I

Стах успокоенный. Тим знает, потому что прекратилась суета. Стах со всеми поел, помог убрать со стола, вымыл посуду.

Бабушка порадовалась:

— Вроде отошел?

Пригладила Стаху взъерошенные волосы. Он терпеливо вынес. Усмехнулся на дедушкины шутки:

— Решил все-таки почтить присутствием?

Похамил в ответ:

— Надо иногда спускаться к простым смертным.

Тим даже как-то переживает, что хватило его скромного монолога на крыльце. И внимательно всматривается в Стаха: пошел на поправку или ремиссия? Может, захочет поговорить?

Стах молчаливо берет свежий бинт раньше, чем вспоминает Тим.

А Тим сегодня думал об этом заранее. И предполагал, что сам справится с рукой, когда все уйдут с кухни. Один, без Стаха. И будет снова тоскливый вечер. А Стах заботится. Он почти не переставал, даже когда забывал обо всем остальном.

Стах забирается на чердак, усаживает Тима рядом на постели. Устраивается перед ним по-турецки, разворачивает бинт, освобождая руку. А бинт приклеился, присох — и неприятно тянет кожу…

Стах глубокомысленно изрекает:

— Блин.

Если дернуть, все опять покроется красным бисером, и Тим морщится…

Стах предлагает:

— Давай размочим? Только поджило.

— Поможет?..

Стах кивает.

Опять приходится спускаться — и обратно по крутой лестнице. Тиму не очень нравится лестница — и что приходится так далеко ходить в туалет или умыться. Он, конечно, не хочет привередничать, поэтому осторожно Стаху говорит:

— Не очень удобно, что у нас ничего нет… В смысле раковины с туалетом… Мы не мешаем, что таскаемся туда-сюда?

Стах основательно задумывается, как будто это не обычная мяукательная жалоба Тима, а серьезное предложение.

— Проводить коммуникации есть смысл, если мы надолго остаемся. А так мы здесь на месяц, а потом поедем… Мне в двадцатых числах надо сдавать вступительные…

— Я думал, ты забыл…

— Нет, — Стах усмехается, — отлыниваю. Матери тоже не звоню.

Тиму кажется, что это к лучшему. И он просит:

— Не обижайся. Прошлый раз было не очень. Будет еще хуже…

— Да. Перемирие не светит. Это проблема, потому что нужно из гимназии забрать документы. Не могу придумать, как теперь ее задобрить.

Они входят в ванную — и Стах включает воду. Тим подставляет запястье.

— Ты в прошлый раз вроде сказал, что папа отпустил… Может, сейчас отпустит тоже…

Стах криво улыбается:

— Только при условии, что мать не вынесла ему мозги насчет того, что я от рук отбился — и уехал к черту на куличики. А она вынесла. Она когда потом звонила дедушке, дедушка говорил: «Томочка, свежий воздух. Все в порядке с твоим сыном. Будет копать картошку, учить уроки, помогать с ремонтом». Она кричала: «Боже! Что же ты такое говоришь? Да как же он копать картошку? А ты! С больной спиной…»

Стах пародирует мать, уперев одну руку в бок, а другую приложив к щеке в форме телефона. Получается уморительно. Тим смеется.

Потом ласково улыбается.

И говорит:

— Я соскучился очень…

Стах прыскает.

— Да? Я по этому не скучал…

— По тебе.

Стах замолкает уличенный. И сдувается. Следит, как потихоньку с руки Тима слезает бинт — и как вьется тонкая полупрозрачная ленточка крови. Вздыхает.

Тим извиняется:

— По тебе скучать проще, чем по мне…

— Нет. Я просто не привык так говорить… и жалко твою руку. Ты иногда дурак. Хуже, чем я.

С этим не поспоришь.

— Ты терпеливей папы…

— Он на тебя ругается?

— Нет… Ты уже спрашивал…

Тим осекается, когда осознает, что это обычное дело для Стаха. Чуть что — и на него сразу ругаются.

Тим пытается смягчить:

— Он просто… часто говорит, что тяжело. Со мной.

Стах усмехается:

— Со мной не легче.

И кажется, что это извинения — за паршивое начало лета. Тим знает, что тоже был не подарок. Вот и получилось…

Стах снимает мокрый бинт, отставший от руки Тима. И Тим ловит его пальцы.

— Извини за то, что я сказал в музее…

Стах показательно задумывается.

— Насчет пингвинов? Нет, не извиню. Моя жизнь больше не будет прежней.

— Ну Арис…

Тим выходит за Стахом, погасив свет в ванной. Стах заглядывает в кухню, выбрасывает мокрый бинт. Позволяет Тиму поймать себя за руку. Так они выходят в сени и добираются до лестницы.

Возле лестницы Тим говорит:

— Я сказал, что думал, будет проще… Если я влюблюсь.

— А я сказал, что это кранты. Полезай.

— Нет, Арис, стой…

Тим удерживает Стаха.

— Ты делаешь мою жизнь лучше. И меня.

Стах отворачивается и усмехается:

— День признаний?

— Не отталкивай.

— Не задевай.

Тим тянет уголок губ.

— Почему?

— Мне скоро не поможет даже кардиолог. Полезай давай, размурчался.

Тим полезает. Раз такое дело. Сминает губы, чтобы не улыбаться. Потом плюхается на постель довольный. Еще к Тиму приходит Стах — чтобы лечить. Тим жмурится.

— Ты потом полежишь со мной?

— Только схожу в душ.

— Мне тоже надо…

Стах усмехается. И выдает:

— Сейчас предложишь вместе?

— Ты согласишься?

— Я не настолько отошел.

Тим расплывается и говорит тише:

— Просто помыться…

— Ты там будешь голый. Нет.

— Ты предлагаешь в душ одетым?

— Ничего не предлагаю…

Тим улыбается и ставит жирную увесистую точку:

— Покраснел…

Удар засчитан, и Стах говорит:

— Один — один.

Тим растекается довольный, но вдруг осознает:

— Блин, Арис… Надо идти до того, как ты завяжешь руку…

— Обмотаешь целлофановым пакетом… Делов-то.

— Нет, ни за что…

Стах вздыхает и перестает мазать Тиму руку.

— Тогда иди первый. Раскапризничался. Замяукал. Началось.

Тим смотрит на Стаха: это он обиделся или шутит? Стах щурит на Тима темные карие глаза. Тим расслабляется, улыбается и чмокает Стаха в губы.

— Я быстро.

— Да ты сейчас будешь только собираться минут десять…

Тим смотрит на Стаха и представляет, как тот получает по наглой морде ментальным хвостом.

Стах говорит:

— Как друг. Ты обещал.

Тим расплывается, что Стах все понял, и целует его еще раз. Но, как только хочет отстраниться, замечает, что Стах опустил взгляд на губы и завис.

— Хочешь немножко? Как тебе нравится…

Стах думает. Потом отбивается:

— Нет. Пожалуй, сегодня я все-таки в ванную схожу без тебя.

Тим сминает губы.

— Это всего лишь поцелуй…

— Мне оскорбиться? — вместо «Хочешь сказать, у тебя не встанет?».

Тим закрывается рукой. Потом уточняет:

— Все, больше не целуемся?

— Ага, так ты и согласился.

Тим тяжело вздыхает. Потом отвечает с глубочайшей тоской:

— Буду скучать…

Стах закатывает глаза — и хватается за сердце. Падает. Тим нависает сверху и крадет еще один короткий поцелуй.

— Пользуешься моим слабым здоровьем и безмерной щедростью…

— Это не безмерная…

— Не клянчи. Ты воспитанный кот.

Тим не уверен:

— Да?

— Да.

— Жаль, — вздыхает Тим.

Стах смеется, запрокинув голову, и закрывает лицо руками.

— Кранты.

II

Когда Тим исчезает, Стах лежит без мысли. Уставший и тихий. А еще действительно успокоенный. Тим как будто вскрыл нарыв. Сначала стало нестерпимо больно, а потом полегче. Стах не очень понимает, что такого Тим сказал и сделал. Может, нашел какие-то слова. Может, подгадал момент.

Обсуждать случившееся Стах не хочет. Он вообще надеется, что все пройдет само.

Тем более Тим… возвращает пространство, которое занял. Не в плане пространства физического, а в плане психологического. Больше не давит. Перестал обижаться и плакать. Бросил разговоры про отъезд. Стах может дышать.

Зато в физическом пространстве Тим везде… Лежат повсюду вещи. На стуле, у постели. Еще бардак в шкафу, где Тим перевернул все, когда собирался в ванную. Стоит коробка с бумажками. А рядом, на полу, одинокий, завалившийся набок журавлик.

И еще штора повешена бестолково…

Стах думает: это по-человечески. Когда вот так, а не стерильно и правильно.

И больше не сопротивляется мысли, что Тим свой, что с ним отношения и общая комната. Может, это стадия принятия. И Стах преодолел какую-нибудь «депрессию». Стах, вообще-то, в нее не верит. Он бы смягчил до «упадка» и «кризиса». Но «кризис» у него стойко ассоциируется с экономикой.

Стах придумывает словосочетание «Временная Яма» и сокращает ее до «ВЯ», чтобы она совсем уменьшилась и потеряла статус.

III

Уже в полудреме Стах чувствует, что прогибается матрац и нависает Тим. Терпко и магически пахнет северным лесом. И еще мятой. Тим гладит Стаха по волосам.

Стах лениво раскрывает глаза.

— Будешь спать?..

— Нет, схожу…

Стах садится в постели и вспоминает, что еще нужно обработать Тиму руку.

— Ничего, я сам…

— А узелок?..

Тим тянет уголок губ:

— Может подождать тебя…

Стах усмехается. И соглашается. И почему-то приятно, что его будет ждать какой-то узелок на бинте.

IV

Стах затягивает белые узелковые ушки и укладывается рядом. Тим прячется под плед в рыжем приглушенном свете, почти по самые глаза. Глаза сверкают бликами — и хранят в себе парочку окон, разбросанных по комнате. Хранят, как параллельные миры.

Тим продолжает мурчать:

— Очень люблю тебя.

Стах усмехается:

— Тебе тоже спокойной ночи.

Тим ловит Стаха за руку и закрывает глаза. Стах сжимает худенькие пальцы. Потом Тим двигается ближе, чтобы нос к носу. Стаху смешно вот так лежать, и он хочет пошутить. Но затем видит, какой счастливый Тим.

Стах ловит короткое замыкание, зависает и ломается.

Отпускает Тима. Но только для того, чтобы убрать ему со лба волосы. Зимой они были совсем короткие и упругие, а сейчас отросли и смягчились. И челка скоро коснется угольной брови…

Тим говорит:

— Надо было подстричься перед отъездом…

— Жарко?

— Это тоже…

Стах представляет Тима стриженным под единичку, как в армию, и прыскает.

— Арис… — улыбается Тим. — Ты про меня сочиняешь гадости…

— Как ты отгадал?

Тим открывает глаза — и пронзает взглядом почти насквозь.

Стах спешит сказать:

— Так тоже ничего… Ну не тебе, а внешне…

Тим прячется под одеяло и фыркает:

— Дурак.

И Стах дурак. И еще хочет сочинить какую-то шутку, но Тим выныривает из-под одеяла, торопливо, пока Стах не опомнился, целует и лишает дара мысли.

Стах лежит обезоруженный, притихший, красный — под цвет пледа. Вздыхает. И даже не говорит: «Кранты».