I

Стах вспоминает, каким образом Тим повесил штору, когда ее сносит ветер — и она летит через полчердака, словно заколдованный ковер. Стах смотрит на Тима — выразительно. Тим вдруг закрывается руками и начинает смеяться. Стах бы не смеялся, но Тим — заразный не только как плакса.

— Блин, Котофей Алексеич.

Тим ложится на живот, смотрит на Стаха ласково, подперев рукой голову, и сознается бессовестно:

— Я еще подумал, когда вешал: лишь бы ты не заметил…

— Я заметил.

— Да, она назло…

— «Назло», — усмехается Стах. — Я заметил раньше, так и знай. Решил: Тиша бардак разводит в моей комнате, вещи разбрасывает, шторы как попало вешает…

Тим обижается и толкает Стаха. Тот ловит его руку и целует пальцы в шутку. Для контраста, что пальцы эти вредные, а Стах их вот целует. К Тиму должна была вернуться совесть, а он почему-то сразу плывет, как будто Стах это всерьез.

Стах наигранно недоволен:

— Началось…

Поднимается.

— Ну Арис… Хорошо лежали…

— Ага. И штора — за компанию.

— Ну пусть… Может, она устала…

Стах прыскает. Поднимает штору, бросает в Тима.

— Подержи, я ее по-человечески повешу.

II

Стах отправляется на поиски. На поиски бабушки, разумеется. Обходит дом по кругу — и застывает в непонятках: бабушки-то нет.

Стах тогда спешит на улицу, но тормозит на полпути: бабушка отдыхает на крыльце за книгой. Стах сразу к ней подсаживается за стол, напротив.

— Ба, а у нас есть прищепки на карниз?

Бабушка отрывается от чтения и смотрит на Стаха из-под очков.

— Прищепки?..

— Ну такие кольца… Мне надо штору закрепить, а то она по чердаку летает… Тиша из лучших пацифистских убеждений (ну и в основном из-за того, что это проще) просто ее через карниз перекинул. Она сразу возомнила, что свободна.

Бабушке забавно.

— Да, сегодня такой ветер… Я не знаю, есть ли у нас отдельно. Вообще, должны быть на карнизе вроде? Ты откуда брал его?

— Я, может, делал сам.

Бабушка озадачена. Стах, помедлив, хитро добавляет:

— Я не делал, но может.

Бабушка улыбается и качает головой.

— Сташа, найди тогда штору с люверсами в комоде в большой комнате, где ты полотенца брал.

Стах вздыхает и убирается восвояси. Другие шторы — они неправильного цвета. И к тому же Стах задумал повесить именно летающую штору, чтобы «по-человечески», а не по методу «И так сойдет».

Стах вздыхает и заходит в горенку, откуда стащил карниз. Ковыряется в старых вещах и мебели.

Никакие кольца с зажимами он не находит, зато находит тяжеленный чемоданчик, который на самом деле «патефон». Вернее, Стах думает, что нашел какое-то совсем ретро, а оно не такое уж и ретро, и вообще написано «электрофон». Проигрыватель, в общем. Но в остальном, конечно, все как полагается: совсем под старину, со слоем пыли и потрескавшейся сверху кожей.

Стах решает: это кайф. Надо срочно нести дедушке и проверять: оно рабочее? Если нет, придется починить.

Где-то, значит, сто процентов, еще должен быть винил.

Штора благополучно забывается, особенно когда Стах раскапывает коробку с пластинками. Сразу вспоминает Колю. Ну по правде говоря, больше — рассказ, в котором Коля свистнул раритетные пластинки. А если еще точней, то диалог… услышанный, когда Стах с Тимом сидели на полу чужой кухни.

«С ума сойти, как хочу с тобой целоваться…»

.

.

.

Ну это остановка.

Стах опускает голову. И криво улыбается. Тиму, который крутит ему пуговицы и жмется плечом. Почему-то больше грустно, чем радостно. Почему-то опять сквозит.

III

Тим скучает наверху. Вешает обратно штору, как раньше, и прикрывает окно. Возвращается на постель: лежать и наблюдать, как крохотные полуволшебные пылинки, застыв высоко в воздухе, отражают солнечный свет.

Через долгие минут десять Тим слышит Стаха. Сначала появляется коробка. Потом еще одна. Потом забирается Стах.

— Зацени, что я нашел.

Стах несет Тиму свои находки, расставляет рядом. Тим проводит по чемоданчику рукой, собирая слой серого пуха — поверх отпечатков Стаха.

— Это чего?

— Как граммофон, только без рупора и с вилкой. Еще пластинки есть. Пойдешь со мной в гараж? Проверим, работает или как.

Тим раскрывает проигрыватель и сразу ложится ближе, чтобы посмотреть, как ставить иглу.

— Не проверим здесь? Он вроде так включается, без хитростей…

Стах обычно с таким обращается к дедушке. Вот за шторами — к бабушке, а к дедушке — ковыряться в механизмах и заодно слушать всякие байки — про них и около того.

— Не хочешь? — спрашивает он у Тима.

Тим тянется за коробкой с пластинками без всякой задней мысли. Поднимает на Стаха вопросительный взгляд. И не понимает:

— М-м?

— Да я думал дедушке презентовать.

— А… Можем потом сходить…

Будет уже иначе… Ладно, Стах не против сначала поделиться с Тимом. Раз такое дело.

Тим перебирает советские пластинки. В основном Высоцкий. Еще есть детские сказки, сразу за ними — военная песня «Огонек». Большой разброс по датам и по жанрам. Тим, разулыбавшись, одну пластинку тащит. Показывает Стаху.

Стах даже не удивится, если Тим сейчас заявит, что любит Пугачеву. Но Тим спрашивает:

— У меня, знаешь, с чем ассоциируется?

— С чем?

— С «Ну погоди».

— Серьезно?

— Да, она пела: «А ты такой холодный, как айсберг в океане».

Стах хохочет. Это же про Тима. Стах помнит этот эпизод, отвлекается, показывает на Тима пальцем:

— Заяц.

Потом на себя:

— Волк.

Тим делает то же самое, но шепотом. И у него заяц — Стах.

Еще с таким взглядом…

— Тиша, ты портишь мое детство.

— Ну прости…

Стах пытается сказать серьезно:

— Ни за что.

Тим подпирает голову рукой, смотрит на Стаха темными синими глазами и говорит:

— Я хотел, чтобы заяц с волком подружились.

— Это русские Том и Джерри, им не суждено…

— «Русские Том и Джерри»… — Тим расплывается.

Стах показывает на Тима пальцем:

— Кот.

Тим отвечает:

— Лис.

Стах щурится на Тима обличительно. И ответственно заявляет:

— Ты портишь мне сценку. Тебе нужно было про меня ответить «Крыса».

Тим прыскает.

— Арис…

А потом тянется к Стаху и целует его в нос. Стах ловит Тима за голову и клацает зубами. Потом наблюдает, как тот послушно размыкает губы. Не к месту вспоминает, что все руки в пыли.

— Я испачкал тебе волосы.

Уже посеявший нить разговора Тим не понимает:

— Что?..

— Пыльный кот.

Тим грустит о Стахе, которому важны такие пустяки:

— Глупый лис.

Стах усмехается — и все-таки… Тима мягко целует. Довольный Тим перестает дышать — только трепыхаются ресницы.

Стах пытается сдержать смех. И удается… когда Тим выпрашивает шепотом:

— Можешь еще? Немножко.

Да, в присутствии дедушки так пластинки точно не послушаешь…

IV

Тим валяется в постели. Стах в основном на полу — наблюдая перевернутое лицо Тима.

Проигрыватель рабочий. И поставили они Высоцкого. Так и не разобрались, как найти нужную песню, и забили. Теперь лежат. Голова к голове.

Тим перебирает Стаху волосы.

— Там еще покоится пара альбомов… с фотографиями пионеров.

— Пионеров? — Тиму почему-то весело.

Стах улыбается, но спрашивает почти серьезно:

— Кто такое оставляет?

— Тот, кому не нужно…

— Не могу это представить. Мать все фотографии хранит, распределяет по альбомам, подписывает даты, даже день… — Стах усмехается.

— Да? Я бы посмотрел на тебя маленького…

Стах прыскает:

— Кранты. Чтобы полноценное знакомство с родаками?

— В смысле?

— В смысле по канонам. Я так представлял. Как в фильмах. Я привожу девушку. Краснею за свои детские фотки, а она думает: «И кого я выбрала?»…

— Я не думал… но было почти по канонам…

— Да? — Стах хохочет. — Ужин с допросом.

Тим загибает тонкий палец, улыбаясь. И Стах продолжает:

— Молчаливая угнетающая оценка отца.

Тим загибает второй. Потом поворачивает к Стаху голову и жжет хриплым полушепотом ухо:

— Поцелуй украдкой?

— Тиша…

Тим целует в щеку и говорит:

— Вот так…

Потом еще было за дверью. Но Стах Тиму не напоминает. Потому что… «с ума сойти, как хочется с ним целоваться». Стах тоже поворачивается к Тиму. Тим лежит по отношению к Стаху вниз головой, неудобно.

Тим шепчет — про маленького Стаха с фотографий:

— Нет, я бы правда посмотрел. Ты, наверное, был… такой… взъерошенный и с улыбкой от уха до уха.

Стах прыскает. И умоляет:

— Тиша… Я на всех фотках из детсада похож на злобного рыжего гоблина, который что-то задумал и теперь ухмыляется. Не хватает только скрипучего смеха за кадром.

Тим закрывается рукой и хохочет.

— Дурак.

А Стах, между прочим, не врет.

Тим шепчет:

— Теперь я еще больше хочу посмотреть…

Тим сегодня смешливый и довольный. Стах не помнит, когда он такой был. Чуть серьезнеет. И говорит:

— Тебе очень идет. Когда улыбаешься.

Тим смущается и сминает губы.

— Ты поэтому меня смешишь?

— Да, я прошарил. С первого дня еще.

Тим отворачивается и уставляется в потолок. Стаху нравится, когда он улыбается зубами и уголками глаз.

— Но грустный ты тоже ничего.

Любой.

Тим молчаливо светится.

— Веревочный котик Тиша…

— Был мышонок… — тихо поправляет Тим.

— Да, я помню, Пьеро. Но ты Котофей.

Стах представляет: если бы увидел Тима маленького, наверное, завис бы и сломался. Маленький Тим — тихий и ласковый. Хочется забрать, спрятать, никому не отдавать. Кормить арахисовой пастой. Завязывать ему шнурки, чтобы он долго с ними не сидел. Включать хорошие мультики, без одуванчиков и кузнечиков.

— У меня в детстве была такая челка…

Тим показывает ровную-ровную, до середины лба.

Стах улыбается:

— И брови домиком.

Он демонстративно изгибает брови — и Тим снова смеется.

Хорошо смеется…

Стах вздыхает. Потом, помедлив, гладит маленького Тима по голове, как будто он на самом деле маленький кот. Тим весь сворачивается клубком. Потом переползает к Стаху под бок. На ковер, конечно, но все равно почти на пол.

— Мурчать пришел?

И обниматься.

— Люблю тебя очень.

Стах вздыхает. Он попал.

И к вступительным не готовится. И проигрыватель никуда не понес… И штора висит бестолково.