I

Стах жует бутерброды, потому что никто ему за это не предъявит, в гордом одиночестве, безтимовом, и честно пытается найти в уединении какой-то дзен. Ветер из открытого окна дышит жарким летом, а у Стаха пресная еда и настроение такое же.

Может, ему книгу взять?

Интересно, что сейчас читает Тим. Тим постоянно что-нибудь читает — и ничем не делится. Закончились записки… Стах бы хотел вернуть их, поместить домой. Можно на полях: книги свои. А можно, как и прежде, оставлять тетрадные листки закладкой. Тим прочитает книгу, поставит на полку, а Стах потом откроет и будет видеть его мысли…

В кухню заходит бабушка, и Стах поднимает на нее взгляд. Она садится рядом и улыбается.

— Как поплавал?

— Ничего.

— «Ничего»?

Стах усмехается. А что сказать?

Он опускает голову. Делится чем-то неважным:

— Хотел вернуть кепку. Не вышло.

— Кепку?

— Да, я говорил на днях. Как-то на нас ехал один шакал, потому что ему было тесно на дороге. Чтобы проучить шакала, я забрал у него кепку. Я бы потом вернул, но он гордо уехал — и почти в закат. Так что Тим решил отдать кепку его приятелю. Приятель сказал: «Мне не надо». И сегодня повторил всё то же самое, но уже мне. И предложил вернуть самостоятельно. Чтобы мир. Я в это не верю — в мир.

— Отчего? Попытка не пытка…

Стаху смешно. Не всегда.

Он замолкает и ждет. Вопроса. Насчет матери. Но бабушка мягко, как-то виновато улыбается. И спрашивает у Стаха о том, как он сбежал с утра, едва поздоровавшись:

— Скучно с нами стало?

Стаху не скучно с ними. Даже если бегает, даже если молчит почти все лето. Он не знает, как объяснить. Может, раньше было нечего скрывать… Стаху нравилось, что рядом с бабушкой и дедушкой иначе. А теперь, как дома, кажется: если поймают — не поймут.

Но есть кое-что еще: бабушка с дедушкой просят Стаха спуститься на землю и начать что-то решать. А Стаха воротит от одной мысли…

И он сознается:

— Я не хочу звонить ей.

Бабушка серьезнеет.

— Сташа, она твоя мама…

— Да. Была бы чья-то — стало бы намного проще, — усмехается он.

— Она переживает о тебе.

«Переживает» — мягко сказано. Нервничает, истерит, лишает всех покоя — точнее.

— Я знаю, что она мне скажет.

— Я понимаю, с Томой не всегда легко…

— Нет. Не понимаешь, — перебивает Стах. — Нелегко — всегда. Что бы я ни сделал. Что бы я ей ни сказал.

Стах еще хочет продолжить, что иногда он даже не так смотрит и, может, не так дышит. Матери виднее. Но он замолкает, толком не начав. Потому что он не злится, а всего лишь защищается. Из-за нее ему пусто.

— Сташа… я думаю, твое молчание сделает только хуже…

— А разговоры, считаешь, помогут?

Если бабушка действительно считает так, она плохо знает свою дочь. По крайней мере теперь, когда они почти не общаются. А Стах знает хорошо. Разговоры с матерью — это не математика. Тут ничего не просчитаешь, и правильных ответов нет. И чем взрослее Стах становится, тем ему сложнее ходить по минному полю, которое мать со всей любовью постоянно для него готовит.

— Тишиной ничего не решить, — говорит бабушка.

— Тебе надо с этим к Тиму. Он тоже любит по душам…

А Стах считает: это бесполезно. Особенно когда каждое сказанное слово будет в итоге использовано против него самого, в то время как он попытается пойти на уступки и договориться.

— Сташа… — произносит бабушка с сожалением. — Если ты действительно хочешь переехать к нам, поговори с ней.

— Так я точно никуда не перееду…

— Мы поможем. Но начать нужно тебе…

II

Ничего Стах не успевает — ни начать, ни продолжить. Ему хватает времени сказать «Привет». Потом мать достает пилу и прикладывает к его мозгу.

— Стах! Что же это ты такое делаешь? У тебя опять какие-то твои проекты? От которых ты не спишь, не ешь, ни с кем не говоришь, даже с родной матерью. Да какие! Стах, я все знаю. И я знала всегда: ничего хорошего не стоит ждать от вашего этого Соколова, и ведь такую подлость! учинил прямо у меня за спиной… Как тебе совести хватило столько времени хранить от меня все эти секреты? Ты совсем отбился от рук, а я говорила. Я говорила. Что Соколов тебе внушил?

— Мам.

— Ты не подходишь к телефону с самого приезда, ничего со мной не обсудил. Я почему-то только от твоих бабушки с дедушкой узнала, что ты поступать собрался. В Питере. И не в университет какой-нибудь — в лицей! И ты думаешь: я отпущу тебя? Еще и с таким отношением?

— Я так не думаю.

Поэтому и не звонил.

Стах сползает по стене и оседает на пол.

— И ради чего? Ради чего ты собрался бросить лучшую гимназию в городе, где все тебя знают, где висит твоя фотография на доске почета? Ради чего я столько лет налаживала отношения с родительским комитетом, с твоими учителями?

Да, особенно с учителями…

— Я поговорила с отцом.

Стах швыряет трубку и закрывается руками. Несколько секунд кровь стучит в ушах и легких. И он слышит только этот шум и звон.

Затем звук возвращается. Стах пытается дышать — и слышит, что выходит слишком шумно и неровно.

В кухне никого.

Он выдыхает усилием воли, опускает руки. Уставляется на телефон. С немым бессильем. И думает, надеется, что трубка вдребезги.

Она цела. И все еще звенит голосом матери: «Стах, что это за грохот?! Что там у тебя произошло?!»

Он поднимается с пола. Поднимает трубку. Говорит спокойно:

— Уронил телефон.

III

Стах выходит к бабушке: она решила подождать на крыльце. Он смотрит на нее, как на предательницу. Ничего не может с собой сделать. Разве она не знала? Каждый чертов раз, каждый год одно и то же. Он просил их с детства: «Я хочу остаться с вами. Пожалуйста, не отправляйте меня домой». И каждый чертов раз, каждый год они поступали с ним — так.

«Поговори с ней, Сташа. Мы поможем, если она даст добро».

Какое она даст добро?! От этой женщины нет никакого добра ни в каких смыслах вот уже пятнадцать лет.

— Не разрешила? — спрашивает бабушка с сочувствием.

И Стаха это бесит. Просто вымораживает.

— А ты как думала?

— Сташа, если бы ты не пропал…

— Ничего бы не изменилось.

— Она бы так не волновалась, мы бы объяснили… Вода камень точит.

Этот камень падает Стаху на голову кувалдой и ломает ему кости каждый гребаный звонок. Что может тут сточить вода? Какой, мать его, Ниагарский водопад должен обрушиться сверху? Прямо на Стаха, придавленного этим камнем. Чтобы захлебнулся, чтобы наверняка.

— Она бы нашла тысячу и одну причину.

— Ты бы нашел столько же аргументов…

— Что мне сделать? Мне встать на колени? Умолять вас?

— Сташа…

— Я прошу вас годами: я хочу остаться. Ты слышишь, что я говорю?

— Она твоя мама…

— И это худшее, что со мной случалось в жизни!

— Стах.

— Ты такая же. Ты никогда не слушаешь. Я не могу вернуться. Я не хочу возвращаться. Мне хреново там. Мне плохо. Сколько раз я должен повторить? У меня нет сил их видеть. У меня нет сил находиться в том доме. У меня нет сил. Ты слышишь? На все ее скандалы, на все ее претензии — нет сил.

Бабушка молчит. Тяжело молчит и тяжело смотрит. На Стаха, который повысил голос. И Стах точно знает, по одному ее взгляду, о чем она думает: сначала он накосячил, а теперь срывается на ней…

Стах говорит спокойнее и тише:

— Это на вашей совести. Сначала вы оставили ее. Потому что вам плевать.

Стах выходит в сени, хочет подняться на чердак — не может. Оседает в закрытом тесном помещении на лестнице.

Он в ярости. Его трясет. Он пытается унять дрожь в руках, сжимая их в замок перед собой. Низко опускает голову.

Со всеми криками — ее, непроходящими.

Он закрывает уши руками, трансформируя звук — в вакуум.

И через наступившую тишину почему-то начинает «слышать» дурацкую старую песню, совсем неподходящую по настроению, в духе какого-нибудь Тима с его грустными пингвинами и плаксивыми одуванчиками.

Тонкий голос растягивает слоги тихо и мягко:

«Мама — первое слово,

главное слово

в каждой судьбе…»

Стаха пробирает сдавленный хохот. И он не может перестать — смеяться.

«И ты думаешь: я отпущу тебя? Ты думаешь: я отпущу?!»