«Я писал молчанье и ночь,
выражал невыразимое,
запечатлевал головокружительные мгновенья».
<…>
«Под утро, летнею порой,
Спят крепко, сном любви объяты.
Вечерних пиршеств ароматы
Развеяны зарей».
А. Рембо в переводе M. Кудинова,
«Одно лето в аду»

I

На носу — отъезд, на душе — уставшие коты, вяло настроенные кошки и глухая пустота. Пять утра — на часах. Стах пялится в потолок. Меньше минуты, потому что вспоминает…

Вчера у него что-то было с Тимом. Он честно не пытается осмыслить.

Осмысленно — молчит. И все внутри него — не громче. Стах поворачивается на бок, под рукой Тима, и складывает свои руки — под подушку. Осматривает комнату — в попытках что-нибудь почувствовать. Но он не ощущает ничего.

Уставшие коты. Вяло настроенные кошки. Глухая пустота.

Лениво скребут когтями, вызывая что-то — тупое-ноющее, полуравнодушное и нарывающее — как эхо, как отголосок причины и следствия, без проведенных между ними линий, без понимания первого и второго.

Стах выбирается из-под одеяла, спускает ноги на холодный пол и застывает незряче.

Сидит так — без времени и без пространства. И наконец находит первые слова в себе: разорение, развал, разлад, разлом.

Он опускает локоть на колено, голову — на руку. Трет веки пальцами, роняя линзу на ладонь.

Уставляется на нее — рассеянно. Ладонь расплывается и двоится.

Отстой, конечно, что забыл снять. А вроде и все равно…

II

Глаза раскраснелись, словно Стах ревел всю ночь. Он не ревел. По крайней мере, он не помнит — чтобы.

Стах капает раствор и промаргивается. Режет, скребет. И воздух — как песок. Стах роняет — не свои «слезы» в раковину.

Застывает, словно ждет, когда пройдет. Но что именно должно пройти — не знает.

Он вытирается тыльной стороной ладони, только затем — чистит зубы и умывается.

Случайные картинки — не пробивают ни на стыдливую улыбку, ни на эмоцию. Но, по крайней мере, одно из ожиданий оправдалось: стало легче.

В плане — почти никак.

Голодный зверь, который жадно вслушивался в Тима, наконец затих. А Стаху кажется, что — умер, будто подохла какая-то часть глубоко под кожей и теперь разносится по венам трупным ядом.

Его хватает на насмешку. Над собой и мыслью: «Люблю запах мертвечины по утрам».

Он сплевывает пеной в раковину — и все теряет. Он все теряет. Ничего не остается.

III

Стах ищет футляр на столе больше по цвету, чем по форме. Надевает очки с разными стеклами. Отодвигает сумку Тима ногой — от шкафа. Просматривает вещи своего рюкзака — свежим взглядом. Осознает, что понаскладывал не в тему…

Он опускается на пол, завалившись на бок. У него чувство какой-то тотальной растерянности. Он не может понять, что делать. Словно у него разваливается сознание. Это должно его пугать, но…

Да. И что?

Стах беспомощно сидит на полу минут пять, прежде чем решает заново собрать рюкзак. Заодно приводит в порядок и шкаф.

Одевается на пробежку. Покидает комнату.

В коридоре теряет равновесие — и его заносит. Он врезается в стену плечом и застывает. Это не физическое. Голова не кружится. В порядке зрение. Он замирает, пытаясь определить в себе поломку, но, ничего не обнаружив, возобновляет шаг.

Цепляет с крючка в прихожей старую бейсболку, пытается пригладить ржавую проволоку волос, прежде чем надеть. Конечно, тщетно.

Устраивая козырек по центру, он заглядывает в зал.

Говорит бабушке:

— Привет.

— Доброе утро, — она улыбается и ставит чашку на стол, готовая подняться, но садится, когда видит, что он одетый. — Будешь завтракать?

— Деда уже встал?

— Еще нет.

— Как думаешь, когда поедем?

— Так… наверное, часов в десять–одиннадцать? Тимофей-то проснется?

Стах пытается обработать вопрос. Нацепляет кривую усмешку. Спрашивает:

— А куда он денется? Останется?..

Стах приваливается плечом к косяку. Смотрит бабушке в глаза. В непроницаемо темные глаза, как в кофе, запечатанное под стеклом. И через ее глаза — в свои — такие же. И в глаза матери — между ними. Он думал, что не сможет. Но он смотрит — и не прячет взгляда.

— Ты хотя бы спал?

— Как мертвый.

— А чего в очках?..

— Когда проснулся, оказалось, что живой — и в линзах.

— Закапал?..

— Да, — и не уточняет, что раствором.

— Вчера все позабывал… — сожалеет бабушка. — Ты сегодня-то в себе? Или опять в проектах?..

Стах усмехается — «в себе».

— Я — на пробежку.

— Я уже поняла…

Бабушка замирает, словно что-то все-таки заметила, но он уходит раньше, чем она решается задать вопрос.

IV

Стах тормозит на лестнице, когда спускается. Его затягивает во вчерашний, уже забытый им кошмар. Словно реальность двоится — и этот кошмар в нее лезет. Настойчиво, упрямо. Как будто серые пятна пыли просвечивают сквозь ступени — и ступени пытаются обвалиться под ногами, как будто бурые ожоги с облупившейся краской проявляются на стенах.

А потом он резко сжимается — словно от резкого звука — и слетает вниз. Успевает схватиться за перила. Дрожь проходится по ним до самого низа. И в ушах — звон.

Стах таращится перед собой — в недоумении — пытаясь восстановить пульс и хватая воздух ртом.

«Что ты делаешь?»

Все было в порядке…

«Что ты делаешь?» — повторяет Тим снова, и Стах замирает — лишь на секунду, и, хотя понимает вопрос, продолжает играть в эту тупую постановку — конца, который никак не может наступить.

«Что ты делаешь, Арис?..

Стах отпускает перила — и сидит оглушенный.

Тим берет корзинку за ручку и тянет на себя. Шепчет, надломив брови: «Ну что ты делаешь?..»

Стах заставляет себя встать и медленно спуститься вниз. Чтобы убедиться… что Питер не перестал существовать как место.

V

Питер встречает солнцем. Прохладным воздухом и ветром. Стах восстанавливает дыхание. Идет по улице медленнее, осторожнее обычного, смотрит себе под ноги, спрятав руки в карманах олимпийки.

Все вдруг кажется ему продолжением сна — и он просто ждет, когда очнется. Наблюдает за собой, держит себя в фокусе как главную угрозу. Вслушивается — с опаской. Ждет, когда засбоит.

Он идет. Просто чтобы не свихнуться.

Питер перестал — существовать. Но он еще не понимает, в каком смысле. Не замечая улиц, домов, прохожих, не замечая больше ничего, он просто идет.

VI

А потом Стах поднимает голову. Он поднимает голову, когда боль в колене больше невозможно игнорировать. И вот тогда он замечает — улицу, дома, прохожих — и вертится вокруг своей оси, и мир — кружится уже по-настоящему, и ему сдавливает легкие, и сдавливает виски.

Он не может вспомнить места. Не может понять, где он. Питер — чужой. Стах впервые в жизни чувствует себя здесь — туристом.

На самом деле это город, в который он приезжает летом, чтобы отдохнуть. Город, в котором он почти никогда не гулял один — и никогда далеко. Город, в котором он не рос. Город, который перестал быть символом обещания — обещания всего.

Он мечется. Бросается в сторону прохожих — и тормозит, словно в пути одергивая сам себя. Потому что они не скажут. Так, чтобы помогло, так, чтобы он нашел дорогу.

VII

Стах плутает в попытках — вернуться, в себя больше, чем домой, но улицы вдруг — лабиринт, полный тупиков, и пространство не работает, как нужно. Он хочет воскресить в памяти — как оно должно. Не получается.

Он никогда в жизни не терялся. Да еще и так…

Он идет через сквер. Ловит цветные пятна — краем глаза — двух детей. Они сидят на корточках.

Один ребенок, заозиравшись, пружинит с места и бежит к нему:

— Мальчик, мальчик!

Стах не понимает, что — к нему. Он — не видит.

— Мальчик! Там птичка упала!

Что?

Стах тормозит.

Разлепляет сухие обветренные губы:

— Что?..

— Птичка упала!

Его тянут за рукав.

«Ты правда веришь, что она уехала?»

Тим затихает, уходит в себя.

«Ну… Я был маленький. Мне потом часто снилось, что она просто улетела… Как птица».

— Нет.

Стах отступает на шаг. Словно его пытаются втянуть — в смерть.

— У нее нет крыла.

Стах не понимает. Стах ничего не понимает. Он ждет, когда проснется.

Он не просыпается.

«У меня какое-то время жил скворец… Я подобрал его, когда был маленький. Лет в десять, наверное?.. Он был без одного крыла. Как будто оторвали».

Тим…

— Ты можешь вылечить?

Стах не услышал, переспрашивает:

— Что?..

«Ну… Мы с папой его выходили, он потом прожил еще около года. Я как-то пришел домой, а он лежит на дне клетки… Мне показалось, что он умер от тоски…»

Стах тупо, без мысли пялится с высоты роста на дохлого голубя посреди сквера.

«Так и не понял, какая смерть хуже — там, на воле, или так… А еще — не было ли это ошибкой?.. спасти ее».

Стах думает — без цензуры. Но вслух говорит:

— Кранты.

— Так можешь?

— Что?..

— Да вылечить!

— Он мертвый…

Стах ждет, когда кошмар закончится, но ничего не кончается, и колено у него болит по-настоящему. И голубь — мертвый — настоящий. И эти дети — не плод воспаленного сознания. Но лучше бы… Лучше бы.

Мальчишка — тот, что поменьше, — смотрит на него, сидя на корточках у трупа птицы, смотрит снизу вверх большими голубыми глазами. И хочет знать:

— Так и чего с ним?.. Все?..

Абсурд. Охреневание. Трагикомедия.

Кранты.

VIII

Стах заносит — абсурд, охреневание, трагикомедию — в дом. Разувается, пытается снять бейсболку — и… ее нет. Он бестолково ощупывает голову.

— Сташа!.. — зовет бабушка, она спешит ему навстречу, у нее переволновавшийся вид. — Что случилось?..

— Ну и где пропадал, боец невидимого фронта? Мы уже не знали, что делать, на пробежку он ушел, — дедушка тоже на нервах. — Обед, ты знаешь?

Что?..

Стах слабо морщится и бредет в ванную.

У него руки в земле. Он трогал этими руками труп. Он думает, что заразится какой-нибудь херней и склеит ласты.

Он мылит кожу. Потом пытается очистить от серых разводов мыло. Потом опять — мылит кожу.

Тим заглядывает внутрь. Режет хриплым полушепотом:

— Арис?..

Почему их всех так много?..

Тим застывает какой-то перепуганный — в дверях. Стах поднимает на него короткий взгляд — в зеркало.

Нет. Не сейчас.

— Арис…

Стах поднимает руки, словно хочет закрыть ими уши. Просто тишину… Просто… подумать. Минуту. Он не понимает. Ни черта.

Тим дает ему минуту — пока он моет руки. И он моет. Снова и снова. Снова и снова.

Потом Стах опирается на раковину ладонями и осознает:

— Кепку потерял…

— Что?..

Хороший вопрос — «Что?».

Стах в Питере пятый день. Он похоронил ублюдскую птицу с незнакомыми детьми. Где были их родители? В десять часов утра?

Стах закручивает краны и пытается уйти — из ванной. Тим преграждает ему путь, мешает. Заглядывает в глаза — участливо. Глаза у него не синие, а серые, промозглые и темные, как Нева.

Стах смотрит в них, слабо хмурится. Он спрашивает отрешенно:

— Я прошел до конца Васильевского?

— Что?..

Тим застывает. Только эти глаза — цвета Невы — озадаченно мечутся. Ломаются черные, почти прямые брови. Тим размыкает губы.

Стах обходит его. Он не помнит, как там оказался. Тащится в комнату вслепую.

«Ты можешь вылечить?»

Стах выдвигает ящик в столе, извлекает на свет старый блокнот, шумно листает пожелтевшие страницы. Согнувшись, зарисовывает птицу — распятую, с раскинутым в сторону — одним крылом.

— Арис?..

Надо схематичнее. Стах сминает, выдирая лист. Комкает. Вместо рисунка почти чертит, почти ровно, резкими линиями — голую геометрию. Стах смерть — абстрактизирует. Переносит в фигуру и выносит из себя. Как ошибку. Сбой в системе. Как что-то, что поместится в идею.

— Арис?

Тим останавливает его руку. Холодные пальцы касаются щеки. Стах медленно выпрямляется, не глядя на него, подчиняясь — этим пальцам.

Тим шепчет:

— Ты чего?..

Пахнет севером. Не гарью и не копотью. И Стах отвлекается. Ему кажется, что отпускает… Это всего мгновенье. Он ловит Тима, делает шаг… в покой. Прижимается, уткнувшись носом в острое плечо, чтобы убедиться.

Тим — пахнет севером…

— Сташа?..

Бабушка стучит по косяку, застыв в проеме. И Стах замирает — уличенный. Она теряется.

Тим отпускает Стаха и, прижавшись к столу, сцепляет руки перед собой.

Питер — разбит вдребезги. Стах больше не вздрагивает, отступает, как в осколки. Режется босыми пятками — о собственные мысли.

Он спешно забирает блокнот, прячет стержень в нутре автоматического карандаша, идет быстрым шагом из комнаты, просто чтобы исчезнуть, не быть — здесь, проходит мимо бабушки.

Она тихо произносит ему в спину:

— Ты, наверное, голодный?..

Стах не знает. Ему надо… ему надо ее починить.

Почему — птица?.. Почему не дохлая собака? Почему не кошка? Почему они нашли именно птицу?..

И вдруг Стах замирает на месте.

«Они спросили: что за самолет?..»

.

.

Это уже случалось.

У него давно не было приступов… С тех пор, как появился Тим. Если не считать их расставания… Но тогда был не такой тяжелый. Этот — как первый.

Они с Тимом ничего не починили. Стах думал, что все решится, но они ничего не починили вчера. Наоборот.

Стах через это уже проходил. Должно быть проще. Спокойнее. Что-нибудь…

Ему не проще. И он позволяет, просит — остановить крушение, которое не прекращается — в его голове:

— Ба?..

— Ну что ты?.. Потерялся? Я все разогрела. Будешь кушать?

— Да…