I
В комнате Стах видит поднос… И думает: наверное, Тим не позавтракает сам?.. Теперь. И еще кажется, Стаху кажется, что Тим какой-то вроде… болезненный и грустный.
Стах смотрит в сторону стола и… отодвигает самого себя. Как кого-то, кто еще немного подождет.
Он выносит на террасу поднос. Терраса закрытая, и лестница перед застекленной дверью утоплена прямо в фундамент. По бокам от ступеней — стенки этого фундамента, так что если сесть повыше, можно использовать пол как стол. Стах использует. Ставит завтрак.
Тим сидит, зажимая себе рот и нос рукой, пытается подавить всхлипы — и заходится целой серией маленьких вдохов.
Стах садится с ним, тянет ему чашку и просит:
— Ну хватит, Тиша. Успокойся.
Тим не может. Хотя чашку он берет. Видимо, чтобы показать, что готов на контакт. Попутно пытается вытереть нос, потому что с носа у него тоже течет. Ни с чашкой, ни с носом у него не ладится… Стах тяжело вздыхает.
Уходит за платком.
Заглядывает в кухню со словами:
— Ба, дашь платок?
— Платок?..
— Я опять довел Тима до слез.
— В каком плане?..
— Говорил же, слон в посудной лавке…
Бабушка беспокоится и вроде порывается — в зал, а потом замирает. Она, видимо, не взяла с собой никаких платков, когда переезжали.
— Может, салфетку?
— Может.
Бабушка достает пачку с салфетками, и Стах берет сразу несколько.
Она спрашивает:
— Сташа? — и заставляет его на секунду замереть.
Она смотрит на Стаха, подбирая слова. Смотрит довольно долго, и ему приходится додумать, уколоться.
«Ты вот так мальчика привез…»
Стах криво усмехается. Бабушка все еще молчит. А он наконец-то что-то ощущает. Раздражается. Сначала — из-за того, что не имеет права на свое личное пространство. А потом — из-за того, что Стах, вообще-то, собирался вместе с Тимом жить и здесь его устраивать. И если уж решил, будь добр и устраивай, а не спихивай его в чужие руки.
Стах ненавидит, когда его выдергивают — так. Ставят на место.
— Его тошнило. На днях. Я думала вызвать врача…
— В смысле тошнило?..
— Ходит неприкаянный… Волнуется, что с тобой что-то случилось. Ты бы взял его, может, в свой проект. Ну просто чтобы он хоть рядом сидел с тобой, даже если не помогает… Он все равно у тебя не очень разговорчивый, не думаю, что будет отвлекать тебя от твоих вселенских дум. А то он предоставлен сам себе…
Все раздражение оседает, как если бы не стучалось. Стах возвращается — к «должен» и «надо». Остывает.
— Ладно, понял…
II
Он выходит к Тиму и садится рядом. Отдает ему салфетки. Тим смотрит на них, потом на Стаха — влажными синими глазами.
Приходится объяснить:
— Вместо платка…
Тим зависает.
— А…
— …и «Б». Сидели на трубе. «А» — упала. «Б» пропала. Тиша снова на нуле.
Тим закрывается рукой, салфетками — всем, чем может.
— Дурак.
Потом он вытирает нос. Просто вытирает. Ерундой какой-то мается.
— Да посморкайся ты как человек.
— У меня и так вид непрезентабельный…
Стах оценивает.
Тим заплаканный и осунувшийся. Щеки пропали. А они всегда немного есть: у Тима в целом очень мягкое лицо и высокая скула — не острая, по-азиатски плавная. Стах касается костяшками, проводит вниз.
Тим поднимает взгляд. На ласку. С вопросом.
Стах грустно усмехается. Ну что?..
Тим осторожно ловит его руку, обхватывает пальцами ладонь. Стах сжимает в ответ. И Тим всматривается в него вопросительно.
— Арис…
— Что?..
Тим зависает. Он как будто ищет что-то в Стахе. Он как будто надеется это «что-то» разглядеть в его лице, в его глазах. Стах усмехается.
И вроде как пытается помочь — словами:
— Ну.
Со словами у Тима никогда не ладится. Он выдает несчастно:
— Я не понимаю…
— Что?..
Что он не понимает? Почему Стах возвращается к нему — и с завтраком? Зачем салфетки?
Или, может, он не понимает, почему Стах остается. Остается, когда ни на что нет сил, особенно на Тима. Не понимает, почему Стах рядом. Почему не злится и не обижается, как сам Тим. Ведь Стах вроде отдалился, вроде даже есть причина. А теперь он здесь, касается и шутит.
Стах опускает взгляд. Этот вопрос — сложнее остальных.
«Где же ты схоронил его, рыжик?»
У себя под кожей.
Стах уставляется на Тима — снизу вверх. Словно они поменялись ролями.
Тим все еще пытается с ним в разговоры, как умеет:
— Ты притворяешься?.. что все в порядке?
Стах усмехается — с досадой:
— Тиша… Я тебе говорил. Что никогда тебе не вру. Не притворяюсь тоже. Я с тобой — не притворяюсь.
Тим пытается — найти свою трагедию среди обломков:
— Ты вздрогнул, когда я… ну…
С этим Стах даже согласен:
— Да, это херня… Это я не контролирую.
— В смысле?..
— В одном единственном, в прямом. Что ты вечно умножаешь?
У Тима — сбой в системе. А Стах не объясняет. Потому что он не знает, что тут объяснять. Тим все еще не враг ему. И Стах не в гневе, не на панике. Пытается утрамбовать…
Не очень получается, если совсем уж откровенно. Но и не настолько плохо, как когда он сломал ногу.
Так что он переводит тему — и на Тима:
— Стоило отвлечься — ты устроил голодовку?
— Нет, я просто…
— Бабушка сказала, что тебя тошнило. Ты не ешь?
— Я уже в порядке… И это ты не ешь. Не спишь. Сутками что-то чертишь…
Претензии посыпались…
Стах говорит:
— Про сутки ты тут сам придумал…
Тим не ведется — на его попытки снизить градус драмы. Стах серьезнеет и вздыхает. Смотрит на их руки — сцепленные. И понимает, что просыпается какая-то тоска.
Тоску не звали. Стах отводит взгляд.
И все-таки пытается Тиму сказать, хоть что-нибудь:
— Это из-за птицы…
— Птицы?
Ну как такое объяснять?..
— Я перед отъездом видел.
— На пробежке?..
Стах усмехается:
— Представь. Ловят меня мальчишки, говорят: «Она упала». А я подхожу, — ему смешно, — и не знаю, как им заявить: «Она не упала, она как бы… дохлая?..»
— Что?..
Стах усмиряет свое чувство юмора: Тим не может оценить всей клоунады. Так что приходится нормально:
— Я ее похоронил. Неплохо? На пятый день в Питере.
Такой фигни со Стахом еще не случалось.
— Это тем утром?..
— Это когда я заблудился… В трех домах, как в трех соснах.
Тим сидит чуть слышно, смотрит — как Стах. А Стах — ничего. В целом.
Тим продолжает зачем-то шептаться:
— Ты тогда дошел до конца Васильевского?..
— Вроде того…
Они неловко смолкают. Тим сжимает в свободной руке салфетки. Потом тычется носом в Стаха — как будто извиняясь. И как будто за себя. Такого — колюще-режущего. Вызывающего всякие мурашки.
И пытается — поцарапать, вскрыть, извлечь наружу. Стах отодвигается.
— Ну котофей… Что ты пристал?
— Из меня очень хреновая поддержка…
— Да я вроде не прошу.
Стах слабо усмехается. Поддержка правда так себе. Тоска — от неба до земли. Хочешь — дыши ей, хочешь — в ней топись.
— Все говорят узнать про твой проект… Я попытался. До того, как ты ушел. Я не могу, как твоя бабушка… В смысле… может, она знает тебя лучше… Просто…
Тим осекается на своих сложностях.
А Стах отбивается словами, говорит — и невпопад, насчет «проекта», насчет птицы, когда Тим — насчет него:
— У нее было заломано крыло. Назад. Это как с твоим скворцом… Помнишь, я сказал? Было бы здорово ей сконструировать какой-нибудь протез… Так что я… отключился. Как с самолетами. Вроде того. Ну чтобы починить ее. Я в курсе, — Стах усмехается, — что она умерла — и не вернуть. Просто мне надо… закончить с ней. Я не знаю, как тебе об этом говорить, для меня это не кончается на могиле. Мне нужно вынести это во что-то. В какую-нибудь модель, так что…
Стах не представляет, как собирается продолжить этот глупый монолог, и чувствует, что логика отваливается к чертям собачьим, когда он решает облечь это в слова.
Но Тим кивает. Он уже успокоенный. Касается губами пальцев Стаха. И если бы не его взгляд — соленый и вникающий, Стаха бы перемкнуло…
— Хочешь, помогу?.. сделать ее модель… если ты не против…
.
.
А нет. Перемыкает.
Стах защищается усмешкой. И словами:
— Я, вообще-то, мучился с протезом… Не с моделью.
Тим слабо кивает:
— Хорошо… Может… — он зависает — и не навязывается. — Я просто подумал… если это помогает.
Это помогает. Стаху — помогает. И он наконец-то выходит — из своей ментальной комнаты, в которой заперся на неделю.
— У меня в одной из книг по аэродинамике нарисованы крылья птиц, но там не показано, как мышцы задают движение — и я не могу придумать, можно ли сделать так, чтобы протез двигался механически, а не с помощью какой-нибудь кибернетики и прочей фантастики. Ясное дело, когда рука, кисть, это сложно и нужно посылать импульсы — из мозга, для захвата, удержания и прочего… но если крыло, чисто теоретически можно обойтись. Еще я думал насчет материала. Ведь птицы очень легкие, и протез должен быть легкий, но еще прочный. Достаточно гибкий, достаточно жесткий. Что-то вроде пластмассы. В смысле — стержень пера. А перо — из материала вроде тента для палаток… Чтобы не промокало…
Стах затихает, когда замечает, как внимательно смотрит Тим. И напрягается, потому что вдруг вспоминает: Тим знает про птиц. Он сейчас скажет Стаху, насколько тот дурак…
Но Тим говорит:
— Перья лучше натуральные… А мышцы… я могу нарисовать. Только я думаю, что тебе нужно делать протез — для определенной птицы. Оно всегда по-разному повреждается… Вот у скворца не было почти крыла, ты никак не сделаешь… Но бывает, что нет части…
Стах смотрит на Тима. Тим запинается. Потом спрашивает тише:
— Нарисовать?..
Стах теряется, выпускает Тима, рассеянно поднимается, уходит в дом. Берет со стола блокнот с ручкой, берет с каким-то странным ощущением: тоска ушла, и что-то начало вставать на место.
Вернувшись на террасу, Стах все отдает Тиму.
Но, когда садится, чуть не опрокидывает поднос — одним движением руки… и вспоминает:
— А… Ты… Ты завтракаешь или как?
— Да, я… Хорошо.
Им обоим вдруг неловко так, как будто они не общались не неделю, а сто лет — и приходится отстраивать мост заново… Но этот мост не плохой, не хлипкий. Просто страшно ходить по самым первым балкам над рекой.