I
Сумерки опускаются медленно — и словно от реки. Синеет воздух. Потрескивают ветви. Стах подбросил еще немного — и теперь огонь снова пытается поймать ветер за невидимые руки — и никак не удается.
— Нет, Арис, подожди… Дай мне…
— Да я почти.
Пробка скрипит — и чпокает. Стах отдает Тиму бутылку.
Между ними стоит пара тарелок — и обе на двоих. В одной — салат, в другой — горячее мясо. Тим наливает вино в стаканы. Тянет один Стаху, второй приподнимает и лукаво улыбается.
— За первый раз.
Стах бы закрыл глаза рукой и заржал, но рука у него испачкана маринадом и жиром из-за мяса.
Тим сминает губы: шалость удалась. Теперь он говорит:
— Я про вино…
— Да, за другой первый раз я бы пить не стал, — соглашается Стах.
Веселье кончается. Тим уставляется в стакан. Потом на Стаха. Тот вдыхает запах. На поверку все равно не виноград.
Тим пьет. Потом смотрит вниз, но больше — в себя.
— Можно спросить?
Стах подозревает, что у Тима за вопросы после шутки про первый раз. И умоляет:
— Я же еще не пьян…
Тим тянет уголок губ. И уточняет всерьез:
— Подождать?
— Хочешь оттянуть?
— Так будет легче?..
Легче что? Стах не понимает.
Говорит глуше:
— Ты явно нуждаешься в этом разговоре больше, чем я.
— А ты?
Стах усмехается:
— Я ведь не задаю тебе вопросов.
Тим замолкает.
Тост у него не удался. Шутка похерена. Стах еще и от интима не в восторге. Хотя насчет последнего можно было, между прочим, догадаться.
Тим говорит:
— Мне кажется, я все испортил. И до сих пор не знаю, что ты думаешь…
Стах на эту фигню решился и попросил, а Тим испортил? Интересно. Стах криво улыбается.
— Тиша, нас там было двое. И я не думаю об этом. Это — «легче».
— Ты так и не сказал мне… Было плохо?
Стах делает глоток. На вкус не очень. И заодно он вспоминает что-то, что Тим говорил ему после вечеринки:
— «Я не понял прикола»…
Оказалось так же противно и обыденно, как вино… Не то чтобы Стах питал какие-то особые надежды на постель, если честно. Он вообще это не представлял. Но все-таки было предположение, что все должно быть как-то… менее осознанно, более естественно. Ну и удовольствие. Разве не за этим люди сексом занимаются? С Тимом правда не то чтобы вышел секс. И в целом оказалось так же тяжело, как и наедине с собой. Те же отвлекающие мысли, та же неспособность отключиться. Раздражение.
Стах вдруг вспоминает, как разревелся в коридоре со словами: «Я вообще не хочу. Не важно, ты или не ты».
И следом — обрывок Тимовых слов: «Мы не выбираем, когда взрослеть…»
Стах всматривается в вино, словно в кривое темное зеркало. С осознанием, что выбрал.
— Ты не отвечаешь… — говорит Тим тихо.
Стах усмехается. Это не было плохо. С физической точки зрения… Лучше, чем себе. Стах кончил от руки. Рука, конечно, была чужая, но все равно прогресс.
— А какого ответа ты ждешь?
Тим замолкает. Как будто не знает сам.
Стах берет куриную ножку и пробует. Мясо сочное и нежное, даже если с паленой корочкой. И точно лучше, чем вино. Стах ест какое-то время сам, пока не замечает, что Тим сник и не участвует. Стах чуть толкает его тыльной стороной ладони и тянет ему кусочек мяса.
Тим размыкает губы. Но останавливает руку Стаха своей. Обхватывает пальцами его кисть. И уставляется в глаза.
— Что у тебя за взгляд? — усмехается Стах. — Заболел? Умираю?
— Нет, ты просто… словно ничего…
— Тиша, уже столько времени прошло. Мне и раньше как-то особенно «чего» не было, а теперь и подавно. Будешь курицу?
Тим вздыхает. Грустно пялится на дурака. Дурак честен и все еще пытается накормить. Тим обхватывает губами мясо.
Прожевав и распробовав, он удивляется, что:
— Вкусно…
— И даже нормально прожарилось, — Стах тоже не ожидал. — Зазна́юсь. Когда вернемся, скажу бабушке, что я преисполнился кулинарной мудрости. Будешь еще?
Тим кивает, но не берет, и Стах тянет в улыбке губы.
— Покормить или ты сам?
Тим всматривается в него какое-то время почти что со скорбью. Стах понимает, что у Тима опять несчастье, но у него самого — вообще нет. Он выбирает для Тима хороший кусок.
— Хочешь грудку? Или ты любишь косточки и хрящики?
Тим морщится:
— Нет, это точно не люблю…
Стах тянет ему одно мясо. Правда, оно немного черное с двух сторон.
Тим вздыхает:
— Я не буду сверху, ничего?
— Ты просто ешь, ладно? Не важно как.
Тим соглашается. И на мясо, и на молчание. Но периодически расчесывает руку — из-за укуса комара.
— Не чешись, уже почти до крови. Что ты вечно калечишься?
Тим слабо морщится:
— Хочу это прижечь.
— Терпи. Пройдет, если не трогать.
Тим смотрит на припухшее и покрасневшее место укуса. И спрашивает:
— Ты со всем так справляешься? «Пройдет, если не трогать»?
Стах прыскает: он просто сказал про укус. И упрашивает тоном не искать подтекста:
— Тиша…
II
Тим подливает Стаху вино. Пить это не хочется. Лучше бы чай. Или даже воду.
— Смотрю, у тебя на сегодня миссия…
— Ты не расслабляешься… Ищу варианты.
— Я никогда не был такой расслабленный: я с матерью знаешь сколько уже не общался? Я по-своему самоуверился и отнимаю кепки. Просто ты не замечаешь.
Тим улыбается. И даже немного оттаивает. Потом тянется к Стаху…
Стах пялится на его губы — с влажным дрожащим блеском от костра. И задумчиво говорит:
— Поцелуи со вкусом курицы… Ну нет.
Тим бессильно опускает голову.
— Арис…
III
— Как вы сегодня походили? С бабушкой. По-моему, тебе было не очень. Я подхожу, а у тебя такое лицо, как будто: «Мне всучили не мороженое, а бомбу, и осталось тридцать секунд до взрыва. Арис», — последнее Стах выдыхает с наигранным ужасом.
Тим качает Стаха в сторону.
— Дурак…
Потом серьезнеет, потому что, видимо, в каждой шутке…
— Я просто… — начинает Тим — и подвисает. — Было тяжело. Общаться… Может, дело во мне.
Стах пытается понять, о чем он, примеряя на себя:
— Как будто она все знает?
— Или видит… Мне кажется, что она поймет… Все время жду, когда меня прогонят в шею.
Стах не ждет такого. От бабушки с дедушкой. Но дома — да. Как ни странно, даже от матери. Он не уверен, что она совсем откажется. Может, не от него. А от той части внутри него, которая испытывает чувства. Мать попытается сыграть в хирурга. Вырезать все лишнее. Словно опухоль. И либо у нее не выйдет, потому что «лишнее» снова пустит метастазы, либо она примет за опухоль жизненно важные органы — и Стах сгорит без адекватной медпомощи. Под домашним арестом.
— Я поэтому и говорю… не приставать. Это не чтобы задеть.
— Я знаю. Просто… а зачем зовешь их? С нами…
Стах вздыхает. Потом усмехается.
— Они семья? — не понимает он.
Тим вообще как-то… еще со знакомства с матерью. Стах улаживает. Сглаживает все конфликты и углы. Чтобы запустить пушистого мягкого Тима — в дом. Показать с самых лучших сторон. Чтобы Тима погладили — и он весь размурчался, собрав десять очаровательных баллов из десяти. И Тим сначала вроде как прекрасней некуда. Но проходит время — и он прогибается под рукой. Выпускает когти, шипит. То не так, это не эдак.
Начинает разделять. Стаха на части. С установкой «Мы или они».
«Я иду один».
Стах закрывает глаза и пьет.
— Это не мы или они, — говорит он и себе, и Тиму. — Это и ты, и они. Я не могу отказаться от родных просто потому, что у нас с тобой типа любовь.
— «Типа»?
— Ну а как? — Стах усмехается. — Ты не согласен? Давай женимся?
— Арис… — просит Тим — и тяжело вздыхает, и гнет брови. — Зачем тебе общественное одобрение?.. Ты даже почета не понимаешь…
Это не про общественное одобрение. Это про социальные нормы. Про возможность — или невозможность — сказать. И не скрываться. Не то чтобы Стах хотел трезвонить направо и налево. Стах вообще довольно молчалив, когда дело касается личного. Тим — личное. Стах не любит на публику нежничать. Пусть это останется за дверью. Проблема вообще не в том, с ними или нет. Любовь — «типа» или нет.
Проблема в том, что у Тима все сводится к одному. Она есть. И любить его надо. И за закрытой дверью, и публично. А когда не получается — сразу драма. С бабушкой и дедушкой не получается. Даже про себя. И надо контролировать каждый жест. Дело не в них. Дело в том, что Тиму некомфортно, вот и все. Дело в том, что Тим хочет быть «парой» больше, чем вместе в целом.
— И я не прошу от них отказаться…
— В общем, конечно, нет, — усмехается Стах. — Только в моментах… Сократим встречи, пойдем одни…
— Что плохого в том, что одни?..
— Ничего.
Тим всматривается в Стаха, как будто он дурак — и не понимает очевидных вещей. И Стах хочет его задеть — только из-за того, что он считает себя правым:
— Ты как-то сказал «Мы очень разные». Знаешь, в чем сильней всего? Ты мне нужен как часть семьи, но ты хочешь быть частью меня. И даже не самой большой.
Тим поджимает губы. Отворачивается. Долго сидит и смотрит на огонь. Потом тихо спрашивает:
— А что насчет моей семьи?
.
.
Стах замолкает. С ментальной оплеухой. Первая его мысль — оборонительно-язвительная: «А она у тебя есть, эта семья?» Вторая не лучше: «Когда ты приехал, ты даже не позвонил отцу. С тех пор вы говорили?»
Третья — старая: «Я увезу его в Питер. Мы не вернемся». Ну а четвертая — не мысль… а воспоминание. Как Тим жался к папе. И ждал, что тот поддержит, заглядывая в глаза.
Очень давно, перед педсоветом…
Как сегодня — что поддержит Стах. Когда Тим собирался покупать вино.
И если бы Стах остановил его, и если бы папа заступился и сказал: «Мы не пойдем», он бы и правда не пошел…
Стах не спрашивает Тима, когда решает сам.
Он спускает на траву тарелки, чтобы не мешали пересесть ближе. Обнимает Тима так, чтобы не перепачкать пальцами. Тим согласно и послушно затихает, почти завалившись набок.
— Ладно, я не прав.
Тим просит:
— Не «типа».
— Да.
IV
Тим пригрелся под боком. И сидит с закрытыми глазами и стаканчиком в руках. Стах разглядывает его худенькие пальцы, вспоминая, как они складывают журавликов и самолеты из бумаги, и слабо усмехается.
Тим в журавликах. И цветах… И Стах приходит. С букетом.
«Он знает. Что Тимми гей…»
Стах не понимает, что у Тима внутри его маленькой разъединенной семьи. Иногда пытается представить, и каждый раз не получается.
— Как он узнал? Твой отец.
— Обо мне?.. — Тим переспрашивает хрипло и задумчиво. И говорит уже негромко, потому что загустели сумерки — и такая обстановка, что не хочется повышать голос. — Ну… я еще был ребенком. И очень обижался, что мне нравится мальчик, а я ему — нет… И как-то папа догадался, в каком смысле «нравится»… Он еще спрашивал потом про девочек. В разное время. Пока не понял, что ничего не изменится…
— Так просто?..
— У него было время… Наверное. Принять.
— И у тебя, — усмехается Стах.
— Мне не пришлось… Не как тебе.
Стах уходит в себя. Всплывает что-то — неозвученное и полузабытое.
Света так много, что больно глазам. Стах щурится. Ему кажется, что на горизонте небо сливается с морем — или наоборот. Ветер сушит кожу. Стах облизывает губы — соленые на вкус.
Он снова поворачивает голову. Он снова смотрит — и не может перестать.
Мальчишка щурится, закрывается от солнца рукой.
Стах встречает взгляд его глаз — и прячет свой, ощутив озноб, хотя утро клонится к обеду, изнывая от жары.
— Мне кажется, я до сих пор не принял. До конца. В целом… Не тебя.
Стах усмехается и уточняет:
— Потому что ты, конечно, лучше всех.
Тим сразу прячет улыбку — и чуть не мурчит. Но потом серьезнеет, потому что, может, разговор — не в шутку.
— Я не знаю, как помочь… Я правда думал: станет легче, если переспим. Мне жаль, что тебе было неприятно. Я хотел, чтобы наоборот… Иногда… Арис, ты не представляешь, как же тянет тебя всего зацеловать… везде… но ты для этого слишком консервативный…
Стах чувствует запинку. Пульса.
Усмехается:
— Ты уже пьяный?
Бутылка наполовину полная. Или пустая.
— Наверное… Но я и трезвый так думаю.
— Только не говоришь…
— Мы вообще не очень говорим об этом. Если честно… я боюсь, что ты разозлишься… Когда озвучиваю свои шутки, словно хожу по минному полю…
Тим очень близок к правде. На самом деле он действительно… был крайне осторожен и не доводил до взрыва. Хотя мог бы. Стах усмехается:
— Тебя все время спасает только то, что у котов очень мягкие лапы…
Тим улыбается — и смеется. Роняет голову на Стаха.
— Пойдем поплаваем?
— Уже прохладно…
— Вода теплая.
— А ты и теплый, и горячий…
Стах не понимает:
— Это в разных смыслах?
— Горячий в разных смыслах…
— Тиша.
— Все, я чуть-чуть, — заверяет Тим — про свои шутки.
Тим точно пьян.
— Быстро тебя унесло, — усмехается Стах.
— Ну Арис…
Стах отлипает. Вернее, отлепляет Тима от себя. И поднимается.
— Ладно, подожду тебя в воде.