I
Стах придумывает, как и из чего сделать не протез, а «часть крыла». Смиряется, что если крыла нет совсем и даже не на что цеплять, не факт, что даже операция поможет. Ему кажется, что он перенимает Тимово смирение. Ему кажется, что он придумал бы какой-то выход, если бы пришлось. Но под конкретное повреждение и обсудив с хирургом все детали.
Теперь у него есть конструкция. И проволочный макет целой птицы — словно починенный, восстановленный, воспроизведенный, возвращенный к жизни корпус самолета.
Пока Тим сидел со Стахом, он навырезал много-много перьев для этого макета, посадил перья на клей — и так оставил.
Стах трогает эти перья — бумажные и шелестящие. Гладит птицу рукой с глупой мыслью «Хороший кот». Потом усмехается, что «кот».
Стах освежевывает графитовый стержень карандаша заточенным ножом, срезает с него дерево слой за слоем. Затем он измельчает стержень в порошок — и красит эти перья «сажей», словно акварелью.
На перьях остается металлический блеск — в свете Тимова ночника.
Стах, потянувшись, убирает со стола бардак, выносит мусор и заходит в комнату с ощущением, что незачем. Он застывает перед собственным столом и оглядывает результат рассеянно.
Все кончено.
И ему ровно. Не так, как раньше. Это больше не берег после схлынувшего цунами, но штиль.
II
Стах принимает душ — и вдруг слышит шум воды. Лучше, чем собственные мысли. Он возвращается из абстракций — в тело. Запрокидывает голову, забирая назад руками отяжелевшие волосы. Вода барабанит по лицу, туго сплетает между собой ресницы, запечатывает веки.
Потом все остается — здесь, а Тим идет по улице вдоль реки — и улыбается.
«Я люблю твое лицо».
«Что, даже веснушки?..»
«А ты любишь звезды на небе?»
«Ты это заранее придумал?..»
«Что?»
«Оперативно ответил…»
«А… Ну да…»
Стах усмехается и прячется — от воды, прижимаясь к кафелю рукой и лбом. Долго стоит так — не избавляясь от фантома, заглянувшего к нему.
Ведет пальцами по ленте памяти неосознанно — через фотографии — к Тиму, который любуется на «первую любовь», лежа на диване, в вещах Стаха.
«Может, не ехать?.. — спрашивает Стах. — Ну, за одеждой. Собрать посылкой. Чтобы ты не катался туда-сюда».
«Еще надо документы… и куда-то поступать. Я так это не хочу… Я оттягивал с девятого класса… Думал, будет еще год…»
«Ты собрался в техникум?..»
Стах возвращается на землю — и вдруг понимает, что нужно готовиться ко вступительным. И что придется объясняться перед матерью. После недель молчания, когда она — в истерике. Говорить ей: «Ты могла бы документы из гимназии забрать?»
Ужас — горячее, чем вода. И обжигает изнутри.
Стах просыпается. Включается. И снова ощущает тяжесть капель на плечах.
III
Стах выходит из ванной, промакивает полотенцем волосы. Он бредет через прихожую на кухню, из кухни — через небольшой коридор — в зал. Из зала — обратно в прихожую. Забавный крюк…
Стах делает его еще раз.
Пахнет деревом… Стах не замечал, как терпко, как ярко пахнет деревом.
Он впервые видит этот дом.
Он оставляет полотенце в ванной на батарее. Выбирается наружу — в теплые сени. Среди двух дверей находит одну — в горенку, захламленную старой мебелью. А за соседней стенкой обнаруживает небольшое кладовое помещение с коробками, инструментами, какими-то деревяшками — и там же — лестницу наверх.
Чердак.
Стах забирается по лестнице — и застывает. Потому что через полумрак, через пыльное пространство, заглянув прямо в окно, на него уставляется луна. Луна — на Стаха, Стах — на луну. Потом он — прячется, срывается на несколько ступеней и…
…Опускается перед Тимом на корточки, смотрит снизу вверх.
«Я принес тебе луну».
«Что?..»
«Она светится. Если выключить свет».
Стах пробивается к нему — через высоченные глыбы льда. К Тиму возвращается мимика. Может, потому, что эта боль — другого толка. И Стах хватает его за руку раньше, чем Тим начнет запираться, и просит:
«Ну все. Все, Тиша. Не будем ссориться. Не плачь».
IV
Стах заходит в комнату, залитую рыжими прямоугольниками, забирается на кровать, перегибается через Тима, проверяет, спит или не спит. Тим перекатывается к нему — как будто позвали. Стах ощущает тяжесть его тела — рядом, как что-то — тянущее к себе. Тим вглядывается в него сонными глазами.
Стах спрашивает:
— Разбудил?
— Нет… Я хотел… хотел тебя дождаться.
— Пойдешь со мной?
— Куда?
— Здесь есть чердак, ты видел?
Тим всматривается в Стаха долго и внимательно. А потом смаргивает сонливость. Он тянет уголок губ, ловит Стаха рукой, касается волос, но, опомнившись, руку роняет.
— Привет.
Тим подстреливает Стаха. Где-то глубоко внутри. Стах — смущенный растерявшийся мальчик. Он опускает взгляд.
— Привет…
V
Стах поднимается первым, садится там, на чердаке, на колени, и ждет с хитрой физиономией. Никак не может перестать улыбаться. Он хочет посмотреть, как Тим увидит луну, а луна увидит Тима. Тим поднимается — и видит Стаха.
— Окно, Тиша. Окно.
— Чего?..
Стах указывает себе за спину большим пальцем, обернувшись на окно — и проверяя, луна на месте или как.
Луна на месте.
Когда Стах поворачивается снова к Тиму — тот очарованный и притихший.
Стах расплывается в улыбке, ждет вежливо, когда Тим проникнется моментом, и тянет ему руку.
Чердак почти пустой, если не считать пары коробок и старого сундука-чемодана — просто какое-то пиратское сокровище… На полу лежит сантиметровый слой пыли, под потолком-треугольником — много паутины.
Пока Стах роется в коробках, Тим собирает с окна крылья бабочек и мотыльков. А с потолка срывает, словно яблоко, кое-что еще. Он опускается рядом со Стахом и кладет перед ним свои хрупкие находки. Странное «яблоко» интересует Стаха больше всего.
— Что это?
— Осиное гнездо, кажется…
— Такое маленькое?
Оно серое, тонкое и сухое.
Стах трогает и говорит:
— Похоже на бумагу.
— А тут чего?.. — Тим заглядывает в чемодан.
— Куча всяких книжек. Еще детские игрушки, тряпки…
— Тряпки?
— Ну, одежда.
Тим усаживается удобней. Они перебирают в свете луны старые вещи и книги. На ощупь все такое, словно уже покрылось песком времени.
Луна неторопливо, неохотно отлипает от окна, отдавая место слабым сумеркам.
— А здесь есть какой-то свет? — спрашивает Тим.
Стах поднимает голову — ищет взглядом провода.
— Да, вроде есть… Только я не знаю, найдем ли лампочку…
— Можно поискать в гостиной…
— Но после кухни. Иначе с голода сожру тебя.
Тим опускает голову.
— Дурак.
VI
За окном светлеет. На часах — полтретьего. Стах с Тимом, отряхнувшись и смыв с рук пыль, готовят горячие бутерброды.
Потом они уходят на крыльцо — слушать сверчков, нестройный лай собак и тишину. Они садятся на террасе. Открывают дверь, но оставляют тонкий тюль, чтобы не налетели комары. Не включают света.
Тим зябко ежится.
— Принести тебе плед?
Стах срывается с места раньше, чем слышит ответ. А потом, когда приходит, роняет плед Тиму на плечи и снова садится рядом. Тим замирает ненадолго, стягивая плед ниже, кутается, поднимает взгляд — на Стаха.
— Тебе не холодно?..
— Да нет, порядок.
Стах покрывается мурашками — и сам ловит себя на лжи. И усмехается, и убеждает:
— Серьезно.
Улыбка Тима становится слабее и грустней. Он говорит:
— Спасибо.
И не прижимается плечом.
VII
Потом пустеет тарелка с чашками. Стах прибирает, моет руки — и отчаливает на чердак. Тим вроде порывается за ним, но застывает на пороге, потому что не позвали.
В комнату он возвращается один.
Долго крутится в постели.
Потом он поднимается, отыскивает брелок — и забирает его с собой под одеяло.
Луна слабо загорается, осветив бликом только темные глаза. Но Тим быстро запирает свет за веками, а потом прячет его в ладони, сжав кулак.