стахом. Или с папой. Или со своим ребенком. Это ведь не пять дней ехать из Якутска до Москвы.

— Я был, — говорит Тим. — Два раза… Ну… можно считать: один.

Тогда показалось: ничего такого… Даже если мать Стаха звонила однажды с истерикой и перепугала Тима — неадекватной реакцией больше, чем криком. Просто… Стах смягчал. Когда Тим пришел к нему в гости, тот светился и искрился. Было видно, что соскучился, не ожидал и рад. Тим тоже. В присутствии Стаха все было колким, и волнительным, и очень хотелось быть рядом, целовать украдкой, держать за руку.

Тим вспоминает, как стоял с ним у окна и касался губами его щеки. Или как шел по коридору, а Стах закрыл ему горячими ладонями уши. И Тиму было хорошо, и приятно, и весело. И потом, когда он выбрался из квартиры, выманив за собой Стаха, он потянулся с поцелуем… а Стах перепугался, потому что для него все это было всерьез, а не игрой.

Потому что смягчал Стах. А Тим, может, обострял ему все чувства…

Еще Тим помнит, как вошел в кухню его отец. Оценил тяжелым взглядом и за одно мгновенье сделал эффектную женщину почти раболепно тихой и очень дерганной.

Тим помнит и брата Стаха — лучше всего во вторую встречу. В первую тот вел себя как мудак, а во вторую — как Коля. Не далеко от мудака, но все-таки… Сказал: «Держись подальше от этой квартиры. Себе дороже». Показалось, он переживал за Стаха. А потом Тим узнал, что Серега делал, что делали его друзья.

Тим поднимает взгляд на Антонину Петровну — и почему-то застуженный. Он хочет спросить: «Вы хоть что-нибудь знаете?»

Антонина Петровна отводит глаза.

— Конечно, Стаху там непросто… Но, может, мы не лучше. Дочь же от нас сбежала, — она слабо улыбается. Берет паузу, вздыхает, добавляет: — Вам, наверное, кажется, что можно просто переехать, все оставить… А Стаху нужны документы на ту же учебу… и, насколько я знаю, до восемнадцати их выдают только родителям…

Стах бы придумал, как схитрить. Он ведь отличник с доски почета.

— Если бы вы с ним приехали…

— А моя дочь?

— Может, она бы поняла потом… Она же ваша дочь… Она вам доверяет. Ариса доверяет.

Антонина Петровна ласково смотрит на Тима, как на ребенка.

— Она доверяет не нам. А ему. И если бы не он, есть вероятность, что мы с собственным внуком даже бы не познакомились…

V

Стах пошел возвращать кепку, а вместо этого нашел тихое место, где он может запереться в собственной голове — надежнее, чем в комнате. Он бы ходил, наворачивал круги, не будь так жарко. Но в итоге просто сдался и сел в лесу, прислонившись к дереву, где Тим собирал для него землянику.

Он закрывает глаза. И пытается понять, что делать. Унять это состояние — полной мешанины в голове. У него только что расстроились все планы. И рухнули воздушные замки, которые он сочинял все лето.

Было приятно — сочинять. Но, может, пора повзрослеть?

Поумерить свои «хотелки». Выбросить вместе с самолетами. Стать нормальным человеком, а не заниматься этим — бегством. Постоянно…

Стах бы не бежал только от Тима. Может, впервые в жизни бы остался. Он все время ощущает это — твердую уверенность, что Тима не отнять у него и все у них получится, если приложить достаточно усилий.

Замечтался… С чего он взял, что бабушка с дедушкой ему помогут? С чего он взял, что мать просто так, без причины, злится на них годами? С чего он хоть что-то взял?..

VI

— У тебя есть мама с папой в Питере, а ты молчала?

— Отец знает…

— А я?

Мать строго посмотрела на Стаха, и тот сразу почувствовал, что ему девять. Но его жутко возмутило, что она скрывала. Ему целых девять, а он только узнает! Что у мамы тоже есть мама. И тоже есть папа. И они живут в Питере, обалдеть.

Стах бы обиделся, но он не обижается. Он ходит за матерью хвостом и докучает: «А чем они занимаются? А можно к ним приехать? Почему? А позвонить? Давай мы позвоним. Ну мам. Мам. Мам».

VII

— Ты был на море? — спрашивает бабушка.

— На море!

Стах несется по квартире, оставив позади болтающийся телефон. Пропускает мимо ушей шипение: «Господи, когда ты уже расшибешься?» Влетает в гостиную, уговаривает:

— Можно мне на море?

— Стах…

— Поехали на море!

У матери — растерянный вид, но отец помогает сказать ей «нет»:

— А ты у нас деньги начал зарабатывать, чтобы по морям кататься?

И Стах стихает. Конечно, он еще не начал…

Но, может, когда начнет…

Он возвращается к трубке и говорит бабушке: «Но в другой раз получится?»

Становится пусто и глухо.

VIII

Стах сидит в тени деревьев и вспоминает, как мать пришла к нему вечером. Она долго говорила по телефону, тихо, без скандалов, и вернулась с красными глазами, но без потекшей туши. Пригладила Стаху волосы и спросила, грустно улыбнувшись:

— Правда, хочешь на море?

— Поедем?!

— Господи, да куда я поеду… У меня тут…

Она замолчала и неуверенно потерла рукой шею.

— Я ведь ездил на соревнования, все знаю. Если что — поеду сам. Ты меня посадишь, а бабушка с дедушкой встретят. И позвонят. Или поедем вместе…

Мать рассеянно улыбнулась:

— У меня даже купальника нет…

Стах не понял тогда, в чем проблема. Но сразу подумал об отце и, как дурак, решил, что дело в деньгах. Почти попал в точку — и так промазал.

Потом мать почему-то чуть не расплакалась:

— Ну. Привезешь мне фотографии. Ракушки. Будешь звонить каждый день?

Стах думал, что ее уговорили бабушка с дедушкой. Но…

Было бы проще ненавидеть ее, чем любить. Стах подтягивает колени к груди и прячет в них лицо. Он хочет сказать: «Она испортила мне жизнь». Но если б все было настолько однозначным… Стах ее сын — и еще отдушина, и друг — в змеином логове, хотя она ему только мать — не отдушина и не подруга. И как бы он ни хотел вменить ей в вину, что она стала частью дома, который он терпеть не может, как бы он ни хотел сказать, что это ее выбор, и что она заставляет его делать этот выбор с ней, или что она вечно подговаривает отца, слишком контролирует, слишком многого лишает… это — не всё.

«Сташа, если бы ты не пропал…»

«Ничего бы не изменилось».

«Она бы так не волновалась, мы бы объяснили… Вода камень точит».

«Она бы нашла тысячу и одну причину».

«Ты бы нашел столько же аргументов…»

Неприятная правда в том, что у Стаха появился кто-то ближе, кто-то настолько хрупкий, что Стах не смог подставить его под удар, даже если этот удар был только в его голове… Неприятная правда в том, что до Тима у Стаха не было к ней столько претензий, ему не нужна была свобода, он знал, кем хочет стать, он расписал всю свою жизнь по пунктам — и мать была в курсе каждого, пока он все тайком, за ее спиной, не переписал.

И он вытолкнул ее из своей жизни, чтобы не мешала это сделать, чтобы не задала неудобных вопросов, чтобы не испортила то, что стало дороже, чем отношения с ней. Стах не может себе признаться: он смог вытащить Тима, но не смог вытащить ее — ни разу с тех пор, как узнал, что у нее, у них, у него есть выбор.

И он злится на нее. Он постоянно злится. Он хочет отрезать ее, хочет отказаться от нее, потому что с ней так тяжело и потому что из-за нее ему все время больно. Он хочет ей сказать самое обидное, что может сказать ребенок своему родителю: «Я не хочу твоей жизни. Я не хочу жить, как ты. Потому что вся твоя жизнь — ужасна, и я это не заслужил». Как будто она — заслужила…

И Стаху хочется верить, что заслужила. Потому что так легче спать.

Было бы проще… было бы проще вовсе без нее. Без попыток — наладить контакт, заговорить, начать верить — и доверять.

Стах потерял доверие к ней раньше, чем она к нему.

И он повторяет себе: «Это сделал не я, это сделал не я, это сделал не я». Как будто от этого станет легче.

I

День клонится к вечеру. Тим выходит в террасу. Если бы не жара, это было бы его любимым местом. Весь свет лета здесь струится через белый тюль. Полупрозрачная вздымающаяся от ветра ткань гипнотизирует Тима. Как что-то очень давнее, как что-то полузабытое, как немые — хорошие, плохие, скорбящие — призраки. Тиму от них тревожно, но не страшно. Иногда он и сам пытается вспомнить…

Как-то Тим услышал, как плачет папа. Он пришел за Тимом к тете Тане, долго извинялся. Тетя Таня сказала: «А как же Тим?» Она имела в виду: «Нужно жить дальше». А папа спросил: «Что у него будет за жизнь — с таким началом?» Тетя Таня ответила: «Он был очень маленький, вряд ли он хоть что-то помнит…»

Но Тим помнит. Он не стал расстраивать этим папу. К тому же… Тиму кажется: тот догадывался и сам. Особенно когда Тиму снились кошмары. Он ведь приходил даже в пятнадцать с подушкой и одеялом. Ложился рядом. Папа долго затем не спал, но никогда не спрашивал: «Что приснилось?»

Может, папе было нужно. Чтобы мама жила. Для кого-то. Для Тима. Для него.

Тиму не было сложно. Он не притворялся. Ему нравилось получать открытки и подарки, проводить время вместе с папой, слушать — о ней…

Может, благодаря этим моментам Тиму не страшно думать про нее, не страшно, что развевается вот так тюль… В детстве он плакал из-за открытых окон, особенно когда было не видно — что́ за ними. А как-то у тети Тани словил паническую атаку от запаха глажки. Тим хорошо помнит этот запах. Хотя не вдыхал его много лет.

Теперь он вырос. Все изменилось. Ему спокойно в этой террасе.

И здесь есть очень славные вещи. Например, много полотняных половиков, цветных, собранных вручную, и вязанных круглых ковров. Их оставили бывшие жильцы, а нынешние не стали выбрасывать, и Тиму от этого хорошо, что они так бережно отнеслись и сохранили. Как Стах сохранил пластинки.

Если бы Тим выбирал, где жить, он бы хотел какую-то такую комнату: чтобы светло, с креслом-качалкой, большим количеством ковров, и пледов, и подушек. Стах бы смеялся, что Тим — лень, и кот, и роза, но приходил бы вместе отдыхать.

Это хорошее место. Даже если навевает всякое…

Но когда Тим видит Антонину Петровну, именно потому, что ему навевает всякое, он знает, что она переживает больше, чем показывает. Она сидит здесь, как, бывает, на пустой кухне сидит папа.

Кухня дома совсем «заброшенная», как нагая, и в ней мало уюта, и очень заметно, что нет женщины. Заметнее всего, когда в ней сидит папа, курит совсем один, в холодильнике опять наполовину пусто, ужин — полуфабрикаты, в раковине — целая гора посуды, на столе нет скатерти, на окнах — штор, а от открытой форточки зябко ногам. Тим дома ходит босиком и всегда знает, если папа в кухне, потому что начинает гулять сквозняк.

Раньше Тим часто выбирался из комнаты, садился рядом и хотел подержать папу за руку. Но чем старше он становился, тем страннее это было, и в конце концов однажды он понял, что больше не приходит на сквозняк, потому что ему тоже больно.

Папа ошибся. Тим сумел бы жить дальше, даже с таким началом… Но отпустить маму нужно было не ему.

Она умерла. И ее не вернуть. А дочь Антонины Петровны жива. Тиму странно: почему она скорбит? Что бы ни случилось, еще есть шанс исправить.

Тим садится рядом. Не знает, как спросить ее. И волнуется насчет Стаха, потому что его давно нет, с утра, и он не возвращается, и никто его не ищет, даже сам Тим. Может, что-то случилось… Вдруг у него заболела нога или он потерялся, как тогда, в Питере, в день отъезда? То было в Питере, а здесь — лес…

Тиму грустно, и он теряет половину звуков, спрашивая тихое:

— Почему его так долго нет?

Тим не может больше ждать, и говорит:

— Я схожу на реку, вдруг он там.

Тим отправляется на чердак за длинным рукавом, чтобы не спалить себе руки. Он собирается медленно, и кажется, что он очень спокоен. Но на самом деле он в каком-то оцепенении и проигрывает в голове ужасные сценарии — один хуже другого.

II

Тим хочет найти Стаха в лесу или на их месте… Но, вдруг вспомнив о вчерашнем, он пугается: может, не зря подумал про Питер? И ускоряет шаг.

Он обходит лес: вот место, где Тим собирал для Стаха землянику, вот тропинка, по которой они шли, вот заросли, через которые пробирались к воде. На обоих берегах не видно вещей Стаха, а его самого нет в воде: Тим высмотрел каждый метр.

Тим садится на корточки и сжимается в клубок, обняв руками колени. Всю дорогу до реки он думал, что Стах будет здесь, а Тим придет к нему и обнимет, и они так посидят немного, а потом пойдут домой.

III

Тим на всякий случай приходит на омут, но почти не видит там знакомых лиц. И точно не видит ни одной рыжей макушки… Тим, наверное, кажется потерянным и глупым, может — перепуганным, потому что о нем, застывшем, начинают шептаться.

Тим возвращается в поселок подальше от усмешек. Когда проходит мимо игровой площадки, замечает впереди пруд. Вдоль берега гуляет одинокий мальчик лет семи. И деловито ковыряет берег палкой. Он совсем один. Тим машинально ищет глазами: может, рядом есть кто-то из взрослых?

Тим тоже почти всегда гулял один. Но никогда — из-за того, что одному захотелось.

Тим опускает голову и думает: не много тут собралось потерявшихся? Но, когда он снова поднимает глаза, мальчик просачивается сквозь забор и скрывается в чужом дворе.

IV

Тим прислоняется плечом к косяку крыльца, обхватив запястье пальцами… Странно ощущать пустоту без часов… Но Тим так и не надевал их снова. Да и не то чтобы сильно вспоминал о них. Со Стахом… Тим даже не задумывался о таком — и осознает только сейчас.

— Не нашелся беглец? — спрашивает Василий Степанович.

Тим отрицательно качает головой, пропуская его в дом. А он, остановившись рядом, убежденно говорит:

— Еще вернется… Остынет и придет.

— Он часто так уходит?..

Василий Степанович теряется, потому что, может, не часто — вот так. Не по делу, толком не отчитавшись.

— Так, может, и не часто… Обычно больше на пробежку. Или до магазина — и с концами, — он усмехается. — Видимо, хорошо его мамка отчитала за то, что он весь месяц ее избегал… А он решил еще побегать. Может, чтобы не брать трубку… Он вообще домашний: когда он в комнате запрется, Томе отвечает все равно…

— Она звонила?

Тим невольно ищет Антонину Петровну взглядом, но той нет на крыльце.

— Конечно, звонила. Волнуется. Они же поругались. Тома не может долго с кем-то ссориться. Она сначала горячится, а потом быстро отходит… Стах в этом плане тяжелее. Все в себе. Ну этим, — Василий Степанович Тиму подмигивает, — вы, наверное, похожи.

Тим не знает. Опускает глаза. И остается на крыльце.

V

Тим умывается холодной водой, опускается в ванной на пол, прижимаясь к машинке спиной, и долго сидит с полотенцем в обнимку без мысли. Тим не горячится. Он — холодный человек. Он бы отошел в сторону, если бы Стаху понадобилось, но чтобы отойти, необходимо сначала быть рядом.

Тим хочет, чтобы Стах был рядом. А тот опять… Тим ненавидит его за то, что он уходит. Тим ненавидит, что снова часами ждет: вернется, не вернется? Тим ненавидит, что он в этом своем беспомощном ожидании — маленький мальчик, которого не посвящают в проблемы, хотя они и его касаются тоже.

Тим научился с этим справляться. Почему его теперь, как в детстве, тянет плакать?

VI

Тим входит в кухню. Трогает запястье. С кожи сошли царапучие ранки, и она стала непривычно гладкой. Тим растирает ее пальцами именно от того, что она стала непривычно гладкой. И смотрит в окно: солнце опускается все ниже.

— Будете чай? — спрашивает Антонина Петровна. — Вы не обедали…

Тим не хочет есть. Но согласен на чай — просто чтобы чем-то занять время.

VII

Тим вглядывается в чашку с зеленым чаем. Это смешной, пустой, ниочемный чай. На вид немного как зеленая вода. Тим пьет его, потому что нет Стаха. Как будто за него.

— Вы не слишком переживаете?

Тим поднимает взгляд. Он хочет бросить в ответ: «А вы не слишком — не?» — но закрывается рукой, поставив локоть на стол, и ничего не отвечает.

— Сташа такой независимый… Ему просто нужно время…

Он зависимый. Сейчас он зависимый. От решений своих бабушки и дедушки. Которые его не поддержали.

Тим не может. Тим так не может. Его это раздражает.

Он собирает в кулак остатки вежливости и говорит:

— Можно у вас спросить?

Когда Антонина Петровна неуверенно кивает, Тим спрашивает:

— Почему она уехала? Ваша дочь…

Тим хочет услышать: «Потому что нам до нее не было дела». Тиму это нужно. Тим бесится. Пусть и держит все, как сказал Василий Степанович, «в себе».

— Ну… — Антонина Петровна вздыхает и не знает, как ответить. Но, когда все-таки собирается с мыслями, произносит она что-то… что-то из того, о чем Тим немного знал: — Тома ждала принца… Он приехал и вскружил ей голову, — она слабо усмехается. — Он ведь… он за ней ухаживал красиво. И она все хвастала, что скоро пойдет замуж. А затем он сказал, что нужно возвращаться, мол, долг зовет, и уехал. Она потом его выискивала, едва узнала, что беременна. Говорила: он обрадуется. Может, когда она нашла его, ей было слишком стыдно возвращаться… А может, она думала, что все наладится, она его исправит… Она же молоденькая была и влюбленная. Уж не знаю, любит ли до сих пор… Наверное, любит, если приняла все и смирилась…

«А почему твоя мама согласилась?..»

«Любовь зла?» — усмехается Стах.

— Но это не стыдно… — говорит Тим. — Кого-то полюбить. Даже если ошибся…

Они ее родители. Они должны были сказать ей: «Тома, ничего не сделать, если так случилось. Возвращайся домой, мы ждем тебя здесь. Найдется другой».

Антонина Петровна слабо, болезненно морщится и улыбается Тиму, как будто он не понимает.

— Томе… всегда хотелось… картины. Жизни как в картине. Полного дома. Она знала, какая ей нужна семья. Мы с Васей такой семьей не были. Так что… ей было незачем… Может… даже там ей было лучше, чем с нами.

— А как же Арис?.. — Тиму жаль, потому что Стах не делал этот выбор с ней, не подписывался на этот выбор. — Вы ему нужны, и он вас любит. Говорил о вас только хорошее…

Антонина Петровна затихает. И Тим всматривается в нее, не зная зачем — так пристально, не зная — на что надеясь, вообще не зная — что она может сделать?..

А она вспоминает что-то, что было когда-то очень давно и ушло:

— Тома еще дружила с той девочкой… Настя ее вроде звали… Вот у Насти была такая семья, о какой Тома мечтала. Они все время куда-то ездили, очень дружно, и по России, и по Европе. Возвращались потом, привозили много фотографий, и Тома говорила… как-то гордо так и бойко, что у нее будет все так же. Как будто вопреки…

Тим не понимает… Разве у нее теперь так?.. Разве эта жизнь, о которой она мечтала? Если она не ездит даже к родителям…

— Мы не могли ей этого дать… Но это не со зла. Просто когда умер Сеня…

Антонина Петровна слабо улыбается. Потом сглатывает и объясняет:

— Наш младший.

И Тим отступает… но потому, как он сидит, ему остается только отклониться к спинке стула, убрать руки со стола…

— Томе было двенадцать… Вася после этого ушел в себя… и заперся в мастерской. Мы жили в одном доме, но совершенно не общались. И я мучалась от одиночества и от того, что больше нет Сени, и сказала ему как-то: «Выбирай: либо твои эти часы, либо мы»… И мне было так больно, что я очень поздно осознала, когда Тома выкрикнула мне это в лицо перед своим отъездом: «Все это время я была жива».

Антонина Петровна улыбается Тиму с тоской, с какой улыбается папа, и губы у нее дрожат. И Тим понимает, понимает, как никто другой, и вдруг чувствует эту боль.

Он никогда такого не говорил — отцу…

Он никогда не думал об этом — так.

— Вы не виноваты…

Антонина Петровна смотрит на Тима ласково, и он осознает: Стах рассказал…

— Виноваты… Мы же родители, мы должны были заботиться о ней…

VIII

Тим прячется на чердаке, забившись под стол Стаха в клубок, и сидит, не двигаясь, так очень долго. Он хочет, чтобы этот день закончился или чтобы вовсе не начинался.

Но Тим уже не такой маленький, как в детстве, поэтому, задев плечом стол, он роняет комочек записки, где Стах зачеркнул: «Не завтракай без меня».

И Тим начинает плакать. Потому что ходил на реку — и Стаха там не было, и эта записка была написана еще с утра, а уже вечер.

IX

Успокоившись, Тим снова обходит дом, избегая встречи с Антониной Петровной, потому что… то, что она ему сказала, слишком сильно срезанировало в нем, даже если сам он не до конца еще осознал. Тим выбирается во двор, идет к калитке — и замирает.

Он долго-долго так стоит и отлипает от калитки только тогда, когда понимает, что спала жара и поднялся прохладный ветер. Тим боится, что наступит ночь и ее придется провести без сна.

X

Тим просит позвонить, потому что больше не знает, что делать, и набирает Маришку. Длинные гудки идут один за другим. Может, ее нет дома или Тим не вовремя звонит…

Но только он собирается отключиться, как она отвечает беспокойным звонким голосом:

— Але-але.

И Тим выдыхает:

— Мари…

XI

— Так а ты папе-то потом звонил еще? Ну или туда, на ту квартиру? Я просто приходила, его не было… Я еще подумала: странно, наверное, что к нему таскаюсь, еще что-нибудь решит… Нет, он хороший, симпатичный и все такое, но у него уже есть женщина, и вроде он с ней счастлив, и он еще твой папа…

— Мари, — просит Тим.

— Я бы не обиделась, скажи ты мне, что у меня красивый папа и ты был бы не против с ним…

— У тебя его просто нет…

Маришка замолкает. И Тим поздно осекается:

— Прости.

— Иногда, Тимофей, вы такой грубиян, — возмущается она. — Это ты у Ариса набрался?

— Прости меня.

Но она не обижается.

— Как у вас, кстати, с Арисом?

— Ничего… Ну… Было…

Тим выдыхает — день, который не выдыхается. И продолжает:

— До того, как позвонила его мама.

Трубка замолкает на секунду. Потом Мари спрашивает тише и спокойнее:

— Поссорились?

— Нет… Он ушел. Утром.

— Сказал что-нибудь?

— Нет… Даже записки не оставил… Ну… вроде. Не знаю. Там была какая-то, он смял… Я не знаю, где его искать. Я ходил на реку. Но его там не было. И уже вечер…

— Ну он точно не из тех, кто что-нибудь с собой сделает.

— Наверное…

— Не наверное. Точно. Это же Арис. Он на всяких Катерин ругается, когда они с обрывов прыгают. Он точно не как твой папа. Он, может, ушел подумать. И вернется к тебе, да?

Тим не знает. С чем вернется Стах. И как хранить от него секрет его матери о ее прошлом. И думает, что зря спросил и зря знает. И ему кажется, что он все портит. Даже телефонные звонки по вечерам.

— Извини, хочу с чем-то хорошим, получается вот так…

— Ты не придешь ко мне с хорошим, Тимми.

Тиму обидно. И он не понимает:

— Почему?..

— Потому что у тебя очень мало хорошего… Как там говорят, «счастье любит тишину»?

Тим замолкает. И не знает, что чувствует от ее слов. И от того, что она права.

Он говорит:

— Из меня, похоже, ужасный друг.

— Я не против, что ты приходишь. С чем угодно. Я могла с чем угодно. И ты ни за что меня не осуждал. По крайней мере внешне. Было приятно.

— Я не осуждал.

— Хорошо.

— Нет, Мари… Мне за тебя не стыдно. Мне комфортно. Ты хорошая, и я тебя люблю.

— Я тебя тоже очень люблю, котенок, — отзывается трубка — почти торопливо. — Пригласишь меня в Питер? У вас все получится, и я приеду в гости. Я очень по тебе скучаю.

Тиму делается невыносимо — от нее. Он убирает трубку и утыкается носом в тыльную сторону своей ладони. Потом шепчет:

— Я тоже. Я бы тебя обнял.

— И я бы тебя. А то твой кавалер не очень ласковый.

Тим прыскает. И думает, что, может, ласковый… Просто иначе. И не умеет выразить.

— Пока ты лежал в свой комнате, ну после педсовета… он зашел деловой в кухню. И вдруг серьезный. И смотрит на твоего папу. Я ему сказала, что тот знает про тебя… ну и про вас. Он так в лице переменился, ты бы видел…

Тиму не надо видеть… Он может представить, улыбается, закрываясь рукой.

— Ну в общем, твой папа ему говорит, что это, наверное, неправильно — говорить, но все равно говорит: «Лучше бы Тиму девочку, она бы умела с ним, он понимает только ласку».

— Боже… Арис потом ко мне с этим пришел…

Тим сникает. И еще осознает:

— Мари… я не против, какой он. Это не всегда легко, но я не против…

— Скажи ему, когда придет. Он, по-моему, чересчур самостоятельный. И необщительный. Может, поэтому свалил. А папе ты позвони. А то спрашиваешь меня, а я видела его пару раз всего…

Тим опускает голову и не знает, как ей сказать.

— Я боюсь…

— Боишься, что не ответит?..

— Поэтому тоже…

— А еще почему?

Тим подтягивает ближе колени и запускает в волосы свободную руку.

— Я никогда не уезжал. Все стало тяжелее… говорить с ним стало тяжелее. И когда я слышу его таким… Мари, я думаю: вдруг после очередного такого звонка… — Тим не может закончить. — Я его люблю. Но все время вспоминаю, как сидел с ним рядом и не мог понять: дышит или нет?..

— Он же больше не пьет. Давно. Ты был маленьким.

— Все равно…

— Тимми, что случилось?

— Ничего. Не знаю… Ты считаешь его виноватым?

— В чем?..

Во всем. В том, что его не было. В том, что никогда не спрашивал, что Тиму снилось. В том, что уходил, когда Тим отпускал. Тим постоянно говорит себе: «Мне не трудно».

И повторяет теперь для нее:

— Мне ведь было не трудно…

— Тимми…

Тим не знает, что такого сказала Антонина Петровна, чтобы его настолько задело, чтобы теперь настолько кровило.

Он просит Маришку подтвердить:

— Но когда-то же должно стать легче…

Может, потому что его «не трудно» никогда не означало «легко».

XII

Тим возвращает телефон на место. Антонина Петровна слабо улыбается, и Тим хочет улизнуть, но… в последний момент просто застывает перед ней.

Она не может принять решения и спрашивает:

— Что у нее останется, если мы заберем Стаха?

Тим опускает голову.

— А что останется у него, если не заберете?

I

Стах поднимает голову, щурясь на шуршащие листья. Выдыхает. Размыкает замок рук, освобождая сжатые этим замком колени. Поднимается и поднимает бейсболку. Вообще-то, у него почти что был повод — уйти.

Но он не знает, как с таким настроением куда-то податься. И таскается до вечера. Пытается что-то обдумать. Вернуть почву под ногами. Он все еще не хочет мира с матерью. Проигрывает сценарии разговоров с отцом, но каждый из них кончается плохо.

Стах думает: может, попросить кого-то из стариков по отцовской линии? Задобрить их своим: «Уеду навсегда». Но тут же слышит их: «А твоя мать останется?» — и этот вопрос, еще даже незаданный, режет его.

В конце концов Стах вспоминает про дедушку. Но боится получить отказ от него, потому что больше просить некого.

Стах несколько раз ходит на реку — остужать голову. Таскается по лесу и пытается дойти до чужого дома, как обещал. Но последнее… дается ему хуже всего.

II

На крыльце сидит толпа. Человек шесть, но Стаху — много. Он останавливается у забора — и не решается зайти. Ему не надо. Он надолго не планирует. Они замечают и почти смолкают. Андрей встает и подходит. К калитке.

Стах криво усмехается.

— Ну. Принес.

Андрей открывает, улыбается:

— Куда пропал?

Стах не понимает: он сказал «после обеда», но не уточнил, в какое время. Никуда он не пропал. Показывает кепку. Жестом почти неловким.

Андрей зовет Павлика рукой. И тот, естественно, настолько хочет подойти, что аж глаза закатывает. Но идет. Почти нахохлившись. Прячет в карманы шорт руки. Встает позади Андрея, за открытой калиткой. Спрашивает:

— И че надо?

Стах великодушно протягивает ему бейсболку. Павлик переводит взгляд с нее на Андрея, словно решает: а надо ли ее брать? Под тяжелым взглядом Андрея все-таки — не берет, а вырывает. Хотя Стах едва держал.

Андрей предлагает:

— Мир?

Павлик уставляется на Стаха. Смотрит на него долго, выразительно. А потом отвечает Андрею:

— Сам с этими пидорами городскими возись, понял?

Стах загорается — мгновенно. И даже не щеками. Он пинает калитку ногой — и калитка ударяет Павлика.

— Еще раз вякнешь обо мне в третьем лице — я выбью тебе зубы.

Андрей не понимает:

— Паш, какого хера?

Стах криво усмехается. Ставит Андрея в известность:

— Установили «худой мир». Бывай.

Стах отходит. Держит курс домой. Слышит, как сзади Павлик пытается что-то сказать Андрею, но в тишину и пустоту. И сзади кто-то спрашивает:

— Что случилось?

Больше Стах не слушает. Ему хватило. Так, чтобы жгло. Так, чтобы запустить внутрь истерику с вопросами: «Это заметно?»

Но через пару метров его догоняют. Света равняется с ним шагом. Зовет по-тимовому:

— Арис.

И просит:

— Стой.

Стах тормозит и оборачивается. Спрашивает:

— Что ты хочешь?

Света теряется. Оборачивается назад словно в попытке найти ответ. Опускает взгляд.

— Не обращай внимания.

— Да мне нет дела. Я только кепку занести пришел.

Она теряется еще больше:

— Я думала…

— Что?

— Андрей сказал, что ты зайдешь…

— Да, занести.

— Ясно… Мне показалось, что в целом. Да и остальные оживились… — Света слабо улыбается. — Кажется, им прикольно, что ты пловец.

— Бывший.

— Да все равно… Решили: ты пойдешь с нами на реку. Правда, еще после обеда… Не дождались.

Света веселеет. Стах немного смягчается. Из-за нее. Ему теперь и смешно, и неловко, и… странно? Он прячет руки в карманы шорт и опускает голову.

— Сходили без тебя.

— Я не обижен.

— Видели Кая. Вы не разминулись? У него был такой вид…

— Кого?..

До Стаха с опозданием доходит, что они придумали Тиму дурацкую кличку. Он тут же понимает, что дело пахнет котячими слезами и обидами. Размыкает губы, потом тут же сходит с места.

— Арис?..

Он вспоминает, что не попрощался, но, обернувшись, спрашивает:

— А давно вы его видели?

— Еще днем…

Кранты.

III

Стах возвращается в сумерках, уронив на себя свет с терраски. Заметив Тима, он застывает в проходе и не поднимается по лестнице. Не знает, что и как ему сказать. Особенно когда Тим встает со ступеней — и становится ясно, что сидел и ждал.

Тим хватает Стаха до того, как спуститься, и Стах ловит его, делая шаг назад. Они путаются в тюле. Тим сжимает в руках так, что становится трудно дышать.

— Ничего не сказал, — мяукает Тим.

Стах закрывает глаза.

— Я искал на реке.

Тим режет словами.

— Дурак.

И саднит глубоко под кожей.

Стах зарывается носом в темные волосы, пытаясь унять чувство — вины и нужды. Но вместо этого вспоминает, что утром ужасно скучал — и не находил себе места, а потом насовсем ушел, чтобы принести какой-то план действий… что-нибудь надежнее, чем то, что у него осталось после разговора с матерью.

Тим его не отпускает, прижимается всем телом, и Стах начинает заводиться от того, как он близко и тесно.

В сени выходит бабушка…

.

Стах отпускает Тима.

Тим неловко застывает, не зная теперь, куда девать руки, а заодно всего себя.

Постояв в немом и непонятном, Стах огибает его, просачивается в сени и, даже не посмотрев на бабушку, входит в дом. Ему жжет щеки. Он бы хотел сказать: не важно, что она думает. Они все… Но не может.

IV

Тим рассеянно застывает, поднявшись на чердак. Замирает тонкий и неприкаянный, обхватив пальцами запястье. Стах собирался в ванную, но лишается движения, едва его заметив.

Объясняется:

— Я в душ.

От Стаха несет потом. Чуть больше, чем рекой. Стаху надо смыть с себя дурацкий день, а затем полежать с Тимом. Даже немного его потискать. В хорошем смысле. Сейчас, когда Тим замер перед ним, — больше всего. Волчья тоска по нему становится почти осязаемой.

Он не знает, в какой момент мысли о матери стали важнее. Просто он не хочет Тима потерять. Ни сейчас. Ни вообще.

Тим спрашивает:

— Ты потерялся, как в Питере?..

— Нет. Я…

Тим подходит, присаживается рядом на колени. Целует Стаха в губы. И отстранившись, спрашивает что-то лишнее:

— Обиделся?..

— На что?

— На то, что она видела… Я просто… ждал тебя весь день. Ничего такого… Она бы…

Стах пялится на губы Тима так прямо и однозначно, что тот смолкает. Смолкает почти в тот момент, когда Стах тянется, целует сам, поймав рукой за шею. Оторопевший Тим затихает — весь.

А Стах, отрываясь, спрашивает:

— Что ты говорил?..

Тим открывает глаза. И не понимает:

— Что?..

— Ты что-то говорил.

— А…

Тим зависает. Что-то, может, он и говорил… А теперь прижимается губами к губам. Стах не против, но план был немного другой, и он уже настроился, и он еще не был в душе…

Стах вроде отстраняется, но в итоге, едва разомкнув поцелуй, тянется еще, пока это не превращается в череду влажных коротких касаний. Тим пытается поймать это касание и продлить — но не успевает.

— Я в душ. Вернусь.

Тим опускает голову, задевая нос Стаха своим. Облизывает губы.

Стах зависает, удерживая его рядом. Со странным осознанием, что, похоже, его хочет. Не как обычно. Вполне осознанно… Не столько членом, сколько вообще.

Тим просит:

— Иди.

Стах соглашается и отстраняется.

— Ладно.

V

Стах не успевает войти в ванную, как бабушка интересуется:

— Сташа, наверное, ты голоден?

Он просит у нее минуту:

— Потом.

Стах очень занят мыслью, что хочет Тима. Может быть, рядом. И сейчас. И между делом замечает, что в ванной нет полотенца. Бабушка, видимо, все постирала. Стах высовывается: нет ли Тима?

— О, — Стах ловит его в фокус, прищурившись, — Тиша? Принеси мне полотенце.

Тим подвисает. У него — перезагрузка всей системы. Поломался. Он оглядывается потерянно. Не понимает: Стах про полотенце или… И Стах осознает… больше по реакции, чем по ситуации. Становится смешно. Он кивает Тиму, чтобы подошел, и шепчет:

— Просто полотенце… Без намеков.

Стах ждет бесстыжее Тимово «жаль». Но тот чуть оживает и кивает. И говорит, удержав Стаха за руку:

— Я принесу…

— Ладно.

VI

Стах включает воду. На всякий случай проверяет: не идет ли Тим? На горизонте — пусто. Потому что это Тим. Он сначала найдет ящик, а потом в нем будет ковыряться и обдумывать: то он берет или не то? Стах вздыхает, раздевается. Прячется за шторкой и залезает под душ.

Тим приходит лишь через минуту. Заглядывает.

— Арис…

Стаха напрягает, что он… Но Тим не опускает взгляд — почти старательно, почти натужно.

— Я на машинку положил.

— Спасибо…

Тим еще стоит, уставившись на Стаха несколько секунд, как будто хочет что-то у него спросить, но в итоге — ничего… Он исчезает за шторкой.

Стах выглядывает сам. За чувством, тянущим из него внутренности. Или душу. Он не очень понимает.

Говорит:

— Мне позвонила мать.

Тим неуверенно застывает, обернувшись. Обхватывает пальцами запястье.

— Я знаю…

— Бабушка сказала?

Тим кивает. Потерянно оглядывается. И просит:

— Можно мне остаться? Просто постою…

— Как хочешь?

Стах возвращается под горячую воду. Неуверенный. Если просто говорить, то можно? Их слышно. Стах и так Тима уже послал за полотенцем. Бабушка в курсе… Теперь Стах сомневается: его вопрос о полотенце прозвучал как намек для Тима или в целом?

Тим садится на стиральную машинку и кладет это самое полотенце себе на колени. Стах замечает, потому что выглядывает второй раз.

— Это не будет странно? Что ты здесь.

Тим сомневается.

— Не знаю…

Подумав, спрашивает Стаха:

— Странно?

Стах без понятия. Но решает, что мыться будет продуктивнее, чем мучиться вопросами. Тем более что Тим уже устроился…

— Я просто… — говорит Тим. — Тебя не было с утра…

Шумит вода. Последние слова пропали в этом шуме — и Стах снова высовывает голову.

— Я тебя плохо слышу.

— Подождать?.. когда закончишь.

— Или говорить погромче.

Тим не решается и затихает. Стах намыливает тело. В ванной оседает терпкий восточный запах геля.

— Куда ты уходил?

Голос Тима тихий и очень близко. Стах не вздрагивает, но — почти. Оборачивается и ловит в фокус его взгляд. Это обеспокоенный взгляд. Тим подошел поближе, чтобы не повышать голоса. И теперь царапает Стаха — привычно тихим и привычно хриплым.

Стах застывает с мочалкой в руках, как дурак, и не знает, что ответить.

— Я просто таскался… По лесу, где мы были, помнишь? Еще несколько раз был на нашем месте. У реки.

— Но я приходил… Думал: ты там. Еще нашел записку…

Стах не знает, что делать… Как бороться с Тимом, если он так…

— Разминулись?.. — слабо усмехается.

— Похоже… — соглашается Тим.

— Света сказала: ты ходил на омут.

Тиму сложно вспомнить, кто такая Света: это видно по слабо нахмуренным бровям. Но затем он, кажется, выхватывает ее образ из памяти.

— А… Ты с ней виделся?..

— Я ходил к Андрею. Встретил его утром на реке. Сказал: передай своему пропащему знакомцу кепку. Но Андрей сказал: хочешь отдать — принеси. Я решил, что принесу. Не сложно. И мне надо было уйти. Из дома. Не от тебя. А просто.

Тиму сложно обработать столько информации за раз. И он беспомощно замирает. Потом что-то получается сложить…

— Ты там сидел?.. Ну… с ними.

— Нет, я пришел под вечер. А потом Света сказала: ты искал меня. И я рванул домой.

Тим слабо тянет уголок губ. И расстраивается:

— Арис, почему ты… почему не разбудил? Меня.

— Я злился.

— Ничего. Я бы…

Он бы унял. Утешил. Обезболил.

Он задевает Стаха. И, кажется, чуть больше, чем всегда. Стах тянет к нему руку, сжимает ворот рубашки в кулак и тянет к себе. Тим тянется в ответ и шепчет:

— Я чуть не сошел с ума. Я так соскучился.

Стах тоже. Он не знал — насколько, пока Тим не оказался рядом.

— Ладно.

Стах отталкивает Тима. Не приблизив. Закрывается за шторкой, наспех домывает тело. На мочалке почти не осталось геля, в голове Стаха почти не осталось мыслей.

Кроме одной. Как дойти до чердака со стояком?

Кранты.

Еще и выходить — так…

Стах закручивает краны. Забирает у Тима полотенце. Застывает. За шторкой. Уткнувшись в это полотенце носом. Хочется в него немного поорать.

Стах в порядке. Наверное.

Он вытирается. Только тянется за вещами — Тим подает. Спасибо, Тим. Как теперь одеться, Тим? За что ты, Тим?

Мысль «Может, тут?.. как в прошлый раз?» заставляет Стаха замешкаться лишь на секунду. Становится стыдно. Стаху все время стыдно. И он не знает, за кого больше — за себя или за Тима?.. Но это почти отрезвляет.

Ладно, если держать перед собой полотенце, можно даже пробежать до чердака…

— Блин, — цокает Стах.

— Чего?..

— Ты.

Виноват во всех смертных грехах. Больше всего — в грехах Стаха. Стах почти согласен здесь, чтобы без марш-бросков.

Но Тим не понимает:

— Что?..

Стах повторяет:

— Ты.

— Выйти?

Стах решает, что Тим — дурак. Но вслух говорит:

— Ну выйди.

Тим послушно исчезает за дверью. Стах остается в одиночестве со стояком. И вспоминает, как в туалете поезда Тим заявил: «Меня отпустило». Стаха хрен отпустит. Замечательно. Кранты.

VII

Стах пробрался на чердак. И что же он там видит? Отсутствие Тима. Ну здорово. И где?

Стах падает на матрац. И думает: насколько перспективно ждать? Решает, что искать, конечно, хуже, потому что…

Стах тут может умирать.

А мать хочет, чтобы он — после Тима — вернулся домой. Она спятила. Она не понимает, о чем просит. Она устроит…

— Арис…

Наконец-то.

— Где ты застрял?

— Несу тебе поесть…

— Зачем?

— Твоя бабушка сказала…

Стах вздыхает. Тим медленно поднимает тарелку. Очень старательно, чтобы не пролить. Стах бы помог. В какой-нибудь другой момент.

Тим идет с этой тарелкой к нему.

— Это очень плохой план.

— Почему?

Стах не знает, как сказать: «Вообще не до тарелки». И просит:

— Тиша.

— Что?

— Ты можешь…

— Что?..

Тим застывает. Посреди чердака. Со своей тарелкой. Или с тарелкой Стаха. Стах тяжело вздыхает.

Как сказать по-человечески и не приказом? «Это — на стол, ты — ко мне»…

«Давай ты без тарелки?»

«Нахер твою тарелку».

«Я голоден не в этом смысле».

Одно хуже другого…

Стах проводит по лицу рукой. Кранты.

Тим ее приносит.

Садится. Плечом к плечу. Планирует подавать еду. Обеспокоенный. Касается свободной рукой колена. Стах уставляется пустым взглядом куда-то вперед. С мыслью: «Не там касаешься».

Усмехается.

— Ты ничего не ел…

— Еще у меня стояк. Проблема на проблеме.

Бедный растерянный Тим… Надо было сказать раньше. Стах смотрит на него и вдруг смеется. Тим уставляется в тарелку. Как на что-то лишнее. Отставляет на пол.

Стах решает:

— Все еще очень плохой план…

Он так и представляет, как они с Тимом все перевернут.

Тим отодвигает тарелку подальше и тянется к Стаху. И Стах целует его сам — торопливо, много, часто, в губы, в щеку, в шею. Тим замирает в его руках, подставляясь под ласку, потом оживает пальцами — на шее, на затылке, на плечах. Стах чувствует, как он царапает. Физически. Потом — голосом. Тим роняет тихий стон. Стах отстраняется лишь потому, что все еще до паники боится, что услышат…

А Тим захватывает в ладони его лицо, касается носом носа, прерывая, останавливая — лихорадочный приступ. Целует в губы глубоко и медленно. Успокаивает. Стах стискивает его крепче.

Потом пытается уложить на спину, но, вставая на больное колено, понимает, что идея так себе. Стах застывает неуверенно.

Тим спрашивает у него:

— Чего?

Стах хочет, чтобы Тим был близко, но не может сверху. И не может снизу. И если Тим сядет на колени — опять выйдет как в палатке, а в палатке Тим был кранты. И если Тим сядет за Стахом, как на реке, а тот обнимет со спины, — не то. И если Тим опять примется, сев в стороне, надрачивать ему — тоже.

Тим мягко улыбается, потому что Стах, наверное, весь покраснел. От усердной работы мысли чуть больше, чем от стыда.

Тим целует его в губы и спрашивает:

— Ну что ты застыл?

— Это уравнение не решается…

— Какое?..

Уравнение, в котором надо Тима уложить. Желательно со Стахом. Стах не знает, какая из плоскостей — неизвестная.

Тиму становится смешно:

— Арис…

— Да кранты.

Дано: матрац, Тим, переломанное колено.

Тим говорит:

— Я постараюсь не забываться…

Стах не уверен, нравится ли ему такая постановка вопроса. Вроде это решение, а вроде как-то неправильно…

— Арис…

Стах понимает по Тиму, что сломался и завис. Хуже, чем иногда Тим. Почему всегда выходит так? Стах, когда пришел, хотел валяться с Тимом в постели и тискать его. А что в итоге?

Стах убежденно заявляет:

— Это не должно быть сложно.

— Ну… это и не сложно. Просто ты очень переживаешь.

— Я не «переживаю». Это — не «переживаю». Я не понимаю, ясно? Я не понимаю, что мне делать. Меня бесит, Тим. Меня бесит.

— Арис…

Стах повысил голос. И у Тима такое лицо… он не знает, как помочь, и Стах чувствует себя гадко и жалко. И в этот момент что-то окончательно портится. Он цокает. И решает:

— Не надо.

— Ну Арис… Стой. Ну стой.

Стах отбивает руку Тима… с опозданием вспомнив, как легко на тонкой коже появляются синяки. И он осознает, что злится. Ужасно злится. На Тима, на себя. На мать, которая все перепортила. На всех подряд.

Он говорит:

— Отпусти.

— Арис, пожалуйста…

— Мы подеремся.

Вернее, Стах Тима побьет. И будет худшая постельная сцена в истории.

Стах вырывается и уходит. Тим остается… в гордом одиночестве и негордом возбуждении. С тарелкой.

I

Стах слушает, как таскается Тим. На мягких лапах. Относит тарелку, зависает на месте… и, наверное, крутит часы. Лицо у Стаха горит. И он сжимает руки в замок до того, что белеют пальцы. Он опускает голову. Он ненавидит, что все так…

II

Тим падает в постель и сворачивается калачиком. Какое-то время он лежит уставший и замученный. Шмыгает носом, вытирает лицо. А потом собирается в душ.

Когда он спускается, Стах сидит. На лестнице. Никуда не ушел…

Тим оседает рядом, с полотенцем. Обнимает это полотенце и молчит, уткнувшись в него носом. Он закрывает рукой… покрасневшие глаза, опять промокшие ресницы. Он запирает это в себе.

Тим бы хотел быть сильнее. Но каждый раз рассыпается, как если бы Стах толкнул карточный домик. Тим — карточный домик. И его карты — стеклянные. Он бы с удовольствием быстро пришел в себя, собрался, да только не получается. Он думает иногда взять веник. Смести себя по осколку в совок. И выкинуть. У Тима нет сил — и на себя даже больше, чем на Стаха. Тим устал, что все время больно.

Стах прижимается к его плечу лбом, потом носом. Стискивает в руках. Тим отмирает и разрешает, хотя все его тело — напряжение. Тим разрешает, когда Стах кусает — через рукав рубашки.

У Тима сбивается пульс. Он хотел бы оттолкнуть, но у него — не выходит. Он плавится. Потому что Стах — раскаленная печь, а он — всего лишь битое стекло.

Стах тянется к его губам.

Тим сдается, обнимает, шепчет:

— Ну все, Арис, все хорошо…

Тим просит:

— Ничего, иди ко мне…

Тим раскрывается весь, раскрывает руки, подпускает к себе, впускает в себя все Стахово обжигающее, плавящее, жаркое, саднящее… А Стах… каменеет. Снова. Опять. Бесконечное количество раз.

Стах вырывается. Потом мечется по кладовой. Ищет. Находит дощечку. Просовывает в ручку двери. Запер…

Он возвращается к Тиму. И падает на ступени как-то бессильно. Он закрывает лицо руками. И Тим не знает, как это смягчить… Нельзя научить человека забываться. Нельзя сделать его свободнее, если все решетки в его собственной голове.

Да и в чем Стах не прав, когда прячется?

Тим не знает, как помочь. Он просто обнимает и целует в щеку.

— Мне жаль, Арис. Хочешь — уйдем?

— И куда? — Стах усмехается. — На необитаемый остров?

Он не чувствует себя в безопасности. Это в целом. А не только про Тима.

— Можно в поход, пойдем?

— Это на открытом воздухе, и там все слышно.

Тим вдруг не выдерживает:

— Ну что ты хочешь, Арис? Запремся в бункере?

— Ничего. Я ничего от тебя не хочу.

Стах пытается подняться, Тим пытается удержать.

— Арис, ну прости меня…

— Мне надо выйти, отпусти.

— Арис…

Стах цедит сквозь зубы:

— Отпусти.

Тим отпускает. Не смотрит на Стаха, слушает, как он избавляется от дощечки, а затем хлопает дверью на чердак. Тим вздрагивает от хлопка. Он остается со своим полотенцем. И полным отсутствием какого-либо желания.

III

Стах опять проветривает голову. Она чугунная от мыслей, которые приходится держать в ней. Он устал от причин. Он устал, что не может выдохнуть. Он устал от постоянного, бесконечного напряжения. Он хочет упасть без сил. Но не может. Он ищет, за что бы взяться, и прячется в доме, прихватив с собой доски. Он собирается делать очередной самолет…

I

Тим долго сидит в пустой комнате. Потом лежит. У Тима нет часов, он просто наблюдает, как тихо опускаются сумерки — и все становится сиреневым за окном. Он хочет заснуть, но постоянно просыпается от чувства, что падает. Стаха все нет.

Тим спускается и заглядывает в дом. Василий Степанович с кривой улыбкой (она кажется Тиму горькой) указывает в сторону такого звука… как будто Стах опять что-то шкурит…

II

Тим проходит в дом. Прокручивая все те дни… когда Стах на все отвечал «потом», когда Тим просыпался и засыпал — без него, когда они находились в одном помещении, но Стаха не было ни с Тимом, ни вообще.

Тим прижимается лбом к закрытой двери и слушает этот дурацкий звук… Он выдыхает. Это начинает… выбивать из него почву. Все ощутимее, все нестерпимее. Тим открывает дверь.

Стах действительно шкурит доски, приспособив подоконник под рабочую поверхность. И он ушел сюда — чтобы работать. В одиночестве. Тим долго смотрит на все это — немое, деятельное, глухое ко всему.

— Арис… что ты делаешь?..

Стах застывает. Как-то растерянно. Как будто у него случился приступ лунатизма. Тим подходит ближе, всматривается в него с тревогой, касается пальцами, оборачивая к себе, склоняя к нему голову. Прижимается лбом ко лбу.

Стах подается вперед, откладывая все свои дурацкие инструменты, доски… и Тим облегченно выдыхает. Слава богу… Слава богу, что он в себе. Тим обнимает его. Зацеловывает ему лицо.

Стах усмехается:

— Котячьи нежности…

III

Они, кажется, стоят так вечность. Тим не отлипает. Трется щекой о щеку. Совсем как настоящий кот. Стах бы спросил его: «Что ты пристал?» — но знает ответ…

— Пришел мириться?..

Тим соглашается. И спрашивает:

— Остыл?

Стах слабо кивает. И вдруг все становится соленым. Он сглатывает ком, который появился ни с чего.

Тим снова режет его простуженным голосом:

— Ну что же тебе так со мной тяжело?..

Стах не соглашается. Пытается покачать головой отрицательно. Он хочет — отрицать, что с Тимом тяжело. Он хочет соврать — и себе, может, больше, чем Тиму.

Он говорит, что:

— Это не с тобой… Это — вообще…

Ему много. Слишком много за этот день… Потому что утром звонила мать, потому что был очередной скандал. Она опять давила, и ничего нельзя было с этим делать, как тысячи раз нельзя было сделать до этого. Стах устал изворачиваться, придумывать, уговаривать, договариваться, быть взрослым — взрослей, чем она. Он не хочет возвращаться. Он не знает — как остаться здесь. И он постоянно… теряет всех близких людей, включая Тима. Тима, который важнее всех, Тима, который важнее всего. Тима, с которым у них не выходит. Стах ненавидит, что все время бежит и не может остановиться…

Тим спрашивает:

— Ты останешься? Ну… здесь. Не хочу без тебя засыпать, как тогда…

— Нет, я… Сколько времени?

— Уже десять.

— Я умоюсь. Подождешь наверху?

Тим кивает. Целует Стаха снова. Потом держит за руку, прежде чем отпустить. Грустно улыбается. Продолжает саднить — всеми своими просьбами быть рядом с ним.

— Тиша…

Тим возвращается ближе.

— М-м?

— Мне жаль, что тяжело со мной.

— Нет, Арис…

Тим вздыхает. И отвечает торопливо, будто что-то вспомнил:

— Я не против того, какой ты… И не против, что не всегда легко. Конечно, хочется, чтобы все было гладко, но…

Тим не знает, как объяснить, и долго подбирает слова…

— Помнишь, ты сказал, что ждешь, когда все?

Стах защищается усмешкой.

Тим говорит серьезно:

— Я вижу, что тебя до сих пор ломает, и мне жаль… Я не знаю, где найти такое место, чтобы ты чувствовал себя в безопасности… и я не знаю, как мне быть… в смысле… что мне делать, как себя вести с тобой, чтобы ты меньше волновался. Иногда меня клинит, и мне правда стыдно, но я не знаю, как это контролировать. Я не знаю, как сказать, чтобы ты не злился… Мне очень хорошо с тобой, потому что, — Тим переходит на шепот, — я от тебя без ума. Почти в прямом смысле… Извини меня.

Стах стоит пристыженный…

Тим говорит:

— Но тебе вроде легче?.. В смысле… В последний раз было легче… или так же плохо, как в первый?..

Нет, не так же.

Стах сознается Тиму:

— Я хотел, когда пришел. Но так и не понял, что с тобой делать.

— Я помню… что ты не хочешь ко мне прикасаться…

— Это не так.

— Ну, — Тим грустно улыбается, — не в целом…

Стах правда не может Тиму дрочить. Это как-то неправильно. Это же Тим. Он… Стах не знает — что он. Кроме своего дурацкого «неземной». Тим — лучший друг. И первая, единственная любовь. И после того раза в Питере все между ними порушилось, и Стах не уверен, что срослось до конца.

Он был не готов. Он не знает — готов ли сейчас. Ему тоже жаль. Это еще одна проблема, с которой он не справляется.

И он отступает:

— Ладно, я… пойду.

Тим отпускает и затихает без действия.

IV

В итоге Стах залезает в душ весь. Пытается остудить голову. Она еще разболелась… Она зачастила. Стах даже догадывается почему. Он выключает воду и, вылезая, вспоминает… что у него ни полотенца, ни сменной одежды. Отлично… Почему он не подумал об этом раньше?

Стах берет первое попавшееся полотенце, обматывает вокруг бедер, забирает вещи. На чердак он поднимается сырой. Тим поднимается в постели и поднимает взгляд.

Стах просит:

— Ничего не говори.

Он забирает еще одно, на этот раз уже свое полотенце — со спинки стула. Вытирает голову, ероша волосы. Потом идет к своему «шкафу». Думает спуститься вниз — переодеться. Но, обернувшись на Тима, видит: Тим улегся к нему спиной, натянув на голову простынь, и заперся в несчастный кокон. Стах вздыхает… и переодевается здесь.

V

Весь чердак изрезан рыжими окнами от ночника. Штора плотно задернута.

Тим искусал себе губы. Он лежит и думает, что умрет. Если Стах сейчас ляжет рядом. Если он сейчас еще обнимет. Тим умрет. Вскроется. Вздернется. Разобьется.

Стах ложится рядом… А потом обнимает Тима… Прямо так, в простыни. Притягивает. Тим умирает. И еще весь плавится, подавшись назад. Он прижимается к Стаху. Специально прогибается в спине. У Стаха стоит, и он стискивает Тима, обхватив поперек живота.

Тим пытается подвинуться ближе, но на самом деле — задеть, создать трение. Тиму надо, чтобы Стах захотел — хотя бы вполовину так же сильно, как хочет сам Тим.

Стах сжимает простынь в кулак, и Тим обнимает его руку. Пытается протиснуться пальцами между его пальцев. Стах кусает его за плечо, а потом все-таки толкается — почти что в Тима. И тот умоляет:

— Сделай так еще…

Стах сдавливает его руку и усмехается. Усмешка холодит кожу за ухом. До волны, прошибающей Тима, как ток.

Стах спрашивает:

— Так?

И подается бедрами вперед. Если бы Тим мог заискриться — этим самым током, прошибающим его тело, — он бы заискрился. Тим выдыхает полустоном и утыкается носом в подушку, зажмурив глаза.

Стах не понимает:

— Что ты подставляешься?..

Потому что изнывает от желания. Он знает, что его не возьмут. Ни в каком из смыслов. Но ему ужасно хочется. Хотя бы иллюзию.

— Пожалуйста…

— Что?

Тим слышит, что Стах начинает злиться. На Тима. За то, что тот — такой. Готовый почти на все. Но Тим не может перестать. Все последние дни для него — одна сплошная, бесконечная прелюдия. Он заводится от одного взгляда, от одного жеста. Тим трется о член Стаха, сжимаясь у него в руках.

— Ну что ты так ведешь себя?..

— Я очень тебя хочу…

Стах усмехается.

А Тим мяукает:

— Что ты сводишь меня с ума?

Стах смеется, что:

— Это просто…

Он к этому не прилагает усилий. Никаких. Может, поэтому не ценит. Тима очень легко раздразнить. Тим хочет всегда. Тим просит всегда.

А если Стах еще… опустит руку между его ног, зажавших скомканную простынь…

Что же он делает? Тим сжимается в клубок и чуть не плачет. Это ужасное издевательство, на которое он соглашается. Почти унизительное — от того, как Стах относится к процессу. Но Тим кусает губы, всхлипывает и скулит.

Стах отпускает его и зажимает ему рот. Той же рукой, которая недавно легла раскаленной ладонью на пах.

Тонкие пальцы тянут ее вниз. Тим шепчет:

— Я не буду…

Постарается. Не издавать ни звука.

Все тело Тима просит Стаха разрядить его. Или разрядиться. В него. Тим знает, что Стах ненавидит, что Тим такой. С сорванным дыханием, с проглоченными стонами. И Тим знает, что Стах хочет его таким. Когда все в Тиме умоляет, прижимается и дрожит.

Тим спускает. В горячую ладонь, прижатую к нему через ткань. Тим спускает и затихает. Глаза у него слезятся. И очень шумит в ушах. Тим лежит совсем неподвижно. Потом пытается обернуться.

Стах отстраняется. Он кончил раньше. Он хватает полотенце и опять уносится в душ.

VI

— Арис?

Стах залезает на чердак. С осознанием того, что больше ничего не может говорить. Ни о чем. Он не может говорить с Тимом. Он не знает, как это получилось. В какой момент перещелкнуло. В какой момент он замолчал. Не совсем, но…

Стах говорит:

— Давай, иди.

Он кидает в Тима чистым полотенцем. Почти как прогоняет. Оно прилетает Тиму на колени.

Тим сидит в развороченной постели очень тихий. Он не двигается с места.

Вечер пытается проникнуть в комнату: прохладным ветром, стрекотанием и голосами птиц. Вокруг ужасная тишина. Стах валится на кровать. Ему не неловко. Ему жжет. И почему-то внутри — сильнее, чем лицо и уши.

Тим шепотом спрашивает:

— Может, мы вернемся в Питер раньше?..

— В плане? — Стах не понимает. — Тебе здесь не нравится?

— Вдвоем…

Стах замолкает, и Тим объясняет:

— Там никого не будет…

— Я понял.

Тим придумал «необитаемый остров». Теперь пытается вылезти из постели в ванну. Через полдома. У него потерянно-задумчивый вид и румянец на щеках. Словно это все-таки стыдно. Не только Стаху.

— Тиша…

Стах останавливает его за руку, обхватив поджившее запястье. Он все еще не знает, что сказать… Он все еще не понимает как. С тех пор, как этим утром ушел из дома. Он как будто потерял голос. Как будто между ними столько всего вдруг выросло, что осталась одна близость. Больше ничего.

Тим внимательно смотрит. И Стах говорит только одно:

— Я подумаю…

Тим кивает. Целует его в уголок губ. Потом отстраняется и смотрит на него грустными темными глазами.

— Не злишься?

Когда он так — Стах не знает, как злиться. Как испытывать что-то, кроме острой нужды.

Он слабо усмехается:

— На что?..

— На меня…

— Конкретнее.

— За то, какой я… когда хочу.

И Стах вдруг может говорить:

— Иногда очень злюсь. Потому что ты ведешь себя… не знаю… — Стах затрудняется подобрать приличное слово для выражения «как шлюха». И говорит в шутку: — Ты распущенный, Тиша, ты знаешь? Бесстыжий.

Тим не понимает, почему это плохо.

Тим говорит:

— Это с тобой… Ты так на меня влияешь…

Стах верит. Потому что боится, что это не с ним, а в целом… Это было бы очень страшно. Что Тим — вот такой. И с кем угодно.

Может, потому что Стах вдруг начинает понимать, какой Тим в самом деле… и осознавать, как много в нем придумал. То, чего нет. То, чего никогда не было.