«Мне казалось, что мы с ним — двое детей,
и никто не мешает гулять нам
по этому Раю печали».
А. Рембо в переводе M. Кудинова,
«Одно лето в аду»

I

В конце мая Стаха угораздило сказать Тиму: «Я тоже». Он выпалил быстрее, чем подумал, на эмоциях. А еще с перепугу, пока не прогнали в шею. Он теперь не знает, как держать ответ.

Он теперь не знает, как держаться.

На носу — отъезд, на душе — безумные от ужаса коты и истерически настроенные кошки, на часах — пять утра. Он пялится в потолок. Вот уже минут сорок. Предвкушает сборы, объяснения, прощания. Новую жизнь… Он пытается осознать, с чем расстается, — и не может.

II

Стах смотрит в зеркало с зудящим волнением, взъерошенный, как черт, не спавший ночь. Ему не верится, что получилось, что сегодня — последний учебный.

Тимов фантом улыбается, встает чуть позади, и в зеркале кажется, словно касается губами щеки. Стах прикрывает глаза, потому что знает, каково — когда касается.

Врывается мать. Разбивает Тима вдребезги. Стах вздрагивает, отступает, как в осколки. Режется босыми пятками — о собственные мысли.

— Аристаша, ты Лофицким позвонил? — мать, конечно, переживает и, конечно, чересчур. — Сказал, во сколько поезд? Номер вагона? Они точно тебя встретят?

Он почти не врет, что еще:

— Не успел…

— Как же так?.. — она чуть не теряет голос. — А когда же ты собираешься? Будешь тянуть до последнего? А они в курсе, что ты приезжаешь? Когда ты им в последний раз звонил?

Он и не помнит. Когда в последний раз. Ее рук дело…

И она уже сама сказала, что он едет. Когда бабушка с дедушкой звонили спросить еще неделю назад. Только трубку Стаху она не дала.

Он вздыхает. Вынимает зубную щетку изо рта.

— Я позвоню.

— Позвони. Они же не могут знать наверняка. А вдруг что-то случилось? Мало ли, не дай бог, заболел.

Она стучит по дереву и делает вид, что три раза плюет через плечо. Стах наблюдает за ней скептически: вроде взрослая женщина, вроде даже современно выглядит. Может, слишком современно — для квартиры, полной антиквариата…

— Я позвоню, — повторяет он. — Как приду из гимназии.

— Почему не сейчас?

— Шесть утра.

— Мама рано встает.

Ладно хоть в единственном числе — не Лофицкая…

— Я бы подольше поговорил с ней, знаешь…

Он не очень в курсе, о чем она должна — знать. О чем знать ей можно.

Мать переживает, сомневается, трет ладонью шею. Просит:

— Только не забудь.

Он кивает. Держит улыбку. Держит, как щит. И мать сдается, улыбается в ответ. Потом резко сникает, проводит по рыжей голове рукой:

— Аристаш, ну причешись. Ну что же ты как беспризорник?

— Я водой…

— Вода не возьмет…

— Да там ветер, бесполезно…

Мать вздыхает. Она собирается уложить ему волосы. Выходит за гелем.

Стах опирается на раковину руками. Спрашивает отражение, во что оно вляпалось.

Последний день. Ему нужно переждать последний день. И можно перестать себя держать под дулом пистолета.

Правда, с тех пор, как появился Тим, с ним вместе появился и вопрос: на что Стах пистолет меняет?..

III

Стах проходит в конец библиотеки и, забившись в угол, садится на пол вместо Тима. Смотрит на стеллажи. Провожает что-то неизъяснимое.

Ничего здесь не осталось, когда Тима исключили. И вроде хорошо, что исключили. Только без него совсем пусто.

Стах тащит с нижней полки книгу. Усмехается.

Он вкладывает записку для Софьи. Он не знает, сколько она еще здесь проработает, но собирается оставить ей в напоминание кое-что, что «было бы смешно, если бы не было так возмутительно».

Стах оставляет «Трех товарищей» среди учебников и поднимается.

IV

Слишком тихо кончается физика. Оценки за четверть нарисованы, задания до сентября получены. Может, Соколов подуспокоился после того, как решилось с Тимом. А может, наконец-то устал. Во второе Стах верит меньше.

Класс расходится. Стах — как обычно. Вроде надо попрощаться, если насовсем. Но в прощаньях он не мастер. Не знает, что сказать. Застывает у своей первой парты, держит на ней собранный рюкзак. Не решается.

Зато у Соколова дел по горло — и все схвачено.

— Твои старики почти в центре живут вроде?

— А что?..

— Вы у них гостить-то будете? Все лето?

Соколов перебирает папки, находит в стопках документов нужные. Тянет Стаху бумаги в файлике и начинает собираться. Между делом говорит:

— Не поздравляю — еще рано.

Стах пробегается по строкам, округляя глаза. Поднимает взгляд.

— Не понял.

Соколов — предатель. Стах смотрит на него, не мигая, и никак не может сомкнуть губы. Ему говорят: была причина. Адекватная. Была причина сутками сидеть над физикой. Стах не знает, как реагировать. Не реагирует.

Иногда ему хочется спросить, какого черта. А он не может. Вообще ничего не может. Словно отрубает ток.

Соколов хлопает его по плечу.

— Удачи на каникулах. Да и в целом тоже — удачи.

Стах говорит ему в спину:

— А вам не кажется, Андрей Васильевич, что питерский лицей как-то больше смахивает на стимул, чем двойка по физике за год?

Соколов оборачивается, оглядывает Стаха с ног до головы, а потом чуть улыбается.

— Выметайся, Лофицкий.

Стах выходит из кабинета и застывает. Соколов запирает, торопится. Стах не произносит ни «спасибо», ни «до свидания». Снова уставляется на документы.

Он оборачивается — на опустевший коридор.

— Андрей Васильевич!..

V

Вместо всех переживаний о поездке и признаниях Стах думает: «Вот скотина». Он идет по темным лестницам, стучится. Таскается по площадке, как загнанный в клетку, и собирается начать разговор со слов: «Нет, Тиша, представляешь?»

Но когда Тим открывает, все перестает иметь значение. Стах встает на месте. И они молча друг на друга пялятся.

Тим отпускает дверь. Она плавно отклоняется, оголяя коридор, разряжая пространство.

Гребаные ноги — ватные. Гребаное сердце — мчится без тормозов, спотыкается на несуществующих кочках.

Они не виделись с тех пор, как Тим сказал, что… Они не виделись, и Стах… Нет, он мог бы. Мог бы прийти. Но не приходил. Потому что он не знает, до сих пор не знает, как держать ответ.

Тим обращает внимание на дверь. Стах соображает, перехватывает, урезает вход в квартиру, чтобы едва можно было протиснуться, чтобы — без гостеприимства, как обычно, по-лаксински. Переступив порог, он не закрывает до конца и опирается на ручку.

Тим опирается на тишину. Она ему подчиняется. Она спрессовывает воздух.

Стах пытается пробиться со своим:

— Привет…

Тим просительно изгибает брови, как грустный маленький Пьеро. Стах чувствует неладное и первым сокращает расстояние — касаясь рукой его бока, сжимая пальцами футболку. Ткань скользит по коже Тима.

Стаху кажется, что он тоже скользит. Куда-нибудь в пропасть.

Тим делает шаг и склоняет к нему голову. Касается волос — рукой, носом — носа. Он дышит неровно и поверхностно, словно не хватает воздуха.

Кранты.

Хуже всего, что Стах тоже хочет. Тима целовать. С тех пор, как тот просил в последний раз, Стах не мог перестать думать о том, насколько тянет — Тима целовать.

Почти так же сильно, как броситься прочь.

Стах прикрывает глаза и спасается шепотом:

— Собрался?..

— У-у, — через паузу вместо тире.

— Чего ждешь?

— Когда вернешься. Ты не приходил…

— Заканчивал с делами.

И трусил. Но этого Стах, естественно, не добавляет.

Тим ведет вниз кончиком носа, делает щекотно и тревожно. Стах цокает, когда понимает, что уже не отвертеться. Подхватывает Тимов подбородок пальцами и чмокает в губы. Тим тянется, словно позвали, и пытается вовлечь в нормальный взрослый поцелуй.

Нашел — кого.

Стах подается назад. Он все еще держит Тима за бок — и сжимает пальцы. С опозданием осознавая, что причиняет боль. Всем, чем может.

Тим отступает. Тим режет без ножа своим простуженным шепотом:

— Я так соскучился…

Стах усмехается, сжимает челюсти. Он испытывает странную потребность — Тима затискать и загрызть. Он ждет, что пройдет. Но, не дождавшись, клацает зубами. Выглядит так же дико и тупо, как ощущается.

Тим вздрагивает. Стах прыскает.

Не смешно. Тим себе не изменяет, говорит:

— Дурак.

— Так что?.. со сборами?

Тим отстраняется. Смотрит на Стаха снизу вверх. Стах все еще не понимает, как это удается, если он выше. Тим канючит:

— Арис…

Стах серьезнеет. Спрашивает у него кивком.

— Оба билета на тебя…

— Ну да.

Тим ждет, когда до Стаха дойдет. До Стаха не доходит. И он еще пытается объяснить:

— Было бы странно приходить к тебе, когда мы в ссоре, и просить: «Можешь документы одолжить? Я сделаю тебе сюрприз».

— А теперь ты будешь ехать на двух полках…

— Что? Почему?..

— Мари сказала: не пустят на чужое место…

Стах вздыхает. Она опять. Она опять куда-то влезла.

Он отбивается:

— Проводники не люди, что ли? Не поймут?

Тим угнетенно стихает. Крутит часы вокруг запястья. Стах пытается всмотреться ему в глаза.

— Слушай, ну в крайнем случае… скажем, что я, — тут он пытается в высокопарный тон, — молод и неопытен… И весь из себя деловой и зеленый, хотел сделать подарок другу и не знал, что так нельзя…

Тим не улыбается. Стах добавляет спокойней:

— Нас пожурят, но пропустят.

Тим не уверен. План держится на соплях и сомнительных способностях Стаха в ораторское искусство.

— Котофей…

Тим грустит, произносит чуть слышно:

— Вот будет здорово остаться на перроне…

— Не останешься. Я не позволю.

Тим продолжает выкручивать ремешок и натирать кожу. Стах расцепляет его руки, удерживает худенькие пальцы. И чувствует, как изменилось… все.

— Давай так. Я улажу, а ты не будешь забивать себе голову. Согласен?

Тим поднимает взгляд. Не очень-то он соглашается.

— Вещи, Тиша. Что с вещами?

Тим пожимает плечами. У Стаха плохое предчувствие.

Ко всему прочему он вспоминает: открыта дверь. Он обзывает себя дураком — и почему-то Тимовым голосом, закрывает.

Возвращается к Тиму. Изучает его взглядом.

— Мы договорились.

— Я знаю. Просто…

Стах терпеливо ждет Тимовых сложностей.

— Что мне собирать? Мы надолго?..

— На лето точно.

— Что?..

Стаху не нравится, как Тим отреагировал. Он добавляет:

— На каникулы…

— А папа?..

— Будешь звонить ему.

— Я никогда не уезжал, а тут — на три месяца…

— В смысле — «никогда»?..

Тим смотрит на Стаха затравленно.

Тот вздыхает:

— Так, ладно…

Он снимает рюкзак, скидывает его на пол, тянет с себя ветровку.

— Давай решать проблемы по мере поступления. Вернемся к главному: что там с вещами?

Тим почему-то капризничает и молчит. Стах вешает куртку, снимает кроссовки. Выпрямляясь, между делом снова расцепляет беспокойные Тимовы руки.

— Посмотри на меня.

Тим поднимает взгляд.

— Ты едешь или нет?

Тим довел себя до состояния, когда скорее «или нет». Тянет:

— Ну…

— План простой — мой. У тебя нет планов. Ты не думаешь. Ты собираешь вещи. Потому что это входит в мой план.

Тим не уверен.

— Ты дал мне слово. И ты едешь. У тебя нет вариантов. Нет вариантов — нет проблем.

Стах проходит к Тиму в комнату, как к себе домой, и включает верхний свет. На полу — дорожная сумка. Шкаф — вещами наружу. Стах расслабляется и усмехается: попытки все-таки были.

Он оборачивается на Тима. Тот грустит — и не идет. Стах зовет его, еще не понимая — чем обернется, потому что Тим откликается — и хочет ближе. Он обвивает руками, тычется носом в волосы, как слепой котенок. Стах серьезнеет.

— Тиша…

Тим сжимает крепче. Замирает на чуть-чуть. Отпускает.

Стах опять Тима теряет. Проводит рукой по его футболке — и не ловит, может — утешает, может — уговаривает, может, отвечает, что тоже соскучился… Но совершенно точно ничего не чинит.

VI

Тим таскается туда-сюда, укладывает вещи в сумку на кровати, потом топчется у шкафа. Стах следит за процессом, оседлав стул. Крутит в руках маленький бумажный дом, склеенный для маленького бумажного журавлика.

Странно, неуместно и нелепо, но внутри — такое жжение, словно там свернулся горячий пушистый клубок. Иногда клубок тянется, царапая когтями, и укладывается опять.

Стах пытается отвлечься от внутренних катастроф, клубков и мыслей:

— Сегодня был последний урок физики…

Тим замирает только на секунду.

— Помнишь, Соколов мне выдал стопку заданий? Тебе тоже… У меня… это было типа конкурса. Я не знал. Вроде прошел первый тур в лицей… Ну, в лицей в Питере… Я не знаю, как все сложится, но подумал, что лучше сказать…

Тим застывает. Его не видно. Стах наблюдает, как белые угловатые пальцы сжимают дверцу темного шкафа.

Тим слишком долго молчит. Тишина густеет.

Потом он спрашивает:

— Не вернешься?..

Стах застывает. С пониманием.

Если Тим с ним не останется, у них будет одно лето. Только одно лето. Повисает пауза, когда оба — осознают, что за поездка…

Такой поездки Стах не хочет.

— Ты не думал, куда дальше? — он пытается — подогнать, пристыковать жизнь Тима под свою, к своей. — Может… не в гимназию, куда-нибудь в техникум…

Пальцы скользят по дверце вниз. Тим застывает и перестает собираться.

Стах откладывает дом, поднимается со стула. Он заглядывает за дверцу.

Тим стоит поникший и вертит часы. Говорит:

— Похоже на хорошую возможность…

Стах соглашается:

— Лучше, чем здесь. Хочешь — походим по дням открытых дверей, ты посмотришь?

— Что?..

И вдруг получается, что Стах уже о Тиме, а Тим все еще о Стахе, без себя:

— Я о лицее в Питере…

Стах защищается усмешкой. Он «обожает» эти ментальные пощечины.

— Просто подумай, ладно? Я когда решал, что дальше… Мы можем уехать. Насовсем…

— Ты решал? — Тим запускает в комнату вьюгу.

Стах чувствует, как она проникает под кожу и дерется с ним. Он сдает назад и усмехается:

— Вопрос на обсуждение.

— Нечего обсуждать…

— Что, не «похоже на хорошую возможность»?

— У меня там никого нет, Арис…

— У тебя есть я.

Разве — мало?

Тим грустно тянет уголок губ, словно — недостаточно.

— Ты можешь начать заново…

— Арис…

— Просто обдумай это, ладно?

Тим выстраивает баррикады. Он отрицательно качает головой, почти насмешливо. Он начинает Стаха раздражать.

— Что?

— Ничего…

— Тиша.

Тим отмалчивается. Стах терпеливо ждет, когда «ничего» вырастет во «все» — и начнется очередной акт трагикомедии.

Тим спрашивает:

— Я стал частью твоих «больших планов»?

Стах застывает. Дубль два. Она действительно влезла везде. Дурацкая Маришка. Он ей сказал, чтоб отвязалась. И он сказал о девушке. Маришка не поверила: «Влюбишься — твои планы пойдут по манде». Он ответил, что скорей — наоборот.

Он ответил, только… Тим… он как бы не «манда». А Стах как бы перегнул. Но правда в этом есть.

Он усмехается. Маришка подловила — и заочно. А может, Тим. Стах никогда не думал, насколько давно он подписал чистосердечное. Тим — «лучший друг», Тима надо спасать, Тима надо в Питер. Тима надо рядом.

Стах прячет руки в карманы брюк. Он бросает вызов — больше себе, чем Тиму, когда спрашивает:

— Что, Тиша? Это не то, что ты хотел?..

Тим оборачивается. Его задевает. Он активней всех тут воевал за отношения, порой — с самим собой больше, чем со Стахом.

— Но это ко мне прилагается. «Большие планы», рано или поздно — Питер, вздорный характер, тупые шутки…

Тим молчит несколько секунд. А потом он спрашивает, и голос у него — надломленный и слабый:

— Что насчет того, что прилагается ко мне?..

Стах не понимает, почему он должен отказаться от чего-то в Тиме после всего, что они разделили за этот год.

— Думаешь, я не понимаю?

Думает. Поднимает взгляд, изучает Стаха. А потом переступает порог собственной робости, делая шаг навстречу.

Переламывает пульс.

Забирает волосы назад, пропуская через пальцы обеих рук. Смотрит в глаза. Своими — невозможно синими. Может, ждет — еще одной панической атаки.

Стах ненавидит, сколько власти у Тима в этот момент…

Тим повторяет шепотом что-то, что уже кровоточит:

— Я люблю тебя.

Стах закрывает глаза. Шумит в ушах — кораблекрушение.

К Тиму прилагается слишком много… Стах все еще не осознает масштабы.

Тим знает. Он сожалеет, отпускает и отходит.

VII

Стах сидит пристыженный у Тима на кровати. Складывает самолет. И думает о близости. Как о чем-то досадном. Как о чем-то проблемном. Как о чем-то, что может разрушить все, что он выстроил.

Стах забывает, что следил за обстановкой. И опоминается позже, чем должен… Тим перестал активничать. Стах поднимает взгляд. Соображает, что случилось.

Он подрывается с места, выходит из комнаты — шариться в чужой кухне. Находит в ящике стола пакет. Приносит. Садится рядом на корточки, закидывает внутрь изумрудную форму первой гимназии.

Смотрит, как Тим себя чувствует.

Никак. Тим — никак.

— Тиш?..

Тим проводит по лицу рукой и кивает. Он в порядке. Или хочет, чтобы так было. А потом он заваливается боком на Стаха. Тот удерживает, закрывает ему теплой ладонью ухо. Тим обнимает эту ладонь — холодной рукой. И выдыхает. И шепчет:

— Столько раз представлял, каково это — когда все уже кончено…

Стах цокает, сдается, усаживается удобней и прижимает Тима к себе. Тим расслабляется и стихает.

Близость не всегда ужасна. Бывают моменты, когда… все, что работает, работает только потому, что она есть.

VIII

Стах в последний раз обводит взглядом комнату, заставленную самолетами. Прощается. Теперь они в «резерве» насовсем.

Если не вернется Тим, Стах не вернется тоже. А они останутся. Он их не заберет, как обещал. Все двадцать четыре. Не-летные птицы на не-взлетных полосах.

Стах собирается домой и вспоминает, что не сказал самого важного. Замирает в коридоре одетым.

Тим понимает по-своему: тянется. Стах останавливает его и чуть не шипит — не то чтобы от боли, скорее — от того, как все неловко получается.

— Ты сильно обидишься, если поедем на вокзал врозь?

Тим не понимает — и мечется взглядом по его лицу. А потом сникает и прячется за черными ресницами.

— Нет, я… Папа хотел… проводить меня… и Мари, наверное, тоже. Мы бы… поехали вместе. Если ты не можешь. Если ты не против…

— Я не против, только… — Стах спотыкается, чтобы подумать, как облегчить. Но такое не облегчить: — Я матери не сказал. Что ты поедешь…

Тим застывает. Плюс один к стрессу.

Но Стах не может помирить этих двоих.

Тим шепчет пришибленно:

— Она, наверное, закатит истерику…

— Даже если… все равно. Это все равно, Тиш. Это в последний раз. И к тому же, мало ли — почему ты едешь…

Тим не соглашается. Стоит притихший. Стах терпеть не может, что так сложно. Но это — все. На этом — все. Будет легче. В Питере будет легче.

Так он думает, а Тим молча выходит из коридора.

Стах запрокидывает голову и уставляется в потолок немигающим взглядом. Уже расстегивает молнию на куртке, но… Тим возвращается с билетом.

Билет один.

Логично. Если врозь.

Стах кивает. Застегивается обратно. Выходит за порог. Закрывает…

Открывает.

Ловит Тима. Крадет поцелуй. Прежде чем явится домой, где за такое его могут вздернуть.

Выходит с горящим лицом и горящим сердцем.

Возвращается.

— Давай уточним. Ты завтра точно едешь на вокзал?

Тим грустно улыбается.

Стах просит:

— Пообещай мне.

— Обещаю…

Стах всматривается в Тима еще несколько секунд. Всматривается с тревогой, словно пытается отыскать подтверждение.

Тим тянется навстречу, целует еще и шепчет:

— Я обещаю.

Стах прикрывает глаза и пытается понять, почему любовь похожа на миксер, запущенный внутрь. Она наматывает внутренности на себя и создает толпу маленьких смерчей. Это вообще бывает по-другому?..

Он почти смирился. Почти. Он не уверен, что привыкнет, но почти. И он снова касается губ Тима. Несколько раз. Выходит почти обреченно.

Потом Стах изучает Тима взглядом.

— Десять часов. Седьмой вагон.

— Арис…

— Чтобы я не сходил с ума.

— Я приду.

— Не опоздай.

Тим впервые за весь вечер улыбается по-настоящему и блестит обсидианом глаз в полумраке коридора. Стах находит, что искал, и кивает. Отпускает. И теперь действительно выходит.

IX

Стах замедляется на лестнице, оборачивается на улице. Смотрит на старую пятиэтажку, ищет нужное окно. Больше он не станет провожать Тима до дома и ходить тайком в гости. Остался позади побег с уроков, Новый год… тупое ноющее ожидание, когда могут открыть, а могут спустить с лестницы одним лишь тоном.

Стах все еще пытается осознать, с чем расстается, чтó закончилось. Он все еще не может. Словно уходит целая эпоха.

I

Стах возвращается домой. Смотрится в зеркало, пытаясь отыскать — следы, опознавательные знаки после поцелуев, как ожоги. Находит только свое лицо — худое, неспавшее, бледное, взгляд — ошалевший и блестящий.

Мать выходит из-за поворота, вытирая руки полотенцем. Стах отступает от зеркала и надевает улыбку.

— Аристаш, почему так поздно? Я звонила Антошиной маме: он пришел час назад… Сказал, что ты остался с Соколовым… Он опять тебе назадавал? Ты все, вам оценки проставили?

Стах не любит Антошу, но зарезервировал бы для него люксовое облако в раю за каждое придуманное оправдание и, что еще важнее, за каждое отведенное от Стаха подозрение.

II

Мать любуется пятерками. Стах любуется стрелкой часов. И еще попутно ковыряется в тарелке. Опять торопится — и глотает чаще, чем жует.

Мать отвлекается от дневника и замечает.

— Аристаша, что же ты такое делаешь? Я тебе говорю: ты желудок себе портишь. Считай до тридцати, если не можешь, как нормальный человек. Как маленький… маленький и дикий…

Стах так активно подавляет желание закатить глаза, что давится, кашляет и подтверждает ее худшие опасения.

III

Маришка влетает в полумрак тихой квартиры с вечерней прохладой, лопает сладкий жвачный пузырь и бросается обниматься. Тим удерживает ее и прикрывает глаза.

Она не спешит. Раскачивает Тима, словно на волнах. Он тянет уголок губ — и поддается. Она сжимает его крепче.

— Ну как ты, Тимми? Хоть сегодня приходил твой блудный питерский интеллигент?

Тим останавливает качание — и застывает. Маришка отстраняется и вглядывается в его лицо. Тим пытается отвернуться. Она ловит.

— Не пришел?..

Тим отвечает ей хрипло и тихо:

— Пришел…

— Вы поругались?

Тим мотает головой. Она знает, что нужна ему, и снова обнимает. Он утыкается носом в одежду, пропахшую табаком и дешевыми восточными духами, а после — затихает, словно на волнах.

IV

Стах ждет. А мать все не выходит — готовить, убираться… ссориться с родственниками. Чем она обычно занимается? Подальше от него…

Стаху хватит двух минут. Чтобы, как вор, стащить телефонную трубку и, как политический преступник, раскаявшись, сознаться в Тиме шепотом.

Но мать не дает двух минут. У Стаха целый арсенал фраз в голове, начиная с самой главной: «Ты не хочешь чем-нибудь заняться?» Она, конечно, хочет. Она уже пять раз проверила, все ли собрано в поездку, и перечисляет продукты в дорогу, словно Стах в поезде едет не сутки — всю неделю.

Потом она опоминается и восклицает:

— Аристаша, ты звонить-то собираешься?! Ты обещал, что вечером. Почему я должна напоминать тебе?

«Еще не вечер»?..

Стах не рискует. Особенно когда мать покидает комнату со словами:

— Я принесу телефон.

И она приносит.

А потом садится рядом, чтобы слушать. Нога на ногу. Сцепляет руки в замок на колене, смотрит выразительно.

Стах не знает, как прогнать ее, чтобы не вызвать подозрений. И не знает, как сказать при ней про Тима — и не остаться дома «навсегда».

Он набирает номер. Он вздыхает, слушая гудки. Подавляет тревогу.

Мозг вдруг подкидывает спасение. Стах спрашивает:

— Слушай, там в холодильнике вроде пирожные застывали… Ты не хочешь чаю?

— Ну договаривай — пойдем на кухню вместе.

Стах пытался…

Трубку берет бабушка.

— Алло-алло, — говорит она.

Перехватывает в горле. Настолько, что Стах не может выдать в ответ ни слова.

— Вас не слышно, говорите, алло.

Стах говорит. Не своим голосом…

— Ба…

— Сташа, ты?

А он опять — молчит.

— Аристаш, ну чего ты замер? Давай, — мать забирает трубку. — Мам, это я. Привет, ага. Он к вам второго числа приедет. Как обычно, в десять. У него седьмой вагон. Вы как, на машине? Я вам пошлю со Стахом подарки.

Стах заранее валится на кровать без сил. Он закрывает глаза рукой, утопив переносицу в сгибе локтя. Слушает, как мать, переживая, подрывается с места. Ее голос ходит по комнате — вперед-назад… вперед-назад… вперед-назад.

— Нет, Лева не поедет провожать. Говорит: Стах уже взрослый…

Да. Отец и мать отговаривал. Потом еще и Стах пытался — тщетно. Он мог бы и сам уехать, без надзора. И Тим бы не расстроился…

Тим…

Стах думает: может, сказать, что болит голова. Когда Тим появится на горизонте. Стах попросит мать сходить в аптеку, а сам разберется с билетами. Она, конечно, сходит. А Тим успеет сесть на поезд. И можно будет его спрятать. Стах просто выйдет на перрон — и никаких истерик.

Как же о Тиме сказать бабушке с дедушкой?..

Стах ждет, когда мать закончит нервничать и вернет ему трубку. Убирает руку от лица, уставляется в потолок. Никак не покидает плохое предчувствие. Теплый клубок, который периодически царапал у Тима, разросся внутри и бушует.

— А он забыл. Я говорю сегодня утром: «Ты звонил?» Он ответил: «Я вечером». Хотел что-то сказать, а в итоге — молчит… Да… Он всегда после звонков вам очень грустный, тяжело отходит. Да… Вы поймите тоже: у него учеба, некогда, такой тяжелый год, сколько этот Соколов ему задавал — он просто с утра до ночи сидел под самый конец года… Он еще тут… из дома бегал к мальчику… Это, конечно, наше личное, но мы намучились… Просто такой мальчик — из неблагополучной семьи. Чему он может Стаха хорошему научить?.. Понятное дело, что проблемы были… Он и сам-то проблемный. И худой, ничего не кушает. Я увидела — и говорю: «Надо в больницу». И Стах подсуетился, уговорил, на дневной стационар вроде как его определили. Мы пошли провожать, конечно, говорить с врачами. Потому что там один папа — и непонятно, где он и что. Приходит этот мальчик в последний момент утром, прямо перед тем, как нам идти, и говорит: «Я один». А мы уже собрались даже… Я ему: «Так не делается». Никакой ответственности, никаких обязательств перед другими…

Много она знает. О том, сколько взваливает на себя Тим.

— Мам, можно я поговорю?

Она прерывается и не понимает:

— А я что-то не так сказала, Аристаша, не права?

Стах не лезет в огонь.

— Я просто хочу с бабушкой поговорить…

— Так ты поедешь к ней, уже через два дня будешь в Питере — наговоритесь.

— Ты бы тоже съездила.

— Когда мне? У меня тут хозяйство, муж…

Квартира. Гражданский. Все ненастоящее, как — отговорки.

— Съездила бы дня на три…

— Аристаша, что же ты такое говоришь? Что там успеешь за три дня?

Мать отвлекается на трубку, слушает, кивает, тянет со словами:

— Бабушка что-то хочет сказать тебе.

Стах забирает телефон и повторяет:

— Ба…

— Сташа, милый, мы по тебе очень соскучились, ждем тебя в гости. Мы с тобой почти не говорили, для тебя будет сюрприз… Я пока… в целом не говорила, чтобы не случилось… недоразумений… Мы на месте обсудим, хорошо? Нам кажется, тебе понравится.

— Да, у меня так же… — он вздыхает. Соображает, как начать, но слова даются сложно — когда под дулом пистолета, и он начинает с того, кто держит на мушке: — Мама сидит рядом. Она, наверное, тоже скучает по вам… Слушает. Не хочет ставить чайник без меня… Пока не закончу.

Бабушка затихает на секунду. А потом спрашивает о чем-то, что ей кажется безопасной темой для разговора:

— А у тебя, значит, наконец-то появился друг?

Стах переворачивается на живот и ковыряет самолет на постельном белье.

— Он хороший. Просто независимый. Маме не понравился.

— «Независимый…» — не соглашается мать. — Где независимость, а где — хамство…

— Да, твоей маме сложно очень понравиться, она так тебя опекает…

— В общем, это важно… И еще я к вам не один. Тоже с сюрпризом… и новостями…

Мать не понимает:

— С какими?

Стах прикладывает палец к губам, мол, давай сохраним секрет, я потом расскажу. Он обещает сам себе, что подумает об этом позже, потому что допрос мать после разговора все равно устроит, как ни крутись…

Стах пытается уместить все важное побыстрее, чтобы не проскользнуло ничего лишнего:

— И я очень надеюсь, что вам с дедушкой… придется по душе. В итоге. А год действительно был тяжелый… Я расскажу. Когда приеду. Объясню. Ты дедушке передай, ладно? Все, что я сказал. Ты хорошо запомнила? Он, наверное, догадается, что за сюрприз. Он пусть не обижается, что мы не говорили. Мы потом поговорим. Когда приеду… А я с мамой пойду пить чай… Она сделала пирожные…

Бабушка вздыхает — и не спрашивает, когда Стах наконец-то признается матери, что сладкого не любит.

— Я передам, Сташа…

Стах кивает. Бабушка не подведет.

— Дедушка тебе передает привет…

— Да. Я ему тоже. Скажи еще, что все взаимосвязано. Он поймет. Будет смеяться. Когда увидимся. До встречи…

— До встречи, да… Сташа? — голос у бабушки встревоженный — из-за его сомнительных схем. — Седьмой вагон?

— Да.

Стах отключается и поднимает взгляд на мать. Он проверяет, поняла она или нет. Сумбурный вышел разговор…

— Ты им какой-то сюрприз приготовил? Ты не говорил…

— Так я теперь без самолетов. У меня… — Стах вздыхает, напоминая себе акробата без страховки под куполом цирка. — Это что-то вроде нового увлечения…

Отлично Стах Тима замаскировал, правда же?

— Дедушка поймет, о чем я. Когда приеду.

— Я все-таки не понимаю, Сташа… Ты чем-то начал заниматься?

Стах смотрит на свой стол в поисках подсказок, а там стоят дома — и маленькие птицы. И он вдруг размыкает губы, ловит озарение:

— Слушай, ма, архитектор — престижно?

— Что?..

— Архитектор. Если дома проектировать… Я в последнее время…

— Ты на архитектора хочешь?.. Давно?..

Секунды три. Не больше.

Мать оборачивается на его хлипкие дома и сомневается. И трет шею рукой.

— Это когда началось?.. На каникулах? Ты заболел еще… Все делал эти страшные здания… старые… Как твои самолеты: тоже все в трещинах были…

— Так они разбитые были… Я собирал. Восстанавливал.

— Я знаю, просто… А ты вот хочешь реставрировать или что? Реставраторы, наверное, немного получают…

— Нет, я проектировать хочу. Физика. Сопромат…

— Это Соколов тебя надоумил?..

Адреналин Стаха надоумил. Тимовы птицы и скворечники. Сотня склеенных домов — в тоске по нему.

И еще — дедушкин кабинет, увешанный часами с кукушками. Может, Стах с дедушкой Тиму сделают какой-нибудь «скворечник» с ненастоящей птицей. Стах улыбается этой мысли.

— Сташа… ну я даже не знаю… Ты бы с отцом поговорил…

Стах чуть не роняет улыбки. Но вовремя удерживает щит.

— Ну что, чаю?

Стах кивает, слезает с кровати и плетется в кухню, как на приговор.

К отцу.

У которого мать спрашивает:

— Лева, а ты знаешь, что Стах собрался на архитектора?

Ну чего ждать-то, правильно? Сразу сиганем с обрыва.

Стах торопится сказать, что:

— Я рассматриваю возможности.

— Ты хотел, чтобы военная кафедра и связано с вооруженными силами.

Отец хотел. Военную кафедру. Стах — проектировать. Мозг Стаха выдал расплывчатую «технику». Получились вооруженные силы. ЧП — чудеса перетолковки.

Отец буравит Стаха взглядом.

— Кто такие эти архитекторы? Будешь дворцы чиновникам отстраивать на деньги налогоплательщиков?

Боже упаси.

Все куда страшнее.

Просто живет неподалеку Тим. Любит птиц — и чтобы у птиц были домики. Все бы хорошо, но Стах — он ведь предатель и преступник — он любит Тима… Отстраивать дворцы Тиму хуже, чем чиновникам.

Пока отец не знает, Стах упрямо повторяет:

— Я рассматриваю возможности.

— Либо военная кафедра, либо армия. Возможности он рассматривает.

Стах проглатывает. Сначала это, потом — кусок противного пирожного. И улыбается матери. Потому что это — гребаный последний вечер. Он себе обещает.

V

Маришка приносит чашки для вина и нарезанный вафельный торт. Разливает. Тим сидит на кровати, обхватив руками колени. Она тянет ему чашку. Он не хочет.

— Ну-ка, ну-ка. Ты завтра уезжаешь, мы, может, больше не увидимся, уедешь — и забудешь…

Тим отрицательно мотает головой, ни с чем не соглашаясь, и упирается лбом в колени.

Она вздыхает, пьет сама. Садится к нему ближе, укладывает подбородок на его плечо и говорит тихонько:

— Тимми, давай начистоту. Скататься в Питер каждый день не предлагают. А тут зовет любимый человек. Ну дурак, ну шут, ну мальчик перепуганный. А ты не знал?

Тим ничего не отвечает. Маришка вздыхает.

— Котик, ну серьезно… Мы надеемся, что люди поменяются и сами все поймут… А они дураки. Мир полон дураков. В самых непоправимых мы влюбляемся. Ты ничего с этим не сделаешь. Придется быть умнее самому.

Он закрывает глаза — и погружается в себя.

Она его теряет. Она пытается его вызвать обратно чем-то насущным, бытовым, чем-то, что ему мешало и что надо было уладить:

— Вы не решили, что с билетами?

Тим отклоняется назад, прижимается к стене. Он отрицательно качает головой. Проводит рукой по лицу, закрываясь — от единственной, кто может его видеть. Говорит — без эмоции:

— Зато он решил. Что мы уедем насовсем и где-то как-то будем жить. Что он поступит в питерский лицей и останется. Что на вокзал поедем врозь. А потом сказал, что его проводит мама — и она не в курсе, что он там затеял… Она, Мари, погонит меня с палкой — до того, как проверят эти клятые билеты…

Маришка застывает. Это слишком много. Слишком много — и она не успевает отреагировать на что-то одно, как нужно — на другое. Только начинает о чем-то — и снова смыкает губы. Она пытается исправить, как умеет. Берет Тима за руку, пытается всучить ему чашку, чтобы выпил.

— Давай, котик, тебе надо.

Тим сопротивляется. Морщится, капризничает:

— Не хочу…

Она ждет, что Тим еще что-нибудь скажет. А потом осознает…

— Не поедешь?..

Тим неживой. Гипсовый слепок с человека. Маришка проводит пальцами по его щеке, как если бы вытирала слезы, но его лицо сухое. Сухое и холодное, обескровленное и на ощупь — как обтесанный фарфор. Только глаза живые — с потопленной в их синеве истерикой, покрасневшие. Он крутит ремешок — с усилием, до побелевших пальцев.

— Есть какой-то смысл? — спрашивает он — и, кажется, не о поездке, обо всем.

— Может, вы потом, ну, после учебы… может, не сразу… Если не узнаешь, как с ним, ты жалеть не будешь? Ну, конечно, как вернешься, поболит, но и сейчас болит… так что какая разница? Раньше или позже?

Тим не выглядит так, словно разделяет ее мнение. Это она бы все бросила. Если бы влюбилась. Если бы так сильно. Он не может.

— Думаешь, он будет бегать?

— Думаю, мы лето проведем в аду: мои кошмары против его панических атак. Чьи монстры победят?..

— Ты же говорил, когда вы вместе спали в Новый год, ничего не снилось…

— Это было один раз…

Любовь Тима не греет и не лечит. Он ее добился, добился через истерики и слезы, добился, зная, что в итоге ждет. Может, со слепой надеждой. Теперь он от надежды отрекается.

Он не вставал с постели последнюю неделю и травился ожиданием. Наверное, вспомнил — каково, когда нет Стаха. Может, он не хочет знать — каково, когда он есть. Весь полностью. Двадцать четыре часа в сутки.

Маришка сидит, глядя на Тима снизу вверх. Ждет, когда он ей расскажет обо всем, что нарывает, но он держит при себе. И, кажется, что он — за дамбу. А там, внутри него, какой-нибудь чертов шторм.

Она наклоняет чашку, уставляется на его отражение — выцветшее. Сожалеет:

— Иногда мне хочется залезть к тебе в голову, чтобы подсмотреть, что там творится. А иногда я думаю, что выдержать такое мне не по зубам…

VI

Серега встает в проходе и прижимается плечом к косяку. Стаху сначала кажется: вернулся в кухню отец. Он поднимает напряженный взгляд. И почти сразу расслабляется… Всего лишь брат.

— Ну че, зараза рыжая, сваливаешь отдыхать из этого дурдома?

— Сережа… — просит мать — о выражениях.

Стах усмехается:

— Завидуешь?

— Сташка, я прям чувствую: прощальный фонарь хочешь? Я устрою. Будешь освещать себе дорогу…

Стах подавляет хохот.

— Обойдусь.

Серега прячет усмешку, отлипает от косяка и выходит. Судя по всему, он на всю ночь… Походу, простился. Это нонсенс. Стах замирает. С чувством, что, может, с ним прощается даже не брат. Но мир вокруг.

VII

Алексей возвращается ближе к семи, стучится в комнату, заглядывает. Маришка подскакивает с кровати, подхватив с собой вино. И без задней мысли шепчет отцу друга:

— Алеша, добрый вечер! Не хотите за компанию? Тимми напереживался — спит. Мне больше не с кем о нем думать.

Он хохочет. С нее. Пожимает плечами.

Она резво убегает в кухню, прихватив с собой вино и чашки.

Алексей провожает ее взглядом. А потом смотрит на сына и теряет улыбку. Наблюдает несколько секунд заплаканное бледное лицо и закрывает за собой.

VIII

Стах почти привык засыпать со светом. Он снова не гасит настольной лампы в комнате. Он представляет, как ложится Тим, глядя на нагретый светом Ил. Он думает о том, как они станут засыпать — в одной квартире. Можно будет Тима держать за руку — до того, как он отключится. Только пугает мысль, что этого — недостаточно.

IX

Тим выбредает из комнаты, плетется на звук голосов, потирая глаз кулаком. На кухне — дымят двое. Один у подоконника, вторая — за столом.

— Тимми, ты проснулся? — улыбается Маришка. — Иди к нам.

Тим идет только к папе. Тот сразу тушит сигарету, чтобы закрыть форточку. Маришка тушит следом и усмиряет улыбку, наблюдая.

— Тиша, не ходил бы ты босиком, еще простудишься…

— Я пропустил, как ты вернулся…

— Ничего.

Тим обнимает папу, тычется в него носом. Тот прижимается сначала подбородком, а потом щекой — к темным волосам. Держит Тима рядом, сколько ему нужно. Тиму нужно долго: он не отлипает.

— Соскучился?

— Угу.

— Завтра поедем вместе на вокзал?

Тим затихает и не соглашается.

— Или не поедем? Твоя «Мари» сказала: ты не хочешь…

Тим не соглашается.

— Чего случилось-то, расскажешь?

Тим не рассказывает, отстраняется и замирает рядом. Крутит часы. На пол по белой коже сыпется засохшее красное…

— Тиша, ты чего опять наделал? — Алексей перехватывает его руку, задирает ремешок. — Марин, бинты мне принеси. И перекись.

— Чего-чего? — Маришка подрывается. — А что такое?

— В большой комнате. Увидишь: там сервант, в левом ящике…

Она выходит. Алексей вздыхает. Садится на стул. Тянет Тима ближе, расстегивает ремешок, кладет на стол часы, осматривает запястье — до крови стертое, лилово-синее.

— Что же ты делаешь с собой, ребенок?..

Надламывается линия угольных, почти прямых бровей. Тим сминает губы — и молчит.

Маришка приносит все, что нужно. Говорит:

— Я еще вату прихватила.

— Молодец. Спасибо.

Она смотрит, чего натворил Тим, и расстраивается.

— Тимми, это ты сам так сильно? Больно же…

Но, кажется, ему не больно. Потому что он не издает ни звука, когда папа отмывает запекшуюся кровь и перематывает ему руку. Только следит за его лицом, только убирает назад его седые, почти белые волосы и губами говорит «Прости меня». Неслышно.

Алексей наводит порядок на столе, игнорирует часы, словно их не существует в пространстве. Тим забирает их с собой и уносит в ванную.

Там он смывает кровь с потрепанного кожаного ремешка, пропитанного этой кровью. Там он всхлипывает, роняет часы в раковину и забивается в угол ванной, пытаясь заглушить запах железа — и прижимая к носу бинт, пропахший перекисью и лекарствами.

Маришка заходит, опускается к нему, сидит с ним около минуты и пытается утешить. Потом сама отмывает часы и возвращает их обратно, обматывая двойной ремешок вокруг бинта. Застегивает, поворачивает циферблатом вверх.

— Ой, Тимми, они встали… Это из-за воды?..

— Нет… Нет, они… — он перестает плакать, словно отключает чувство. — Они не ходят…

— Не ходят?..

Он не понимает — непрямой вопрос, застрявший в воздухе. Затягивает стеклом — его влажные синие глаза. Он вспоминает — что-то больное, неприятное, изумрудно-зеленое.

— Надо… Надо выбросить форму.

— Что?..

Тим пытается подняться. Только он, наверное, совсем без сил: его заносит. Маришка его ловит.

Он выпутывается из ее рук, встает и выходит.

Она спрашивает ему в затылок:

— Котик, а ты когда ел в последний раз?

Он замирает. Вполоборота. Сбитый с мысли. Смотрит на нее, словно не помнит, кто она такая. А потом возобновляет шаг.

X

Маришка идет рядом по холодной улице. За окном — сумерки, час ночи первого числа. Она кутается в кожаную курточку, а та совсем не согревает, и холод пробирает до костей.

Звонко цокают ее каблуки. Звук отлетает от стен многоэтажек — выжженных снаружи темнотой и наполненных внутренним светом.

Тим подходит к мусорному баку. Медлит. А потом отпускает пакет. Смотрит, как шмякнулся, и обнимает себя руками.

Он так долго стоит, что Маришка уводит его сама, а заодно — прижимается, чтобы не было зябко.

Тим, наверное, чувствует, что она дрожит. Он ищет ключи в кармане, достает их — с рыжим пушистым брелоком, снимает куртку, молча ей протягивает. Она спрашивает:

— Ты с ума сошел?

— Мне до дома ближе…

Ему и правда — метров десять.

Она застывает. Берет. Накидывает куртку на себя:

— Спасибо.

Она целует Тима в щеку. Стирает помаду большим пальцем. Смотрит на него грустно.

Тим спрашивает:

— Точно не останешься?..

— Я рано утром прибегу к тебе.

— Зачем?..

— Провожу на вокзал.

Тим опускает взгляд и принимается мучить запястье. Маришка перехватывает его руки. Держит несколько секунд. Снова целует в щеку.

— Не переживай, все будет хорошо.

Тим ей не очень верит. Прощается с ней — одними губами, без слов. Оборачивается с таким видом, словно что-то потерял. Смотрит на мусорные баки, пока не пронимает ветер — до того, что зуб на зуб уже не попадает… Он включает фонарик-брелок и прячется за дряхлой дверью в уставшей пятиэтажке.

I

Стах надел часы. Теперь он сверлит стрелку взглядом, стоя на перроне. Ветер — ледяной: июнь начинается ближе к нулю, совсем чуть-чуть перевалив за плюс температурой. Небо — холодное, как сталь.

Запах железной дороги вспарывает Стаху нутро волнением и предвкушением. Он снова смотрит на циферблат.

— Аристаш, ты ждешь кого-то? Может, уже в вагон?

Он уставляется рассеянно. Он не знает, как сказать ей, он не знает, что делать. Его хлипкий план трещит по швам. Он просил Тима — вовремя. Он снова обводит вокзал воспаленным взглядом — и смолкает.

Поезд отбудет в десять минут одиннадцатого.

— Аристаша, без пяти…

Он отдает билет на проверку. Заходит, отыскивает нужное купе. Бросает вещи на полку. Садится. Всматривается в окно, проверяя, не появился ли Тим.

Но Тима нет.

Тима. Нет.

Стах быстрым шагом покидает купе.

— Аристаш, да что же это такое?.. Ты куда собрался?

II

Стах был готов рвануть рано утром, после бессонной ночи. Он был собран уже в шесть. Он ждал, что его хватит безумие. На завтраке, в такси и на подходе к вокзалу. Он не помнит, чтобы так переживал за что-то. Ни разу в жизни.

Вдруг Тим заблудился? Перепутал время?..

Или еще хуже… передумал?

Стах крутится вокруг своей оси, осматриваясь. Чувствует, как начинает сходить с ума. И сводить с ума мать, которой большого повода, в общем-то, не надо…

— Аристаша!..

Она спускается на перрон.

Две минуты. Тим обещал быть вовремя.

Он не приходит.

Если как в прошлый раз, может, он явится в последний момент, чтобы сказать: «Я не поеду».

Или не явится вообще.

Три минуты.

Ветер режет глаза. Мутнеет пространство. Ноет колено.

Теплый клубок волнения давно превратился в колючего холодного ежа — и катается во внутренней истерике, разгоняя вокруг себя дюжину маленьких смерчей.

Голос разума твердит: «Держи лицо».

Но Стаху наплевать.

Если Тим не едет…

— Аристаш, да что же это?..

К черту Питер.

К черту Питер, если Стах останется без Тима. Он ждал последние месяцы — гребаный Питер из-за Тима. Он никогда так ничего не ждал.

Она не понимает.

Четыре. Просят выйти провожающих.

Еще шесть минут.

Шесть минут — на что?..

Мать ничего не добьется: Стах не слышит, что она говорит. Кровавый шум в ушах — и ничего больше. Стах собирается вернуться за вещами, как вдруг на него налетает Маришка. Она врезается в него и обнимает, а он пошатывается — и еле удерживает ее.

Простреливает ногу болью. Он шипит.

Она пугается и отстраняется.

— Рыжик, ты чего?..

Он стискивает зубы, он уже тянется к ноге, но замирает и просит ее почти беззвучно:

— Скажи мне, что он здесь…

— В другом вагоне…

Он прикрывает глаза и выталкивает воздух из легких. Оседает вниз и обхватывает пальцами колено.

— Аристаша…

Он поднимает голову и просит Маришку кивком.

«Проваливай».

Она замечает молодую женщину, слишком молодую для ее расшатанных нервов, выхватывает взглядом светлое лицо и рыжину волос, скрученных в тугой прическе. Тим не мог не сказать ей, какая она — мать Стаха. Маришка делает шаг назад.

— Я только поздоровалась… — говорит глухо. А потом желает: — Хорошей вам поездки.

— «Поздоровалась» она?! Что ты наделала?

Стах пытается:

— Не она…

— Я видела.

Стах смотрит на Маришку, та — на него. Они оба без слов просят друг у друга прощения. Потом она резко разворачивается и стучит каблуками, убегая в хвост поезда. Короткая юбка прыгает, неприлично оголяя ноги в сетке колготок.

Голос матери леденеет:

— Стах, откуда ты знаешь эту…

Плохо, что не Аристаша… Все остальное, включая время до отправки, — хорошо…

III

Стах сверлит стрелку часов взглядом. Документы проверили сорок минут назад. Тима нет.

Все утро нет Тима. Только острая его нехватка.

Надо было ехать с ним. Надо было придумать, как это сделать. И не пришлось бы теперь изводить себя.

Еще лезут всякие мысли… А что, если Тим попросил Маришку соврать? Чтобы Стах уехал. Тим много знает, больше прочих. Тим бы мог…

Стах сидит на нижней полке, вежливо предложенной ему соседями. В соседях у него добродушная старушка с любознательной внучкой.

Девочка пытается вовлечь Стаха в диалог. Стах тоже пытается вовлечься и дежурно ей улыбается. Когда он выпадает, она хлопает его по колену: «Послушай-послушай», — но его хватает лишь на несколько секунд. И то колено, по которому она хлопает, мелко дрожит. Нога поставлена на носок, в ней пульсирует боль.

Стах оглядывается на проход. Снова и снова. И ждет. Он не может не ждать.

И когда Тим все же появляется…

Стаху кажется, что поезд — съехал в невесомость.

Стах смотрит на Тима, проваливаясь в момент, в пропасть контакта между ними.

Тим.

С ошалевшим, перепуганным взглядом. Если бы Стах видел себя со стороны, он бы понял, что сам не лучше. Но вот Тим узнает, прикрывает глаза и успокоенно выдыхает. И вдруг он становится мягкий, как воск, оплавляется, теряя форму — и скользит вниз тяжелой каплей, к Стаху, снимая с плеча сумку.

— Арис… — зовет несчастно.

Внутри падает все, что поднимали в воздух внутренние смерчи. Еж выпускает миллиард иголок, раздирая все, что может разодрать, все, что до сих пор было целым…

Стах хватается за Тима рукой, не отдавая себе отчета в собственных действиях, — и не может ему предъявить. Он вообще ничего не может.

Тим соображает, что они не одни, оглядывается. Здоровается слабым кивком. Потом возвращается к Стаху. Тот в себя не приходит.

— Как?.. как попрощался с мамой?

Стах пытается вспомнить, как… Откапывает в памяти истерику о Маришке, новую волну вопросов, где он пропадал, на какую ходил вечеринку, и угрозы, что он сейчас никуда не поедет…

Он криво усмехается. Он говорит:

— Да как обычно…

Девочка тянется к Тиму через Стаха, спрашивает у него:

— Ты чего плишел? Ты с нами?

Тим переключается. Он замечает ее, ловит в фокус, заторможенно кивает, пытается ей улыбнуться.

— А я показываю моего единолога. Его зовут Оли, смотли.

Тим переключается и смотрит. Слишком ответственно. Тим говорит:

— Хороший…

Стах поднимается с чувством, что все-таки накроет. Он разрывает знакомство, разъединяет — этих двоих и выходит из купе.

IV

Стах облокачивается на поручень в коридоре. Пытается вытолкнуть с воздухом напряжение. Но оно упрямо застревает в районе солнечного сплетения и в горле.

Тим выходит за ним. Мнется потерянно на пороге купе, пока не разбирается, как прикрыть дверь.

Он встает рядом. Наблюдает Стаха. Касается закатанного рукава клетчатой рубашки. Стах смотрит на его худые пальцы. Они чуть сжимают ткань.

Стах цапает Тима за эти чертовы пальцы свободной рукой. До боли. И не отпускает.

Тим объясняет:

— Папа взял мне билет этим утром…

Стах держит Тима. Чтобы никуда не делся. Не сводит взгляда — с побелевших подушечек, с покрасневшей кожи. Облизывает пересохшие губы. Стах поднимает взгляд на Тима.

И говорит бесцветно, ставит его перед фактом:

— Я бы остался на перроне.

Тима не ударишь. Гнев нарастает, гнев трансформируется в досаду, гнев рискует обратиться в слезы и сопли. И Стах не может объяснить себе, какого хрена.

Тим замечает раньше, чем он успевает отвернуться.

— Арис…

Стах отпускает его руку и отдает ему команду:

— Уйди в купе. Сейчас.

Тим стоит и просит.

Постоянно что-то просят его бездонные глаза.

Стах цедит ему:

— Пошел.

Тим смотрит на него еще пару мгновений и отступает.

Стах сжимает пальцами переносицу. И снова ждет… в этот раз — когда утихнет буря.

V

Стучат колеса, мерно наматывая на себя километры, отдаляя Стаха от семьи, от холодной комнаты, лишенной полок с самолетами; от города, в котором стоят стенами сопки — куда ни поверни; от северного давящего неба…

Тим едет. Ему просто нужен был другой билет в другой вагон. Стах не додумался. Стах — дурак.

Но теперь Тим у него. Он забрал его от шакалов-одноклассников, от болтливой Маришки… Вырвал его с корнями из пустой тихой квартиры.

Стах поворачивает голову. Чтобы убедиться. Маленькая девочка угощает Тима конфетой. Он грустно улыбается ей. Он что-то говорит. Может быть, «спасибо».

Он здесь. Он рядом. Он больше никуда не денется. В ближайшее время у них будут только две полки — и дорога.

Тим перехватывает взгляд и размыкает губы.

Стах не знает, как отреагировать. Не хочет улыбаться. Этого не хватит. Это не сработает.

Девочка хлопает Тима по коленке маленькой ладошкой и вручает ему «Оли». Тим безнадежно тупит — и не понимает, чего делать.

Типичный Тим…

Стах усмехается. Выходит надломленно. Он дает себе еще минуту, отворачивается к окну.

За окном течет неприрученная природа… А в стекле застыло его отражение — болезненное, блеклое, чужое.

Но буря улеглась…

Стах прикрывает глаза. Их натирает, как песком, недосыпом. Он наконец-то выдыхает напряжение. Ему хочется рухнуть без сил. И поэтому он возвращается. Падает возле Тима. К Тиму. Стах бы уткнулся носом ему в плечо, если бы мог.

И сел бы поодаль, делая вид, что все равно, если бы — не мог.

Но что-то ломается в нем, потому что он все-таки, все-таки может. Хотя «нельзя» и «надо» все еще борются. «Надо» побеждает. Как голод, как жажда. Стах прижимается лбом. И застывает.

Тим касается рукой его волос.

Снова тянет пореветь. Тим — вредный, как большое количество всего хорошего, что в этой жизни есть.

Стах садится удобней и прикрывает глаза. Слушает стук колес, которые не могут обогнать его пульс, и думает о том, что можно. Этих людей он видит в первый и последний раз. Конечно, не повод обжиматься с Тимом, но, если подозрительно себя вести, кто и кому расскажет?..

Тим шепчет:

— Прости.

Стах бы сказал: «Заткнись», но Тиму такое не скажешь… Тиму после такого ничего не скажешь…

— Не выспался?

— Хреново выгляжу?

— Ну… — Тим чуть улыбается голосом. — Уставшим…

Стах бы лег… Но придется дожить до вечера. А потом он будет спать, как мертвый. Потому что все кончилось. Потому что завтра все наладится. Потому что сегодня все уляжется, утрамбуется, перестанет нарывать. Потому что рядом Тим. Потому что они в поезде.

Тим в поезде.

— Надо, наверное, постелить… — говорит он в такт мыслям.

И потому, что Тим к нему прислушивается, только к нему, лишив все остальное, всех остальных внимания, девочка стучит по его коленке. Хотя старушка пытается уговорить ее — оставить мальчишек. На внучку ничего не действует. Она Тиму вручает русалку, чтобы с ней поиграл.

Стах усмехается, отлипает от Тима: почти что оставляет его на детский произвол.

Тим зависает и думает. Что ему с русалкой делать. Приглаживает ей длинные светлые волосы. Потом спасается книгами:

— Кажется, она как в сказке Пушкина…

Тим неторопливо начитывает отрывок по памяти. Половину слов Стаху не слышно — с высоты роста. Но девочка затихает. Словно Тим ее околдовал. В нем правда что-то такое есть…

Гипнотическое.

А когда Тим близко — и читает… Стах бы тоже слушал. Даже немного колет, что Тим — не ему. Тима хочется схватить, утащить и спрятать там, где никто не достанет.

Стах, в общем-то, почти что сделал это. Осталось довезти в целости, сохранности и покое.

Завтра будет Питер. Завтра — другая жизнь.

I

Стах не успел забрать Тима от Маришки, как тот нашел себе подружку. Лене пять, она не выговаривает «р», но выговаривает Стаху, когда тот склоняется к Тиму — отвлечь.

— Мы иглаем, ты не виишь?

Стах зависает.

Что?

Старушка пытается:

— Лена, ну что ты в самом деле…

Стах щурится на Тима и хочет понять — как. Он всего лишь полки застилал и говорил с проводницей насчет билетов. Это не заняло столько времени, чтобы Тим завел себе очередную девочку с характером.

Стаху нельзя, но Тиму — можно. Он спрашивает Стаха шепотом:

— Ты чего?

— Будешь переодеваться?

Тим не понимает, смотрит на Стаха озадаченно. Стах проваливается в свинцово-синюю топь его глаз. Такое — не контрится: механизм падения запущен.

Лена хлопает Тима по коленке со словами, что он — волшебная русалка на цепи — и лошадь уже подана, и пора спасаться с дуба.

Стах отвисает.

Что?

Стах пытается удержать улыбку. Тим нигде не успевает и разрывается между ним и Леной.

— Ладно, я пойду переоденусь, а ты давай с дуба слезай…

Тим бы, может, возмутился, но, пока он соображает, Стах уже выходит.

II

Стах стоит у своей полки, к Тиму спиной, и складывает вещи. Тим цепляет его за одежду пальцами… Стах оборачивается, склоняется и подставляет ухо — лишь бы не подставиться полностью: можно угодить в топь Тимовых глаз.

Тим царапает голосом и вызывает мурашки.

— Во что мне переодеться?..

Тим спрашивает что-то бытовое, а перед глазами картинка, как он стоит перед шкафом в одной расстегнутой рубашке… Стах пытается выбраться из наваждения.

Спрашивает Тима, стараясь тоже вспомнить про него:

— А что ты дома носишь?..

Тим зависает и ломается.

Стах не ждет, отлипает от него и от греха подальше. Возвращается к рюкзаку, трогая — на автопилоте — обожженное шепотом ухо.

Тим снова тянет к себе.

— И где?..

— Можно в туалете.

— Где?..

Привычное для Стаха — для Тима чужое, непонятное, нелепое. Стах вспоминает, что Тим в поезде впервые. Он решает:

— Я тебя провожу.

Тим отпускает. В каком-то однобоком физическом плане.

Лена стучит по его коленке и требует внимания. Тим объясняет ей полушепотом, что ему нужно отойти.

— А ты сколо?

— Так наверное…

— Давай ты сколо.

— Постараюсь.

Насколько «скоро» Тим, становится понятно, когда он три часа ковыряется в сумке. Стах усмехается.

Он выводит Тима из купе. Не удается им пройти и двух шагов, Тим оборачивается. Он хочет знать, правильно ли выбрал направление. Стах ему кивает и улыбается на его беспомощность.

А Тим вдруг застывает посреди дороги. Стах почти в него врезается. Тим шепчет:

— Там не как между вагонами?..

— В плане?

— Я чуть не умер, пока шел к тебе…

Стах пытается представить… и осознает, почему так долго Тима ждал: тот в одиночестве, одолевая тамбуры и автосцепки, получал травматический опыт и тихо «чуть не умирал».

— Ей надо было мне сказать вагон, я бы тебя забрал.

Мимо проходит женщина, и они ненадолго замолкают. Тим провожает ее взглядом. Когда она скрывается из виду, он поворачивается, словно собрался — назад, и канючит:

— Тут все шатается… Это на сутки?..

— До утра…

— Боже, всю ночь…

Стах усмехается и уговаривает Тима:

— Только до утра.

Тим смотрит на Стаха снизу вверх и дует губы. Тот смеется. Сжимает пальцами его бок. Тим так послушно подается вперед, что становится не по себе.

Они стоят между дверями, одна из которых закрыта. В коридоре — никого. Стах осматривается на всякий случай. Кивает Тиму — на дорогу позади него.

Иди, Тим. Иди.

Тим удерживает его пальцы, словно хочет — за ручку. А отпустив, расстраивается совсем.

Он бредет по коридору, сбавив темп до черепашьего. Что-то случается там, в Тимовой голове. Поэтому он снова стопорит движение, плаксиво изгибает брови и шепчет обреченно:

— Арис, я ненавижу твой Питер…

Стах усмехается и подталкивает Тима вперед.

Тим Стаха должен раздражать. Хотя бы потому, что он делает все, что раздражает Стаха в принципе. Он плачется. Он тормозит. И отказывается быть самостоятельным.

А Стах… Ну, он, в общем, умиляется, что Тим:

— Каприза.

Тим по-особенному плачется и тормозит. Да и самостоятельности Стаху почти на целый седой волос хватило. Так что он не против. Он очень даже за. Когда Тим в нем нуждается.

III

Поезд набрал скорость. Приоткрыто окно. Тим заходит в туалет… Тим пугается шума и выходит.

Стах заталкивает его обратно.

— Котофей, не дрейфь.

— Здесь громко…

— Вперед.

Тим тянет Стаха за собой. Тот не тянется и хватается за ручку. Но между делом вспоминает, как Тима запирали в кладовке…

Предупреждает:

— Закрываю.

— Нет, я хочу с тобой…

— Тиша, это будет странно, ты как маленький…

— Арис…

— Давай сам. Я подожду тебя снаружи.

Тим страдает. Стах сжимает пальцы в кулак, мол, держись. Но Тим не очень держится.

Стах усмехается и отходит. Натыкается на случайного свидетеля этой неловкой сцены. Проскальзывает мимо и делает вид, что ничего не произошло, как будто что-то — произошло.

IV

Стах забирает Тима из туалета. Тот прижимает к себе вещи. Он такой пришибленный, как будто увидел Ктулху, когда смывал. Стах пытается сдержать смех.

— Тиша…

Тим не реагирует.

Стах плетется за ним, стараясь не наступить ему на пятки. Хочет Тима захватить. Или покусать.

Тим такой недоступный, что приходится покусать. За плечо. Несильно. Так, чтобы застыл.

Стах улыбается, наклоняет голову, проверяет слабую реакцию. Пялится на азиатски-мягкий Тимов нос в профиль. Небольшой, ровный, с округлым кончиком. Стаху очень нравится, какой у Тима нос. А еще Стаху вдруг кажется: этот нос еще немного его, как весь Тим. Это приятно.

— Будешь чаю? С шоколадом? Или пирожным?

Тим тянет уголок губ — и немного приходит в себя.

V

Половину дня — Тим за русалку по имени Ариэль. Стаха прогнала Лена, и он залез с книгой наверх. Он залез с книгой наверх, но в итоге только и делал, что наблюдал за Тимом: Ленина полка — напротив, но внизу.

У Стаха странное ощущение, будто что-то не так.

Тим вроде обычный… и забавный. Он, вообще-то, умный, но с Леной — у него не очень получается.

Она ему говорит:

— Тепель ты зовешь Оли.

— Ладно, — соглашается Тим. — Зову.

— Нет, тебе надо звать.

— Я зову.

— Нет, надо номально…

Тим ломается.

Лене приходится ему помогать:

— Ну вот как ты длуга зовешь…

— А, — Тим чинится. И пытается: — «Оли, помоги».

— Оли, — поправляет Лена.

— Оли… — повторяет Тим.

— Нет, Оли.

Тим поднимает взгляд на Лену и безжалостно виснет.

— Оли!.. — торопит Лена под тщетные попытки своей бабушки уговорить ее — потише. — Оли-Оли!

— А, — Тим чинится. — Через «р»?

— Да.

— Ладно…

— Зови.

— «Ори, помоги».

— Нет, ты же попал в беду. Надо номально звать. С чуйством.

Стах прыскает. Тим держится молодцом. Правда, когда он пытается с «чуйством», Стах начинает хохотать — и никак не может закончить.

Тиму не нравится, он Стаху напоминает:

— Ты вроде читал…

— Здесь интереснее. Такая драма…

— Арис…

— Я за бога, я смотрю.

Тим просит Лену:

— Давай Ариса разжалуем? А то он какой-то неважный бог…

Стах протестует:

— Самый обыкновенный. Почти аутентичный. Ты просто не «прочуйствовал».

Тогда Тим пробует иначе:

— Ори, я слышал, как бог смеялся на Олимпе над нашей бедой…

— Нет же! — возмущается Лена. — Ты не «слышал», ты «слышала», ты — Алель…

Где-то на верхней полке бог утыкается носом в подушку, и смех его лишается звука.

— Ладно, — говорит Тим.

Стах роняет скупую мужскую.

— Давай еще лаз, — просит Лена.

Тим вздыхает, но мягко улыбается. У Тима — титаническое терпение и необыкновенная лояльность к детской непосредственности. Когда дело не касается Стаха.

— «Ори, — повторяет, — я слышала, как бог смеялся на Олимпе над нашей бедой».

У бога прихватывает от хохота живот.

Ори отвечает:

— Давай его побьем, чтоб он свалился?

Тим зависает.

Гуманист в Тиме канючит:

— Нет, это как-то очень жестоко, Ори… Ты же единорог, ты должен быть добрым…

— Ну тода… — теряется Лена, — тода, может, вызвать тучу? Путь она заклоет этого твоего бога…

О, про тучу — она уловила. Это главный Тимов фокус.

Но сегодня он говорит:

— Или… мы принесем ему какой-нибудь дар?

— Например?

Тим смотрит на Стаха, видимо, раздумывая, что ему — пожертвовать.

Стах перестает смеяться и снова ранится об ощущение, будто что-то не так. Хотя все в порядке. Тим не злится. Тим говорит: «Принесем ему какой-нибудь дар?»

Стаху надо Тима. И он говорит:

— Принимаю в дар русалок.

Лена возмущается:

— Плохой бог!

Старушка просит ее:

— Т-ш…

— Плохой! Плохой! «Неважный!»

Тим успокаивает Лену. Лена, она, вообще-то, громкая, но с Тимом — у нее не очень получается. Потому что он владеет тишиной.

Стах благополучно выпадает из их игры, толком в нее не протиснувшись. Серьезнеет.

Как тут не посерьезнеть, когда мало того что Тима лишили, так еще и превратили его в Ариэль? Стах цокает, вздыхает и насильно тащит себя в текст.

Что-то не так. У него с Тимом. Это не объяснить, не просмотреть, как снимок, на свету, чтобы узнать, где темное пятно. Но оно есть.

VI

Тим заполучил титул королевы и читает вторую сказку. Стах тоже должен был читать, но вместо этого, лежа на животе и бессмысленно глядя в окно, он пытается различить Тимовы слова.

Под них внизу засыпает Лена. У Лены — тихий час. У всех в купе, во всем вагоне теперь — тихий час.

Тим выбирается из-под ее бока и тянет цветастую большую книгу старушке. Та улыбается вроде и благодарно, и как будто извиняясь. Она что-то Тиму говорит, тот отвечает в своем духе:

— Ничего…

Потом Тим пробует забраться наверх. Стах внимательно следит. У Тима получается. Только он ударяется головой об полку под багаж. Стах подрывается к нему — и тоже врезается лбом. Он падает обратно на подушку и закрывается руками.

— Арис…

— Спасательная операция провалена…

VII

Тим на месте. За окном — пейзажи. Стах ложится набок и следит. Сначала следит, а потом просто пялится.

Тим не понимает. Он нервничает. Он смущается. В конце концов он подтягивает ноги, сворачивается калачиком и почти прячется лицом в подушку.

Тим просит:

— А-арис.

У Стаха все перемыкает.

Он трогает невидимую стену между ними — и роняет касание.

Тим отслеживает. Кладет руку ближе к краю. Тим зовет к себе, он — разрешает.

Стах тянется всем телом и поддевает его пальцы указательным. Тим чуть сжимает, а затем отпускает и прикрывает уставшие глаза.

У них что-то не так. Но Стах не может объяснить, что именно.

VIII

Тим лежит на животе, обнимая подушку и глядя в окно. Сначала его растревожил мост, а затем увлекла река. Теперь он наблюдает озеро: со стороны оно, правда, больше смахивает на глубокое болото.

Тим проверяет, пялится ли Стах.

Он пялится. Бестолково, убежденно и безнаказанно. Подперев рукой голову.

Стах смотрит, не спит ли соседка. Она — не спит, она лежа решает кроссворд. Стах вздыхает. Потом ловит озарение, похожее на приступ, подрывается, ищет рюкзак, в нем — бумагу и ручку.

Он раскрывает чистую тетрадь, ложится поудобней и пишет кривущую-кривущую записку. Вагон качает его почерк. Уверенно-размашистые палочки и петли теперь напоминают признаки безумия.

Стах тянет Тиму тетрадь с истребителем на обложке.

Тим принимает, открывает. Глядит на запись, потом на Стаха, потом опять — на запись. Тим тянет:

— Арис Лофицкий…

— Что?

Тим показывает ему, стучит по буквам пальцем. От каллиграфии там мало что осталось. Он спрашивает:

— Это чего такое?..

Стах усмехается:

— Нет, все-таки не бог…

Тим удерживает улыбку. А когда читает, она тает сама.

Стах просит: «Скажи, что все в порядке».

Тим сникает, ковыряет листы и молчит.

— Обижаешься? Из-за билетов?..

Тим качает головой отрицательно. Может, не обижается. Может, обижается — и не из-за билетов.

Стах замечает за рукавом его толстовки белый краешек растрепанного бинта. Тим наделал глупостей — следом за Стахом.

Тот протягивает руку: просит вернуть тетрадь назад. Тим отдает. Стах ничего не пишет. Он не знает — что, чего ждет Тим — не знает.

Но правда в том, что Тим сказал ему еще вчера. Он сказал: «Я так соскучился».

Стах выводит в такт мыслям: «Да». И не добавляет, что тоже. Вся смелость говорить с Тимом о тоске осталась там, на севере. Стах боится, что станет сложнее, если он переступит черту.

Итак, у Стаха целый лист каракуль. Стах к ним относится скептически. Ему кажется, что все неправильно. Он начинает комкать лист — и, надорвав его сверху и снизу, замирает. Закрывает тетрадь. Смотрит на растерянного Тима. Словно задает ему вопрос.

Тим размыкает губы для вопроса и молчит. Смягчается, расстраивается. Спрашивает жестом: «Можно взять?»

Стах сдается без боя. Просто потому, что Тиму не плевать, что он там написал.

Тим внимательно читает. Несколько раз. Ищет ответ в окне. В Стахе — не ищет. Когда решает написать, осознает, что ручки нет. Стах тянет Тиму ручку и касается его плеча, чтобы он обратил внимание.

Тим берет. Устраивает тетрадь поудобней и пытается вывести буквы. Его хватает, наверное, на одно слово. А потом он сдается, ерошит себе волосы, поставив руку на локоть, изучает получившееся безобразие.

Тимов взгляд — вместо тысячи слов.

Тим спрашивает Стаха почти пораженно:

— Как ты это сделал?..

Стах защищается усмешкой:

— Надо же, все-таки бог…

Тим проводит по лицу рукой и, вероятно, точно знает, кто такой Стах.

Потом он старается над запиской. Это ему не очень помогает. И без того врачебный почерк скачет кардиограммой.

Стах тяжело, но довольно вздыхает, получив ответ. Разбирает ужасное «Куда мне уходить», растянутое волнами. Затем Стах пользуется случаем и помощью друга. Он спрашивает Тима, что за слова он тут поизуродовал. По одному.

Тим произносит губами.

— «Через».

Стах смотрит, убеждается, кивает, указывает на следующее.

— «Вагоны».

Стах вздыхает. Мучает Тима.

— «Еще раз».

Надо полагать, что концовка представляет собой жуткое сочетание «я не пошел бы». На последнем слове, правда, Стах стопорится. Наверное, так выглядит «точно» на Тимовом арабском.

— Тиша, тебе надо было в шифровальщики.

Тим тянет уголок губ. А потом снова грустит и вертит в пальцах ручку. Он задумчивый и тихий. Он ничего не объясняет.

Стах рисует человечка. Над ним — большую тучу, передавленную сбоку, как удавкой: тут ошейник. Дарит человечку поводок. И отдает Тиму тетрадь.

Тим озадачен и сбит с толку. Потом он вроде увлекается — и тоже пробует в художники.

Стах получает рисунок назад, смотрит: у человечка теперь русалочий хвост. Стах расплывается в улыбке. Пока не замечает, что на туче кто-то есть. Какой-нибудь неважный бог.

Стах не спрашивает Тима, кто из них повелитель гроз. Потому что ему вряд ли понравится ответ. Но Стах пишет Тиму, что словосочетание «тучный всадник» приобретает новые значения. Тим тянет уголок губ.

Стах отнимает у него тетрадь, переворачивает лист и рисует угловатое солнце с кривой улыбкой и веснушками. Под ним — пьяное окно. На окне — заснувшего кота. И потому, как про кота неясно, он подписывает для пущей убедительности, что принятая им форма не что иное, как «поза клубка».

Тим получает в руки результат и сникает. Стах кидает в него ручку. Ручка попадает Тиму в грудь. Тим ранен и убит. Он валится набок. Это не наигранно. Это Тим устал. В целом.

— Ты там молчишь и создаешь свои обиды?

Тим подпирает голову рукой. Тим поднимает вверх тетрадь и говорит:

— Я тут один.

— Это кто тебе сказал?

— Ты так нарисовал.

— А потом ты говоришь, что я дурак? Между прочим, из нас двоих только я почти слепой на один глаз. Я же за бога. Дай сюда.

Стах отнимает у Тима тетрадь, рисует от солнца странные большие руки, которые качают кота. Говорит:

— Смотри, какой жирнющий. А ты даже не заметил. Ты меня не замечаешь, понял? «Никогда». Я щас обижусь.

Тим доволен ровно три секунды. Потом опять придумывает, к чему еще придраться:

— А если тучи?

— Тучи разойдутся, я тебе говорил, еще когда «Грозу» читали. Будет тебе известно: тучи, не тучи, а солнце — оно на своем месте.

— Угу…

— Так, Тиша.

— По ночам особенно…

Стах возмущен до глубины души, он громко шепчет:

— Я кому луну дарил?!

Тим проверяет Лену и прижимает палец к губам. А потом он улыбается.

Стах цокает — ну почти восхищенно.

— Ты что, специально?

Тим не сознается.

Он рисует стрелки к солнечным рукам и подписывает их. Всюду, прям со всех сторон ему: «Жжется. Жжется. Жжется».

Стах получает тетрадь обратно, разбирает его почерк и не понимает:

— Ну что ты вредничаешь?

Тим шепчет:

— Потому что жжется.

— Вот погоди, довезу тебя до Питера — посмотрим, кто еще тут жжется.

Тим пытается сдержать улыбку.

Стах клянется:

— Я тебя защекочу.

Тим прячется за рукой.

Стах цокает на Тима. Бубнит:

— Размяукался. «Жжется» ему.

Тим становится серьезным. Смотрит на Стаха долгим пристальным взглядом, а потом он чуть обнажает зубы и шипит.

Стах восхищен. Такого он не ожидал. Особенно от Тима. Он впечатленно шепчет:

— Котофей Алексеич…

Стах переворачивает страницу и рисует карикатуру. Тим наэлектризованная кошачья дуга — шипит, когда Стах — подходит. Стах в форме лисицы. У Стаха — солнечный диск на голове.

Тим прыскает:

— Это что, нимб?

— Много ты понимаешь: это солнце.

— Дурак…

Стах снимает воображаемый солнечный диск со своей головы и надевает на Тима.

— Титул дурака можешь тоже забрать.

— Нет, это навсегда…

— Что ты за человек? Взял и подписал мне приговор.

— Я — кот.

— Ах, если кот, теперь все можно?

Тим сминает уголок подушки, вспоминает:

— Или русалка… Я уже запутался…

Стах прыскает.

— Ты многогранен.

— Как многоугольник…

— Или как алмаз.

Тим держится, смотрит — многозначительно, как будто Стах влюбленный и:

— Дурак.

Влюбленный дурак.

Стах правит:

— Неважный бог, тучный всадник.

Тим закрывается руками.

Стах поймал волну — и рисует новую карикатуру.

VIII

Тим — опять за русалку. Но в бога Стах с ним больше не играет.

Ближе к вечеру его зовут к столу и даже разрешают ему поесть с королевой Ариэль. Правда, при условии, что он будет соблюдать этикет. Стах соблюдает этикет, обращается к Тиму не иначе, как «Ваше Величество», а когда пьет чай, даже оттопыривает мизинец. Тиму за него неловко.

Под конец «трапезы» Стах решает, что он опять в деле, вернее — в игре, что он — дракон, что он хранит все сокровища мира в темной пещере и что он похитит Ариэль до заката. Тим обстоятельству не очень рад.

Лена визжит, когда Стах пытается захватить Тима в плен. Она даже забывает, что Ариэль — не Тим, а ее кукла. Лена вцепляется в Тима и бьет Стаха единорогом.

Тим держит ее, перепуганную, хотя она — не перепуганная, а притворяется для Тима. И тот еще у Стаха спрашивает оскорбленно:

— Ты дурак?

Тимовы девочки с характером…

Стах уже устал в дураках и ходить, и сидеть, и лежать — за целый-то день. Он отправляется умываться и чистить зубы. Еще зовет с собой Тима, но, раз уж Стах провинился, тот не хочет.

Вот потом он сам пойдет в туалет. А то до этого надо было его провожать хотя бы из купе, чтоб он решился, а тут он сделался самостоятельным. Конечно.

IX

Стах поссорился с Тимом под вечер. После всех стараний. Теперь он не может уснуть и не может дочитать «Консервный ряд». Он проверяет количество страниц: целых пятнадцать за день. Потрясающе. Рекорд.

Тим, отпущенный после сказок, еще о чем-то переговаривается с соседкой, иногда даже о Стахе. Она спрашивает:

— Вы не братья? — может, чтобы объяснить их взаимоотношения.

У Стаха, который кружит по одному и тому же абзацу вот уже минуту, сбоит пульс.

Тим уклончиво говорит, что:

— Не родные… — в принципе.

Но она сразу решает, что какие-нибудь двоюродные-троюродные, и ей от этой мысли, может, легче.

Еще немного они говорят о Лене. Потом старушка извиняется: «Ты — спать, наверное, уже».

Ни черта Стах не читает. Ни чер-та.

А Тим подходит к его полке, кладет на нее руку. Трогает Стаха холодным пальцем. Тот как будто отвлекается от книги.

Тим изучает взглядом его новый образ.

— Да, я ношу очки. Привет, будем знакомы.

Тим пытается сдержать улыбку.

— Что?

— Вспомнил, что ты отличник с первой парты…

— Так, Котофей.

— Тебе идет.

Стах усмехается:

— Ты делаешь только хуже, знаешь?

Тим прячет улыбку в запястье. А потом снимает со Стаха очки.

— Там одинаковые стекла?..

— Разные.

— Левый или правый?

— Какой слепее? — уточняет Стах.

— Угу…

— Правый.

Тим тянется и закрывает ему большим пальцем один глаз. Он говорит:

— Ты как пират…

Стах прыскает:

— Тиш, правый — для меня.

Тим утыкается носом в матрац: ему, кажется, стыдно. Потом он меряет очки, чтобы узнать, какой через них мир. Почти сразу зажмуривает один глаз. Снимает, выставляет их перед собой.

Стах отдает Тиму книгу, чтобы развлекался. Тим отдаляет буквы. Тим отдаляет Стаха. Делится:

— Это как лупа наоборот.

— «Лупа наоборот»… — смеется Стах. — Как «опал» с двумя ошибками.

— Дурак.

— Что ты заладил?

Тим задумывается всерьез. Перестает улыбаться. Отдает Стаху очки. Тот надевает — и сникает следом.

Тим отвечает:

— Наверное, не отошел…

— Не хочешь поделиться?

— У-у, — через паузу вместо дефиса.

Тим лишился очков, но ему надо чем-то занять руки: теперь он ковыряет катышки на одеяле Стаха. Тот удерживает худое запястье и просовывает пальцы под ремешок.

— Проще разбираться с тем, что знаешь…

— С этим — нет…

Стах замолкает. У Тима от него полно секретов. Больше, чем у Стаха — от Тима. Что-то, с чем приходится мириться.

Стах мирится.

— Проводить тебя?

Тим качает головой отрицательно. Потом отслеживает, какой Стах поникший, убирает ему спутанные волосы назад и якобы улыбается. Не ободряюще ни разу.

— Оскар бы тебе я не вручил, — усмехается Стах. — Но за попытку спасибо.

Теперь Тим действительно улыбается — грустно и ласково. И даже позволяет Стаху видеть.

Стах возмущается шепотом:

— Котофей, ты в туалете утопиться собираешься? У меня чувство, что опять прощаемся.

— Арис… — просит Тим.

— Ну что?

— У тебя паранойя.

Стах цокает: кто в этом виноват?

— Ладно, вали давай. Я жду.

Тим смотрит на его губы — и вздыхает. Только после этого уходит.

X

Тим крутится на верхней полке, пытается улечься. Стах наблюдает за ним уже четвертую минуту.

— Котофей…

Тим поворачивается к нему и шепчет:

— Я не могу уснуть, когда шатается. Я ночью упаду.

— Не упадешь.

Тим не соглашается. Лежит тихо всего минуту.

Потом он просит:

— Не смотри…

— Я наблюдаю, я же бог.

Тим его свергает — тишиной. Тим прижимается к стене и прячется под одеяло.

Стах ждет, перестал он бунтовать там или нет. Когда убеждается, что перестал, усмехается, кладет очки в футляр и закрывает глаза.

Перестав прислушиваться к Тиму, Стах прислушивается к себе. Почему-то и там — Тим. Стах уверяется, что тот всего лишь натерпелся. Это пройдет. И все будет в порядке. С этой мыслью Стах впервые за последний месяц быстро засыпает.

I

Сегодня особенный день. Очень хороший день, чтобы проснуться, как обычно, около пяти, под мерный стук колес и тут же вспомнить, какой день, испугаться, заволноваться и повернуть голову. И убедиться, что задуманное претворилось в жизнь.

Стах щурится на желтый свет, глядя на соседнюю полку. И улыбается Тиму, прикрыв один глаз.

Расплывчатый Тим, словно мираж, лежит на животе, опираясь на локти, и вроде бы читает.

Стах ищет очки на ощупь, щелкает футляром и угождает под внимание. Улыбается и шепчет:

— Давно не спишь?

Тим теряется. Может, он не спал совсем.

Еще очень тихо, но за окном уже светло. Стах смотрит, все ли спят внизу. И убеждается, что все. Он спешит слезть с полки, чтобы сходить в туалет, пока нет очередей и суеты. Он спускается.

У него очень колотится сердце от мысли, что рано и все спят. Он почти специально забывает зубную щетку. А потом, когда моет руки, щурится на себя в зеркало, с подозрением.

Приглаживает волосы, чтобы выглядеть прилично.

Бесполезное занятие.

Стах возвращается обратно. Пришвартовавшись к Тимовой полке, проверяет Тима на обиды и сговорчивость:

— Пойдешь со мной умываться, пока никого?

Тим теряется. Не понимает. Долго, упрямо. Грузит информацию. Затем кивает заторможенно.

Тим снимает кольцо брелока с пальца, бликуя луной. Стах замечает, улыбается ей и улыбается Тиму. А тот смущается и как будто стесняется, что держит ее при себе — и Стах знает. Стах знает, что Тим всю ночь лежал с его луной.

Стах следит за Тимом. Чтобы он подготовился. А Тим слезает вниз без полотенца, без щетки. И потому — забирается обратно. Под смешливым внимательным взглядом. Стах пялится на него, пока он наверху принимает всякие разные кошачьи позы, и кусает губы.

А потом придерживает Тима, пока тот спускается. Просто потому, что надо его потрогать. Ну чуть-чуть. Немножко. Стах без подтекста. Честное слово.

Тим выходит из купе сонный и уютный. Он трет глаза и спотыкается на ровном месте. Стах чуть подталкивает его, но так подталкивает, что как будто приобнимает. Не чтобы не упал, а чтобы рядом.

Стах запускает Тима в туалет, заходит с ним. Поглядывает на него весело в зеркало, как он засыпает на ходу с зубной щеткой во рту.

Тим безопасный: не хитрит, не пристает, не создает иллюзий в отражении. И еще — не обижается. Может, все-таки «отошел». Может, просто уже натерпелся.

Закончив, Тим отдает Стаху пространство. Это плохой или хороший знак?..

Тим даже не боится больше грохота. Или в целом устал бояться. Потому что он встает у открытого окна, спиной к нему, удерживая поручень. Смотрит вниз. Грустный и тихий.

Стах растрачивает на его тишину всю утреннюю радость. И решает чуть помедлить, прежде чем пытаться настроить мир. Хотя бы до того, как наденет линзы.

Итак, главное — поддеть аккуратно, главное — точно положить на глаз, главное — не уронить.

Тим отмирает, ужасается картине, шепчет:

— Ты себе глаз не поранишь?..

— Главное — не уронить, — повторяет Стах вслух.

Получается с первого раза.

Стах уставляется на Тима, промаргиваясь. Уходит ощущение, что Тим — за стеклами. Фокус налажен. Тим в фокусе. И Тим — ничего. Стах снова расплывается в улыбке, чтобы сообщить:

— Как хорошо быть зрячим…

Тим слабо морщится и не соглашается. Опускает голову и канючит:

— Не смотри… Я не спал.

Стах подходит к Тиму ближе и, конечно, смотрит. Чтобы проверить. И чтобы Тима засмущать еще сильней. И потому, что, пока совсем рано, можно украсть минуту.

Тим отворачивается и не знает, куда деться. Отступить — если только в окно.

Но потом он, видимо, чувствует, что Стах не просто так к нему пристает. И проверяет — не просто так? А проверив, чуть улыбается, что он взъерошенный со сна. Пытается поправить — не выходит.

А еще Тим весь в мурашках и мелко дрожит. Стах кладет ему на пояс горячие руки. Тим подается вперед и выдыхает мятой. Стах сохраняет дистанцию.

Тим обнимает одной рукой, а второй пытается убрать Стаху за ухо непослушные волосы. И то ли пальцы у него слишком холодные, то ли просто такое прикосновение, то ли все дело в том, что Тим — и рядом, но Стаха передергивает — и тоже теперь прошибает мурашками. Тим замирает.

Стаху неловко и нервно, он смеется — сам над собой. Тим оттаивает и, поборов его волосы, гладит ему щеку большим пальцем. Смотрит на губы. Смотрит в глаза. Ждет, когда будет можно.

Тим шепчет, просит, уговаривает:

— Я соскучился…

Стах усмехается:

— За ночь?

— В целом…

— Я же рядом.

— Это хуже всего…

Стах тянется к Тиму и шепчет:

— Не разонравишься.

Тим вдруг плаксиво изгибает брови — и обнимает.

Стах в шоке: Тим добровольно лишился поцелуя. И потому, что в шоке, ослабляет защиту и позволяет прижаться. Чувствует, как колотится воробьиное Тимово сердце. Слушает его встревоженно, загоревшись от близости до самых кончиков красных ушей.

Не плачет?..

Тим не плачет. Но отстраняется первым. Торопливо чмокает в губы и… как будто отталкивает.

Стах ничего не понимает. Как не подпускал, теперь не отпускает. А Тим все равно отступает, вжимается в поручень скованно и смирно. Пытается снять с себя его руки, но пытается — это как если бы он просил прикосновением, едва надавливая на запястья. Он произносит как-то глухо и жалобно:

— Иди…

Стах шарит взглядом по его лицу — в поисках какого-нибудь ответа. Он не понимает. Сейчас будет как с дурацкой розой. Сейчас они еще расстанутся, не доехав до Питера.

— Тиша…

Тим почти умоляет шепотом:

— Ну иди, Арис, я догоню…

Стах не двигается с места. Только сжимает пальцы. Тим прикрывает глаза. Тим шепчет обреченно:

— Ты делаешь хуже…

— Ты не объясняешь.

Тим молчит секунды три.

Тим говорит:

— Ты начнешь паниковать…

— Я — уже.

Тим тяжело вздыхает. Тим заглядывает Стаху в глаза сочувственно, как пациенту, которому он должен сообщить, что это — неизлечимо. Тим произносит очень тихо:

— У меня встал. Ты делаешь хуже.

Тим.

Пальцы медленно слабеют.

Стах перестает касаться Тима.

Стах делает шаг назад.

И… кто-то дергает ручку.

Стах шарахается, словно в него метнули молнию.

И застывает почти убитым, когда все стихает, словно попали.

Он старательно не опускает взгляд. Настолько старательно, что в какой-то момент вообще просто запрокидывает голову и поднимает глаза.

Странно… Он никогда не задумывался, как выглядит туалет в поезде с этого ракурса…

И как свалить отсюда от парня со стояком, когда за дверью человек, — тоже.

Вот ничего не предвещало. У Стаха же не встал. Чего Тим такой чувствительный? Стах зря, что ли, держит его подальше? Хотя… Стах вот держит, а Тим все равно прижимается.

Стах страдает аж полминуты, забившись в угол, гоняет мысли, переливается всеми оттенками красного цвета. Тушит внутри пожары. Они не тушатся.

А Тим начинает собирать вещи. Как будто ничего не случилось. Закончив, просит:

— Идем?..

— Что?..

Стах даже не мигает. Просто смотрит на него и не знает, как спросить.

Тим, а тебе нормально?

Тиму нормально, он говорит:

— Меня отпустило.

— Что?

— Что?..

Стах не понимает: это какой-то прикол?

Он шепчет:

— Ты издеваешься?!

Тим смотрит на него в упор несколько секунд, а потом вдруг тоже возмущается:

— Сложно думать о прекрасном, когда за мной — открытое окно и кто-то ломится в дверь…

Стах громко шепчет на него в ответ:

— Что ж тебя раньше это не остановило?!

Стах стоит перед ним, весь обожженный, и не знает, что его задевает больше — что у Тима был стояк и он сказал или что его так быстро отпустило.

Он говорит:

— Так, ладно. Я открываю, — и это звучит, как претензия.

— Открывай, — отвечает Тим, и это звучит, как передразнивание.

Стах пялится на Тима, словно того подменили. Был же тихий и робкий… А сейчас что?..

Но надо открыть…

Стах вспоминает про линзы, оттягивает:

— А я закрыл контейнер?

— Я закрыл.

Стах цокает. И говорит:

— Спасибо.

У Тима такой вид, словно его заперли в одном помещении с дураком.

Стах шепчет:

— Что? Я не хочу выходить.

Тим тянется через него к ручке. Стах протестует:

— Мы и так странно выглядим…

— А звучим — ничего?.. — Тим забивает последний гвоздь в этот гроб.

Стах цокает и открывает рывком. Выплывает. Очень важный. Не глядя по сторонам. Потом глядит по сторонам — никого. Стах тут же сдувается.

Может, человек устал ждать. А может, вообще проверил, что закрыто, и ушел в купе. А может, человек — понимающий…

Стах не знает, кого винить.

Воздевает к потолку глаза и спрашивает:

— Бог, ты что, издеваешься?

Ну кто-то же точно должен издеваться.

А Тим, закрывая дверь, замечает между делом:

— Так ведь ты — за него…

Это еще обидней, чем «Арис, возьми себя в руки, ты атеист».

Стах вспоминает утро первого числа, когда Тим заявил потрясающее: «Зачем тебе вообще со мной разговаривать?» — хотя Стах, в отличие от некоторых, болтает без умолку и Тима развлекает. Вспоминает просто потому, что Тим какой-то нервный — и повысил на Стаха шепот.

— Слушай, Тиша, что в тебя по утрам вселяется?

Они идут по коридору, и через два купе Тим придумывает ответ:

— Ты уверен, что хочешь знакомиться?..

Стах прыскает. Проходит еще купе — и тормозит на Тимов манер. Потому что хочет Тима уличить:

— «Думать о прекрасном»?

Тим поджимает губы, чтобы не улыбнуться.

— Я иронизировал…

— Серьезно?

— Нет…

— Нет?..

Тим смотрит на улыбчивое лицо Стаха так, словно это — лицо дурака. Подумаешь, тот хочет быть прекрасным, у каждого свои слабости.

А Тим выдает:

— Как ирония может быть серьезной?..

Стах теряет улыбку.

— Тебе надо проспаться.

До Тима доходит только в купе.

II

Стах все еще крутит мысль, что может расстаться с Тимом, не доехав до Питера… Они, похоже, встречаются, да?.. Этого стоило ожидать, когда они признались. Наверное. Стах не в курсе. Тим у него первый раз.

Стах думает об этой новости больше, чем о реакциях Тима.

Все спят. Лена спит. Но может проснуться в любую секунду. Стах действует на опережение. Он достает завтрак и лезет к Тиму на полку.

— Ты чего?..

— Я в гости.

Тим не понимает. А потом еще и начинает нервничать:

— Эта штука не упадет?..

— Не должна.

— Арис.

— Не упадет.

У Тима пугливо-скептический вид. Стах заверяет:

— Тиша, я клянусь. Ты такой тощий, что мы как один человек, переевший фастфуда. И не такое лежало. Все под контролем. Производители — они толерантные.

Тим — тоже: он не Стах. И он — не одобряет.

Стах достает влажные салфетки. Одну для себя. Вторую для Тима. Потом спрашивает Тима:

— Тебе надо?

Как будто у Тима есть выбор.

Потом соображает, что нет у Тима выбора. И выкидывает на него еще несколько салфеток.

Тим такой пришибленный, словно его бьют.

Очень хочется вредничать. Но Тиму такого не объяснишь. Даже себе самому.

Стах вытирает руки, избавляется от салфеток.

Тим внимательно следит за ним. Стах достает ему пирожное, отдает.

Тим, конечно, берет, но не ест, а продолжает следить за Стахом. Тот деловито ковыряется в сладостях с таким видом, словно все хочет выбросить.

— Вообще-то, мать еще положила каши. Может, ты хочешь? Ну, знаешь, такие каши, которые заливают кипятком… Они сладкие, будешь?

Тим ничего не отвечает. Стах проверяет: вдруг кивает? Тим, в общем-то, действительно кивает — как-то заторможенно.

Стах лезет вниз, словно отдали приказ.

III

Он заносит в купе миску и запах персиковой овсянки. Тянет Тиму снизу и забирается обратно.

Тим еще немного наблюдает Стаха. Затем ковыряется в тарелке и пробует. Видимо, он убеждается, что не совсем отрава, и тянет ложку Стаху. Тот, разумеется, терпеть не может эти каши, но из Тимовых рук он будет есть хоть карамель в сиропе.

Тим отдает Стаху миску. Тот выгибает бровь:

— Что, ты наелся?

Тим лезет через него к своей сумке, шумит молнией. Стах уже обо всем забыл, пока Тим — над ним. Даже дышать.

Тим возвращается и вручает Стаху творожок.

— Он, кажется, не очень сладкий…

Стах соображает. И размыкает губы.

Тим — святой. Стах смотрит на него покоренно.

— Спасибо.

Тим даже не замечает, чего сделал. Он снова ковыряется в каше — и кажется, не очень ей доволен. Каша плюхается с ложки. Тим вылавливает кусочек персика. Наверное, у него дежавю.

— Твоя мама любит персики?..

— Нет, вообще-то, она больше по ягодам. Клубнике, вишне. Но я за персики: они не красные.

Тим поднимает взгляд. Теперь можно с уверенностью сказать, что обмен завтраками состоялся — и признание взаимно.

IV

Тим успел доесть, а Лена еще не проснулась. Это надо где-то записать, этим надо пользоваться. Более того, Стаху начинает казаться: этим пользуется даже Тим. Потому что тот успокоенно прижимается.

А еще в какой-то момент говорит:

— Думал, ты будешь бегать…

Стах молчит… А что ему сказать? Определенно, предупреждение о стояке — лучше, чем продолжение банкета в туалете поезда и паническая атака. И точно лучше, чем расстаться с Тимом…

— Там было тесновато бегать. Я же не таракан: пол — это мой потолок.

Тим улыбается. Кому еще — с дурацких каламбуров?

А потом он тычется носом в плечо и, посидев так немного, сползает вниз, прижимается щекой. Он вроде ничего не делает. Но Стаха пронимает, и он шепчет:

— Жжешься.

Тим плаксиво изгибает брови и почти мурчит.

— Котофей, ты такой котофей… — усмехается Стах. — Почесать тебя за ушком?

А Тим отвечает серьезно:

— Угу…

— Тиша, я пошутил, — умоляет Стах, — с тобой надо поаккуратнее. А то потом еще… встанет… вопрос.

Настало время — для тупых улыбок.

И очень тупых фраз.

Потому что Тим шепчет:

— Он не настолько изогнутый…

Тим.

Стах не знает, как докатился до того, что обсуждает с Тимом его член.

Это кранты.

После такого — только прыгать с идущего поезда.

Стах ставит Тима перед фактом:

— Так, Тиша, я морально не готов к таким разговорам.

А тот улыбается. По-настоящему, а не как обычно.

И Стах ему прощает, потому что:

— Ты оттаял…

Стах неловко гладит Тима по голове, как неуклюжий ребенок-садист, который не понимает — как приласкать живого нежного кота. Потом Стах добивает — больше себя, чем Тима:

— Хороший кот.

Тим сидит — с непроницаемым видом. Терпит. Если бы у Тима был хвост, он бы раздраженно лупил им Стаха. Тим говорит бесцветно:

— Я сейчас тебя поцарапаю…

Стах прыскает.

— Не поцарапаешь: ты пацифист.

Тим тяжело вздыхает: пацифист с таким не поспорит.

Стаху становится интересно, чем бы Тим мог поцарапать. Он берет его за руку и трогает подушечкой пальца ногти. Они отросли на миллиметра три. Почти что длинные.

Стах проверяет, спит ли соседка. Когда убеждается, что спит, пытается Тима задушить и покусать… Стах, вообще-то, сам не знает, что он пытается сделать. Он просто безобразничает. В итоге после странных манипуляций стискивает Тима и вдыхает запах его волос.

— Что ты делаешь?..

Что-то делает. Что-то не очень хорошее.

— Походу, я хочу тебя сожрать…

— Арис…

— Серьезно. У меня даже рот наполняется слюной. Ты вроде лимона.

Тиму стыдно за Стаха. Стаху за себя тоже.

Но Стаху стыдно подольше, потому что Тим, перетерпев его приступы, тянется за поцелуем. Предложение, конечно… особенно после слов про лимон. Стах снова смотрит на соседку.

Вот уж нет. У Тима, между прочим, уже был шанс.

— Будет слышно…

Тим расстраивается и просит взглядом. Стах цокает.

— Мы же скоро приедем, не капризничай…

Тим вздыхает. Опускается обратно, устраивается удобней и прикрывает глаза. А затем он подозрительно затихает. Стах проверяет, как он — с обидами или без. Тим — умиротворенный.

— Будешь спать?..

— Угу.

Так, как Тим собрался — почти что на Стахе, лучше не спать… Он, конечно, нашел когда: скоро все начнут просыпаться. Стах заставляет его отлипнуть и тянет его подушку ближе к себе, а сам садится подальше, к стене, чтобы Тим мог более-менее вытянуться. Кладет подушку рядом. Похлопывает по ней рукой, зовет кота: «Ложись».

— Тепло… — сожалеет Тим об утраченном.

— Все тепло в Питере.

Тим вздыхает. Недовольно ложится на подушку. Стах вытаскивает из-под него край одеяла. Тим все успел измять и задвинуть к стене. Пока Стах его укрывает, находит «Консервный ряд»… Усмехается.

— Ты скоммуниздил мою книгу?

Тим молчит. Укладывается удобней.

Стах расплывается в улыбке. Можно будет почитать, пока Тим валяется.

— Я приходил к тебе ночью… — объяснения пришептываются с опозданием, словно между Стахом и Тимом — разрыв во времени.

— Мог бы разбудить… Ты ничего себе не взял? Почитать? Я всегда беру. Больше делать нечего…

— Я взял. Просто… — Тим зависает.

— Что там, говоришь, у тебя сложно?

— Ну… было интересно.

— Интересно, что читаю?

— Угу.

Стах усмехается.

И говорит:

— Хорошо.

Не врет. Хорошо. Чувство, словно что-то не так, ушло. И стало спокойно. Всеобъемлюще спокойно. Стах почти постигает дзен, касаясь Тимовых волос пальцами.

Просит:

— Давай больше не будем ссориться.

Тим мерно дышит — и молчит.

V

Стах наконец-то в состоянии читать. Настолько, что пропадает в сцене о Фрэнки, у которого ничего не получается, сопереживает — и его выдергивает голос Лены. Поганит атмосферу. Все на свете. Стах цокает и, откинувшись назад, ударяется об стену затылком.

Лена прыгает с полки на полку. Смотрит на Стаха снизу. Тот прижимает палец к губам. Нельзя шуметь, потому что спит Тим.

— Кода он плоснется?

Стах пожимает плечами.

— Кода?!

— Лена, ну хватит, — просит старушка, — ты, наверное, вчера его замучила… Теперь он отдыхает…

Чуть успокоившись, Лена пристает к бабушке. Та пересаживается к ней, чтобы уделить ей все время и все внимание. Лена обижается: у бабушки не получается играть за Ариэль, как надо. Потом она угнетенно слушает сказку.

Стаху хорошо, что их с Тимом не видно с Лениной полки. Можно гладить Тима по упругим мягким волосам. Можно даже «против шерсти». Выходит почти без садизма, как будто Стах научился, пока Тим спал.

Тим поворачивается на другой бок. Он не спит. Лена его разбудила. Еще полчаса назад. Он удерживает Стаха за руку, чтобы немножко подержаться.

Стах смотрит на часы и шепчет:

— Только восемь. Можешь еще поспать.

Тим кивает.

Но по коридору начинают ходить. А Тим начинает отвлекать от чтения Стаха.

Вот он вредничает и трогает его губы пальцем. Стах пытается укусить. Тим выжидает, когда он перестанет, и снова трогает. Невесомо. Щекотит. И долго-долго так дразнится, почти вынуждает: Стах ловит палец и неслышно целует. Потом берет Тимову руку в плен. Он все еще пытается читать: страница вхолостую. Он опускает книгу и смотрит, как поживает Тим. У Тима есть рука Стаха и поцелованный палец — он лежит с закрытыми глазами и улыбается.

Тим, он… очень — когда улыбается. Очень-очень. До того, что Стах откладывает книгу. Он правда гладит Тима. И даже не бестолково. Тот сначала затихает, а потом весь тянется. Поджимает одну ногу ближе, чуть прогибается в спине. Сжимает пальцами одеяло. Стах пугается его реакции и перестает.

Тиму не нравится, что перестал: он разочарованно и хрипло мычит.

Стах закрывает ему рот и прислушивается к Лене. Она — не услышала. Тим просит взглядом — еще. И пристает, пока Стах не сдается и не начинает его снова гладить.

VI

Чтобы успеть собраться, пришлось Тима обнаружить и отдать на Ленин произвол. Тим трет глаз кулаком, зевает и плохо с ней дружит.

— Ты что, спишь еще?

Тим не отрицает.

Лена играет в маму:

— Ночью надо было спать. Что ты ночью делал?

— Переживал…

— Зачем?..

Тим пожимает плечами:

— Кажется, я первый раз куда-то еду…

Лена вроде проникается и понижает голос:

— Я еду каждый год.

— И как? — спрашивает Тим.

— Сплю!

Тим не ожидал, что будет громко, — и вздрагивает.

Стах одобряет:

— Сказала, как отрезала.

Сам он убирает постельное белье с Тимовой полки. Находит брелок. Хочет отдать. Но смотрит на Лену, почему-то медлит и прячет в карман джинсов.

VII

Поезд подъезжает к городу. Стах с Леной — липнут к окну. Они — узнают, они — высматривают знакомые места и лица. И даже почти общаются, и даже почти выходит.

Стах оборачивается на Тима: тот не разделяет радости. И волнения не разделяет: прячет глубоко внутри. Он сидит прямой-прямой и неподвижный, сцепив в замок руки. Стах вздыхает. Ничего. Ничего. Он тоже переживает.

VIII

Стах поднимается, едва начинает затормаживать поезд. Тим просит подождать. Стах теряется — какое «подождать»? Но опускается рядом…

Лена пытается Тима завербовать уже шестую минуту (Стах следит за стрелкой на часах):

— Ну ты увелен, что не с нами?..

— Может, в другой раз?..

Лену приходится от Тима отдирать: она прилипла к нему почти намертво. Старушка ее уводит всю в слезах. Лена часто оборачивается и встает на цыпочки, мешая людям идти. Тим немного машет на прощание, пока ее не смывает поток выходящих.

Стаху сложно сидеть на месте. Он пялится в окно. Проверяет, что в проходе — уже никого, но больше не подрывается. Ждет, когда все выйдут. Проверяет Тима. Барабанит пальцами по колену. Тим накрывает его руку своей. Стах перестает дергаться и сжимает. Усмехается:

— Нервничаю, как первоклассник.

X

Еще не спустившись, Стах видит, как бабушка с дедушкой встревоженно высматривают его — и даже по сторонам. Ему хочется им крикнуть, что он здесь. Крик застревает воздушным шаром в груди. Он прикусывает губу — и вдруг делается очень хитрым. И все-таки он не бежит: он следит, как спускается Тим.

Бабушка с дедушкой замечают, спешат к нему первыми и отвлекают от такого важного занятия.

— Сташа, ну слава богу! Ты обычно первый вылетаешь…

Бабушка тянет к нему руки. Стах делает ей шаг навстречу и обнимает эти руки своими.

У бабушки в глазах стоят слезы.

Стах смеется.

— Привет.

— Боже, как похудел… Такой взрослый, Сташа…

— Ты вымахал, поди, на полголовы, — улыбается дедушка.

Стах крепко жмет ему руку.

— Ну что ты, летчик, как доехал?

Стах замирает на секунду. И оборачивается на Тима.

Тот застрял посреди дороги с затравленным видом. Бабушка с дедушкой уставляются сначала на него, потом на Стаха. И немного умаляют радость.

Дедушка вдруг решает телефонную головоломку:

— «Я не один»?..

Бабушка пытается всмотреться в Стаха, чтобы найти подтверждение: она, кажется, слишком растеряна.

Стах не сводит с Тима глаз. Он усмиряет улыбку и отвечает им почти серьезно, потому что осознает, что они, вообще-то, добрались до Питера:

— Это Тиша. Он приехал со мной.

I

Бабушка с дедушкой разглядывают Тима. Он поднимает взгляд — и смотрит снизу вверх. Он выглядит виновным во всех грехах мира.

Стах ждет, что бабушка спасет ситуацию. Она умеет. Как никто другой. Но вдруг она теряется, ищет у дедушки помощи.

Тот тянет Тиму руку.

— Василий Степанович.

Тим зависает. А потом касается. Делает жест почти неловким — на кончиках пальцев. Он что-то ломает. Он что-то ломает в дедушке — до того, что тот застывает на месте — и почти сразу отпускает тоненькие Тимовы пальцы, так и не пожав ему ладонь.

А потом он отступает — осязаемо. Он отступает — назад, от Тима. Он зовет к себе бабушку. Он ее представляет:

— Моя жена — Антонина Петровна.

И они замерзают вдвоем — скованно и тихо. Бабушка пытается улыбнуться, но выходит у нее не очень-то правдоподобно. Она переглядывается с дедушкой.

За пределом Тимова пространства живет вокзал. Механический женский голос сообщает фоном о прибытии, платформе…

Тим опускает взгляд и произносит куда-то в грохот проезжающей тележки с багажом так, словно это больше не имеет смысла:

— Тимофей…

Он выглядит таким… непринятым?.. И кажется, расстояние между ним и ними — растягивается, увеличивая разрыв. Стах не знает, как это произошло, и делает шаг Тиму навстречу.

Он представлял, как это будет, и никогда не было — так. Все волнение, всю утреннюю радость — уносит вместе с порывом ветра.

— Вы, наверное, устали… с дороги… — говорит бабушка, чтобы сказать хоть что-нибудь.

И дедушка поддерживает:

— Сташа, давай я помогу. Тома опять с тобой заслала?..

Стах оборачивается на них, едва расслышав вопрос. Видит протянутую руку. Отдает пакеты, упакованные матерью родителям в подарок. Автоматически.

А потом он трогает Тима за локоть.

Бабушка не отрекается, она зовет с собой:

— Тимофей, идемте. Не стойте.

Может, она спасает ситуацию. Если еще можно. Вовлекает их в движение и в светский разговор:

— Как вы добрались?

«Тиша первый раз ехал на поезде». Стах бы сказал. Сейчас — не знает, как они отреагируют. Он, конечно, наворотил. Но это ведь бабушка с дедушкой…

Тим уставляется на Стаха зашуганно: тот ничего не отвечает. Стах вдруг опоминается, что облажался — и Тим опять на панике. Он раздосадованно цокает, касается Тима, сжимает его толстовку. Убеждает одними губами:

— Все в порядке.

— Сташа, ну чего?

— Нормально… — говорит он. Повторяет глухо: — Все в порядке.

Он отвлекается от Тима и возвращается на землю. Проходит пару метров, обретает способность — поддержать разговор, вспоминает, что можно обсудить:

— Предлагал матери приехать — хотя бы на несколько дней… Она сказала: «Что тут делать?»

— А у вас ей много чего делать?.. Даже с тобой не едет…

Стах усмехается.

Краем глаза отслеживает Тимовы беспокойные руки, расцепляет их. Тим перестает себя мучить. Секунды две идет спокойно. А потом принимается заламывать себе пальцы. Стах цокает.

— Тиша…

— Мне душно…

У Тима ледяные руки. Тим выглядит замерзшим, побледневшим, перепуганным. Ежится на сильный ветер.

— Воды? Остановиться?..

Тим дергается в сторону и прижимает костяшки пальцев к губам. Он делает несколько шагов — и беспомощно замирает. Маленький Тим посреди большого вокзала. Он осматривается по сторонам, он хватает ртом воздух и часто-часто дышит.

— Сташа?..

Тим.

— Идите. Мы догоним, ладно?

Стах ловит Тима.

— Тиша.

— Я хочу домой.

— Мы уже приехали. Осталось немного. Скоро будем дома. Все в порядке.

Но у Тима — нет. Он кривит лицо, обнажая плотно сомкнутые зубы — и вдыхает через них воздух, словно ему очень больно. И он не смотрит. Бегает его взгляд — ни на чем не может остановиться.

— Тиша…

Тим всхлипывает и закрывается рукой.

Гудит поезд — и Тим вздрагивает, и не знает, куда деться. Стах обхватывает его голову руками, принуждает — на себя посмотреть.

Но взгляд Тима продолжает блуждать — поверх предметов, сквозь них, мимо.

— Посмотри на меня.

Тим не смотрит. Он ищет, куда бы ему сбежать, в какой угол забиться.

— Посмотри на меня. Посмотри. Тиша.

Тим зажмуривается. Намокают черные ресницы — жуткой концентрацией мрака.

Едет поезд.

Стах закрывает Тиму руками озябшие уши — и оседает на корточки следом за ним. Тим вцепляется в него мертвой хваткой — и стихает.

— Сташа… Может, вам что-нибудь…

Стах поднимает взгляд.

— Я же сказал: идите.

Они теряются и отступают. Стах провожает их вниманием и возвращается к Тиму. Тот держит за руки, чтобы не отпускал. Стах не отпускает. Отогревает Тима теплом.

Тим не отогревается.

Стах запрокидывает голову и уставляется в серое небо беспомощно.

Питер, привет. Включи солнце, выключи звук, отмотай назад. Земля обетованная, ты оплошала. Разлетелась вдребезги.

II

Тим сидит на вокзале. Он весь забрался на сидение, свернулся в клубок, спрятался за капюшоном.

Стах приносит ему сок. Садится рядом, вставляет трубочку и пытается вручить Тиму. Тот закрывает глаза — и не реагирует. Стах уговаривает его, словно маленького:

— Держи. Это как солнце, только апельсин. Питер не вышел. Надо что-нибудь получше.

Тим молчит.

Может, он понял, что бабушка с дедушкой не знали — и теперь обижается.

Стах просит:

— Дай им время…

Тим разлепляет ресницы и уставляется перед собой незряче.

— Я говорю себе это всю жизнь…

Стах не знает, что ему ответить. Они не плохо отнеслись, они же…

— Они просто растерялись…

Тим снова прикрывает глаза. На секунду. А потом он поворачивает голову — и топит Стаха в их промозглой синеве. Он хочет знать — в целом:

— Что во мне такого?..

Тим принял на свой счет. Когда бабушка с дедушкой растерялись от того, что Стах не предупредил их.

— Дело не в тебе…

Тим отказывается слышать.

— Тиша…

Тимов голос запускает в шумный вокзал тишину:

— Зря я поехал.

Стах смотрит на сок в своих руках, чтобы не видеть, как отреагирует Тим. Потому что придется сознаться.

— Я не сказал им…

— Что?..

— Они не знали.

Тим не двигается и молчит. Когда Стах решается проверить, как он, Тим шумно выдыхает. Отворачивается, ерошит себе волосы.

Стах размыкает губы, чтобы объяснить ему, — и не может. Он не может объяснить, как это — когда мать сидит рядом каждую минуту и контролирует каждое твое действие, каждое слово — и все, что ей не нравится, превращается в истерику и отцовский ремень. Стах не знает, как вообще — такое объяснять, когда Тим живет почти один.

Тим решает:

— Я возвращаюсь домой, Арис.

Стах усмехается — нервно. Следит, как Тим осматривается, определяя, где ему купить билеты.

Чтобы уехать. Из Питера. От Стаха.

— Мы уже здесь. И это бабушка с дедушкой. Они знают почему. Это моя головная боль, не твоя. Я объясню. Они поймут.

Тим поднимается с места. Стах подрывается за ним и говорит:

— Только попробуй — я поеду за тобой.

Тим пытается — уйти. Стах преграждает ему дорогу. Тим не держит контакта, даже зрительного. Стах его хватает.

— Я не отпущу тебя.

У Тима высыхают глаза, так и не проронившие слез. Тим отвечает без чувства:

— Тогда я брошусь под поезд.

Стах замирает — с вьюжным голосом, с вьюжным голосом, застрявшим в его голове. Расслабляет пальцы.

Что он сказал?..

— Тиша…

Стах не знает, как его остановить. Не после того, что он сказал.

Как он такое сказал?..

Надо было промолчать… Это просто… как дома. Под дулом пистолета.

Стах усмехается и оборачивается:

— Мне врать тебе, как матери? — и останавливает Тима фразой — спиной к себе. — Спроси меня, почему я умолчал об этом. Спроси меня, почему я так бежал оттуда. Спроси меня хоть что-нибудь, — голос срывается на хрип — под сводчатым потолком вокзала. — В мире есть проблемы, кроме твоих собственных. Если бы я мог иначе, я бы, наверное, сделал иначе. Я не мог. Я не мог. Ты не слышишь, когда я говорю, что не могу. Ты ничего не слышишь, кроме того, что хочешь. Если ты поедешь, я поеду за тобой. И мне плевать куда. В этом вся разница. У тебя будет тысяча «но». У меня нет ни одного: я нашел единственный способ увезти тебя. Это был единственный, ты понимаешь?

Тим оборачивается — и молчит.

Стах произносит уже тише:

— Да, да, ладно, Тиша, все держалось на соплях, но я на этот долбаный способ увезти тебя поставил все. Я — на тебя — поставил все…

Тим размыкает губы. Чтобы сказать какую-нибудь херню. Вроде его обычной херни про смысл, про Стаха — не дурак ли он, про себя — с неверием.

Стах говорит вперед него:

— Я наошибался — везде. В тебе — не ошибался.

Тим молчит. Осматривается — и, может, вспоминает, что вокруг них люди. Стах не в состоянии. Выпустить его из вида — не в состоянии.

Тим чуть слышно произносит:

— Но ты ошибся, Арис…

Стах мотает головой отрицательно, как ребенок, потому что не знает, как возразить Тиму, когда тот выставляет что-то правильное, что-то выстраданное, что-то, за что Стах боролся, — ошибкой. Он просит Тима, почти умоляет отменить приговор:

— Я сделал выбор. Когда я пришел к тебе с билетами. Это был ты. Это — ты. Если ты уедешь — я поеду за тобой.

Тим расстраивается. И его пробивает.

Рушатся ледяные стены.

И он подходит ближе. Подходит — к Стаху. Плаксиво изгибает брови, шепчет что-то обиженное, раненое, полукапризное:

— Тебе нужно было мне сказать…

Стах знает. Он все знает сам. Но такое Тиму было не сказать. Чтобы он при этом поехал.

— Я не мог.

— Сколько еще?..

— Что?

— Сколько еще ты не можешь?..

Хочется ударить Тима.

Стах чувствует, что щиплет в носу, и — усмехается:

— Все-таки не бог…

Тим не ожидал — и прыскает. Он закрывается рукой, словно пугается собственной реакции. Неуместной.

— Дурак…

Оттаял. Стах ловит его за бок и выдыхает облегченно. Улыбается ему грустно. Как обычно Тим улыбается. Просит:

— Поехали домой.

Тим серьезнеет. Сникает.

— К тебе?..

— Ну… — Стах подавляет насмешку — над самим собой. — Похоже, куда скажешь.

III

Тим, сонный, в собственных мыслях, спотыкается везде, где можно и нельзя. Стах следит, чтобы он дошел невредимым и целым. Тиму некогда под ноги смотреть: он мучает трубочку и пакетик из-под нее, неотлепленный Стахом от коробки. И возвращается в действительность, только когда Стах пытается забрать его сумку. Осматривается по сторонам, словно познал чудо телепортации. Теряется, когда видит машину.

Стах сгружает вещи в багажник. Обходит, открывает дверцу со стороны бабушки, наклоняется к ней, смотрит сквозь стекло на Тима. Потом на дедушку за рулем и на обеспокоенное лицо бабушки. Барабанит пальцами по крыше.

— Сташа, что случилось?..

— Поругаетесь со мной, когда приедем. Не при нем и не в машине. Пожалуйста.

Бабушка молчит. Стах наблюдает сожаление. Надо же: идеальный внук скатился.

— Да. Я облажался.

— Сташа…

— Перед ним, кстати, тоже. Он не виноват. Еще выйдет из машины… когда она в движении.

Стах цокает. В целом. На Тима. Что он сказал? Какое «брошусь под поезд»?

Ответа Стах не дожидается. Хлопает дверцей. Обходит РАВчик — теперь с другой стороны. Открывает Тиму дверь, кивает:

— Забирайся, — и усмехается. — На машине-то ты ездил?

IV

За окном неприветливый серый Питер — плавно движется и замирает у светофора.

Тим не может согреться. Натягивает рукава толстовки на озябшие пальцы. Стах рукава наоборот закатал.

— Чего ты все дрожишь?

— Не выспался…

Типичный Тим: «Какого цвета небо?» — «Да».

Стах растирает Тиму плечо. Тот инертно склоняется ближе, роняет голову. Стах осекается, чуть отстраняет руку и замирает… Вот так начнешь Тима трогать, а он еще прижмется…

Стах проверяет, смотрит ли бабушка в зеркало заднего вида. Она смотрит. Она видит. И она отводит взгляд.

Итак.

Как это выглядит со стороны? На что похоже?..

Стах откидывается назад. И притворяется, что все в порядке. С Тимом случается. Тим, он… ласковый. Со всеми. Со всеми близкими.

Стах вспоминает про луну. Приподнимается и достает ее из кармана. Тянет Тиму. Тот просится пальцем — в кольцо.

Тим.

Хорошо хоть — не на безымянный…

Луна ударяется о белую ладонь. Тим ловит, растопырив веером длинные пальцы, и сжимает в кулаке — точно так же, веером, сгибая их один за другим от мизинца. Тим шепчет:

— Теплая…

— Скоро приедем — согреешься. Там горячий чай, одеяло и душ.

Тим шепчет Стаху в ухо:

— И ты.

Нашел, когда и где — сказать.

— Тиша…

Тим укладывается обратно и закрывает глаза. Он чуть улыбается. Когда Тим улыбается, хочется его простить. За все.

Стах забирает у него коробочку от сока, чтобы не уронил, если заснет. Поднимает взгляд на бабушку.

Она смотрит. И она вздыхает. Оборачивается, говорит негромко:

— Я напекла пирожки. Сейчас приедем — чаю заварю. Вы, наверное, голодные с дороги.

Пирожки… и Тим… Похоже на начало самой медленной битвы в истории.

Стах говорит бабушке в целом, не за пирожки и чай:

— Спасибо.

Она снова вздыхает и кивает. Оглядывает Тима, словно что-то в нем пытается найти, и отворачивается к дороге.

V

Бабушка с дедушкой у Стаха живут в сталинке. Там чистая просторная парадная. Светлые стены, широкие лестницы с мудреными витыми перилами, высокие большие окна — в лестничных пролетах.

Соседи дружные. Почти везде цветы: на полу, на высоких кофейных столиках, в кашпо. А второй этаж расписан кадрами диснеевских сказок.

Тим шел сонный и поникший, а как попал в мультфильм — проснулся.

За Тимом наблюдают трое.

Бабушка говорит:

— Тут живет девочка постарше Стаха на два года, она летом поступает в Репинку. Вот такую красоту нарисовала, когда была вашей ровесницей. Да, я правильно понимаю? Вы ведь одного года?

Тим смотрит на Стаха. Тот отвечает, потому что бабушке с дедушкой можно:

— Тиша — девяностого.

— А, да? — она теряется, разглядывая Тима. — Я подумала, что младше. А вы поступаете в этом году?

Тим качает головой отрицательно и опускает взгляд. Стах до сих пор не думал, каково это — когда выперли из гимназии. И по факту — за учебу…

— Вы, наверное, только в одиннадцатый перешли.

— Не перешел…

Бабушка теряется. Смотрит на Стаха. Он отбивается за Тима:

— Долгая история…

Она привыкнет. Что разговор с Тимом получается так: нельзя его тронуть, не поранив. Наверное, привыкнет…

Стах достает ключи. Это ритуал. В детстве он всегда просился открывать дверь в первый день. Это важно, чтобы в первый день — и самому. Он отпирает и улыбается, прикусив губу.

— Котофей Алексеич, — Стах приглашает Тима патетичным жестом. — Чувствуйте себя, как дома.

Тим опасливо заглядывает внутрь. Смотрит на Стаха, мол, а ты уверен, что сюда. Тот слишком счастлив, чтобы выглядеть серьезным. Тим заходит. Поднимает голову, оценивая трехметровый потолок. Крутится вокруг своей оси пришибленно. На предложение чувствовать себя, как дома, отвечает так:

— Да, это будет сложно…

Стах смеется, запрокинув голову. Пропускает бабушку с дедушкой и закрывает.

I

Стах не знает, за что хвататься, он хочет все и сразу, сейчас возьмет и лопнет от радости. Он суетливо таскается вокруг Тима, пока тот разувается, и даже успевает сгонять к себе в комнату и отнести свои и его вещи. Тим сонный — и медленный, еще медленней, чем обычно.

Стах дожидается, когда останется вдвоем с Тимом, когда Тим поставит свои кеды, как надо, когда можно будет уже идти мыть руки и завтракать, и показывать квартиру.

— Налево или направо? — спрашивает Стах.

— Что?..

— Сейчас.

Стах перед Тимом открывает двери. Если пройти из прихожей в первую слева — будет туалет. Там есть раковина, только тесновато. А вот если чуть свернуть направо в коридор — первая же дверь — в совмещенный санузел, там много места.

Тим, запутанный, зависнувший, щурится болезненно на лампочку и говорит:

— Это как моя комната…

— Нет, твоя — метров семь, здесь всего шесть…

Стах проходит. Тим где-то у порога тормозит. Трет глаз. Зевает.

— Можно вселяться…

Стах смеется и кивает:

— Здесь просторно.

И светло. Свет настолько нейтральный, как если бы он проходил через окно.

Стах зовет к себе Тима: он отчего-то не решается войти. Помявшись еще немного, тот переступает порог и осторожно закрывает за собой.

Он осматривается, сцепив руки в замок, и немного ходит: ему, видимо, интересно, что за шторкой. Там ванна.

— Она какая-то королевская… — говорит Тим с досадой.

— Почему?..

Тим вздыхает. Оглядывается еще. Потом смотрится в большое зеркало с тоненьким серебряным ободком. Он подходит, приближает к отражению лицо. Сонное, уставшее, с синяками под глазами. Тим бледный — и расстроенный.

Он сожалеет:

— Я ужасно выгляжу…

Стах проверяет, как выглядит Тим.

— Ты просто замученный. Это из-за дороги. Если хочешь, можешь принять душ. Станет полегче. Заодно согреешься.

— Тут?..

— А где?

— Мало ли сколько тут ванн…

— Одна, — смеется Стах. — Так что?

Тим пожимает плечами и грустит.

Стах цапает его за пальцы. Они как лед. Стах погружает их под теплую воду. А потом активно намыливает до белой-белой шелковой пены.

Тим весь покрывается мурашками. И тянет уголок губ. Он просительно изгибает брови и касается холодным носом щеки Стаха. Тот перестает гладить Тимовы руки и замирает.

Между делом сердце почти ловит остановку… Тим — убивает Стаха. Откуда-то изнутри.

Стах усмехается. Делает вид, что такое ему — раз плюнуть.

Тим сегодня и все чаще — за маленькие ситуационные смерти. И Стах говорит своей маленькой ситуационной смерти:

— Привет.

Она эхом отзывается:

— Привет…

И почему-то очень смущается, что Стах ее разглядывает в зеркале.

Тим просит:

— Не смотри.

Стах прикусывает губу в улыбке — с хитрой-хитрой мордой. Спрашивает шепотом:

— А то что?..

— Разонравлюсь.

Стах обличительно на Тима щурится. Тим — опять.

— Котофей Алексеич, что ты выдумал, не стыдно?

— Стыдно. Не смотри…

Стах смотрит. И заверяет почти серьезно:

— Я тебя забрызгаю.

— Я от тебя уйду.

Стах перестает улыбаться и цокает. А потом чувствует, как скользят Тимовы пальцы, переплетаясь с его собственными, врезаясь в его собственные — острыми косточками.

Не уйдет.

Тим смотрит на губы Стаха, не отрываясь, и сокращает расстояние — миллиметр в секунду. Очень медленно. Можно умирать, умирать, умирать от страха, пока Тим такое делает.

— Скажи еще…

— Что?..

— Что я тебе не разонравлюсь…

Утренняя сцена в туалете так и «встает» перед глазами…

Стах не соглашается:

— Ага. Может, это кодовая фраза. Ты потом скажешь: «Ты делаешь хуже».

— Ну Арис…

Стах щурится на Тима. Вспоминает на ходу:

— «Клянусь я первым днем творения, клянусь его последним днем, клянусь…» еще чем-то там…

Тим выдыхает воздух вместе с хриплой фразой:

— «Позором преступленья и вечной правды торжеством».

Он что-то сделал незаконное. Остановил пульс, остановил Стаха — аж на секунду, передал свое зависание, перекрыл смех. Стах только говорит ему, слабо усмехаясь:

— Точно…

Тим собирается закончить и режет простуженным голосом, почти не делая пауз:

— «Я опущусь на дно морское, я поднимусь за облака, я дам тебе все, все земное…»

— Только бы ты не сбежал, — перебивает Стах.

— Арис… — канючит Тим через улыбку — и становится ближе к земному, чем когда читал стихи.

— Что?

— Там было не так.

Стах спрашивает шепотом — ну почти что ласково:

— А ты повелся?

Тим поднимает взгляд. Глаза у него из-за местного света больше серые, чем синие. Холодный свинец.

Тим говорит:

— Я тебя поцарапаю.

Когда Тим не обижается, Стах ненавидит, что плывет. И все-таки плывет:

— Мне очень нравится, какие у тебя глаза…

А вообще, конечно, это был хитрый ход. Тим вот смущается — и не царапает. Тим отворачивается, смывает пену и мурчит себе под нос:

— Дурак.

Стах говорит, как чувствует:

— Ауч…

И Тимово «дурак» здесь ни при чем.

А потом Стах, конечно, реабилитируется. У него подвижная мимика — и подвижней всего его брови. Он исполняет ими для Тима — в зеркале, специально. Тим закрывается руками. Тиму смешно. Когда Тиму смешно, у него очень блестят глаза. А Стаху нравится, какие у Тима глаза. Особенно когда вот так блестят.

Стах ненавидит, что плывет…

Но потом что-то случается — и Тим становится грустный. Грустнее, чем был.

Стах перестает улыбаться за ним следом и, уже вытирая руки полотенцем, толкает его плечом.

— Ты ведь не читал?.. — спрашивает Тим. — Ее дневник?

Может, он грустный, потому что его глаза — мамины.

— Я подумал, если будет нужно, ты расскажешь. А если не расскажешь, значит, нечего там делать.

Тим заторможенно кивает. Он поникший и тихий.

Стах не знает, как именно пытается спасти его утопающее настроение, когда спрашивает:

— Хочешь посмотреть мою комнату?

Но Тим соглашается раньше, чем он успевает испугаться последствий.

II

Стах любит эту квартиру. В ней много воздуха. На светлых стенах в коридоре — ни одной картины. И эти стены он любит — за их простую, но изящную отделку: скромный, но узорчатый потолочный плинтус — и все.

Стах ведет Тима, почти крадучись, не включая в коридоре свет. Тот слишком тормозит, приходится взять его за руку перед тем, как свернуть направо.

Там две двери. Одна в кладовку, а вторую открывает Стах.

Тим прилипает: он же за руку. Держится рядом. Стах подталкивает его вперед. Чтобы наблюдать за реакцией.

Здесь все осталось нетронутым с тех пор, как он уехал. Может быть, немного прибранней. Но пустоты порядка, как в его комнате на севере, нет.

Тим почти что просыпается, осматривает деревянные каркасы самолетов, подвешенные под потолком. Хочет потрогать, спрашивает:

— Можно?..

— Только сильно не качай.

Тим качает чуть-чуть, проводит пальцем по гладкому корпусу. Потом замечает стену — в чертежах. Там у Стаха «рабочая зона». Стол с миллиметровкой, полки с книгами. И вот эта мебель, она собрана вручную еще во времена ремонта в дедушкином кабинете. Стаху в целом нравится, когда вручную — из теплого дерева.

А еще Стаху нравится красный цвет. Поэтому кресло и покрывало на кровати — красные.

Долго-долго тут висели и шторы им в тон, но потом сменились бежевыми — с марками разных стран.

Стах открывает обзору óкна. Конечно, с солнцем было бы получше. Но тут такие подоконники, что не грех потерпеть. Стах обожает эти подоконники: на них можно зачитаться, засидеться, заполулежаться и провести вот так треть жизни. Стах зовет к себе Тима, разложив там для него подушки.

Тим по дороге наступает на ковер. Он с длинным ворсом — и почему-то Тима напрягает. Тим трогает его ногой. Тим — очень смешной. Стах подавляет хохот.

— Тиша…

Тим канючит тоскливо:

— Чего все такое странное?..

— В каком еще плане? Ну что ты расстроился? Это всего лишь ковер. Давай, иди сюда, садись.

Тим осторожно пересекает препятствие. Цепляется за штору, косится на серый город, а потом и на саму штору: он даже не понял, за что схватился. Тут он пугается, что схватился, и отпускает. Оборачивается, смотрит — на комнату.

Стах сначала пробует увидеть ее словно заново, его глазами, но, кажется, не очень получается. И, заскучав, он следит за Тимом. Тот какой-то весь задумчивый и грустный.

Стах решает щекотать его.

Тим вздрагивает, выгибается и хватает Стаха за руки. Стах затаскивает упрямого кота на подоконник, перехватив поперек живота. Тим успевает мяукнуть, вцепившись в него мертвой хваткой. Стах пугается, что нечаянно его повредил. Склоняет к нему голову и проверяет, как он.

Тим вроде ничего. И, подержавшись за Стаха, он почти даже отходит. И подтягивает ноги на подоконник, и усаживается ближе, и, конечно, он заваливается на Стаха, а не на подушки.

Стах усмехается. Можно касаться ладонями собственных локтей, сжимая Тима в руках, — такой он худенький.

Тим затихает, словно успокаивается — в целом.

Стах дует на него. Просто так. Тим склоняет голову к плечу, прячет белое ухо. Потом ворочается и садится рядом, но так садится, что больше ложится под боком. Стах придерживает его, чтобы не свалился, а Тим укладывает голову на него и закрывает глаза.

— Ну чего ты, Тиша? Спишь? А завтрак?

— У-у, — через паузу вместо дефиса.

— Не будешь?

— У-у.

— Почему? Не голодный? Уже почти обед.

Тим слабо морщится и канючит:

— Давай мы немножко тут посидим…

— Да ты сейчас уснешь…

Тим, наверное, не против — уснуть. Особенно вот так — под боком. Когда хоть где-то не страшно — и держат, чтобы не свалился.

— Ладно, — Стах смиряет желание Тиму показать квартиру и город, и вообще… — Я постелю, хорошо? Можешь пока в душ сходить.

Тим находит трагедию:

— А ты настроишь?..

— Чего? Душ?

— Угу.

Стах усмехается: чего там сложного? Краны покрутил — и все. Но соглашается, переживая маленькую ситуационную смерть.

— Ну что? Слезай…

Тим слезает и опять становится потерянный.

— А где моя сумка?

— У шкафа. Я освобожу место, у тебя будет своя полка. Ты потом положишь вещи, ладно?

Стах это придумал, еще когда учился. Что у вещей Тима будет собственное место в его комнате.

— Только я попозже положу… Вечером, наверное, ничего?..

Стах вдруг осознает, что будет вечер. И утро, и день, и ночь. И Тим никуда не денется, и до рассвета не перестанет светить лампа.

Лампа.

— Надо сделать тебе ночник.

— Так лето… — говорит Тим. А потом он, видимо, вспоминает, что уже не на севере: — А… Серые белые ночи Питера…

III

Стах провожает Тима в ванную. Тим почему-то сразу начинает раздеваться, пока он настраивает воду. Вообще-то, он всего лишь снял толстовку. Но Стаху от этого не холодно, но горячо: он уже покраснел.

Он заканчивает с водой и оборачивается на Тима. Тот застрял с часами и бинтом. Стах подходит к нему и протягивает руку. Тим, помедлив, доверяет ему запястье.

А потом Тим, наверное, замечает, что Стах покраснел. Иначе почему он вдруг развеселился?..

— Арис?.. — подозрительно ласковый голос. Тим шепчет: — Не хочешь со мной?

Стах перестает развязывать узел и поднимает на Тима взгляд.

Тим… в душе. Он же будет там обнаженный. В пене. Близко. Касаться скользкой кожей. Блестеть синими глазами…

Стах не может пошевелиться. И картинка такая яркая, словно уже исполнилась. И жарко. И душно. И стыдно. И Тим ужас чего просит.

Тим изгибает брови. Лицо у него умиленное. Он подсказывает шепотом:

— Можешь сказать «нет»…

Тиму?..

— Или что-нибудь придумать. «Котофей Алексеич, а кто же застелет тебе кровать?»

У Тима получилось выкрутиться изящней, чем у Стаха. У Стаха отключился мозг. И от этого еще страшнее. Потому что, блин, не включается обратно.

— Я дразнюсь, — шепчет Тим и заглядывает в глаза доверительно-доверительно. Просит с грустным взглядом, за которым так и читается дурацкая шкодливая смешинка: — Не обижайся.

Тим…

За какие грехи?

Стах развязывает бинт и обнажает лиловое Тимово запястье. Прочищает горло. Говорит:

— Надо будет потом обработать…

— Арис… — Тим серьезнеет и поджимает нижнюю губу, облизав ее самым кончиком языка.

Это не было сделано специально. Просто… Сложно. Сука.

Стах тоже облизывает губы — и тоже не специально, а как по инерции, и только потом соображает. Потому что, блин, Тим уставляется… Потому что — блин.

Стах потерянно оборачивается. Не знает, как выйти. Выбежать. Сбежать. От Тима. От мыслей. От себя. Ищет, за что бы зацепиться. Вдруг вспоминает:

— Я забыл полотенце.

Он забыл полотенце!

Ну слава богу!

Он почти выдыхает.

Тим касается его руки.

— Арис…

Сердце опять сбивается с ритма — устало от сбоев, от спешки, от стресса. От Тима.

Стах произносит:

— Полотенце.

Тим кивает, отпускает. А потом гипнотизирует собой… Он поднимает на Стаха виноватый взгляд. Он чуть заметным кивком спрашивает. Он опускает взгляд на губы.

Стах эвакуируется из ванной. Правда, пока пятится, не успевает затормозить вовремя: ударяется затылком о дверь. Хватается за ручку и вылетает на свежий воздух. Менее влажный, менее горячий, менее спрессованный.

Он уносится в комнату. Он ходит по ней кругами. Он падает на корточки и сидит без движения, без мысли.

В голове все поломалось.

И только бесконечной бегущей строкой:

ТимТимТимТимТимТимТимТимТим.

Как пульс. Свихнувшийся. На кардиограмме.

IV

Стах отмирает не сразу. Как отмирает, проходит где-то тысяча — миллисекунд. Без Тима. И лицо остывает. Немного. А сердце все продолжает. Потому что помнит, что к чему.

В комнате у Стаха полотенец нет. Есть в спальне. Он заходит. Роется в комоде. Выворачивает наизнанку комодное нутро.

Бабушка замирает на пороге.

— Сташа…

Он вздрагивает дважды. Цокает, что так получилось.

— Напугала? Я вроде подошла-то не тихо…

Все тихо. Весь мир молчит. Стах ничего не слышит. Кроме воды в ванной. И шума в собственной голове.

Он сжимает пальцами переносицу. И сидит. Не двигается.

Она беспокоится:

— Ты в порядке?

— Да. Нет. Я ищу полотенце.

— Так ведь не в этом ящике…

Стах смотрит на развороченное постельное белье. И говорит:

— Логично.

Он пытается вернуть все, как было. Ничего не помещается.

Тим, наверное, уже разделся… Хуже этой мысли только понимание, что никакая больше думаться не хочет.

— Сташа, вы не будете завтракать?

— Нет. Вернее, Тим — нет. А я приду.

— Да, нам бы поговорить…

— О Тиме… — он знает. Он осознает: — Да.

Он задвигает ящик. И уставляется на деревянную поверхность незряче.

— Я хотел предупредить. Но ничего не получалось. Из-за матери. Она не ладит с Тимом. Я мог бы, наверное, позвонить не из дома. Найти способ…

Стах открывает ящик заново — с постельным бельем. Оно ведь тоже нужно. Стах ищет темно-синее. Ему кажется, оно подойдет.

— Сташа, полотенца в последнем…

— Да.

Полотенце он с горем пополам находит тоже. Задвигает ящики. Собирает все с собой, прижимает к себе руками. Идет — автоматически. Но на пороге вспоминает, что, вообще-то, объяснялся перед бабушкой. Оборачивается.

И тут он понимает, что у него — ни одной мысли в голове.

Ни одной.

Бабушка серьезнеет. Как-то встревоженно. Она не беспокоится, как мать. Она полагается на терпение. И размыкает губы для незаданного вопроса. Она ждет.

Стах просит:

— Я отнесу Тиму полотенце, ладно? И постелю. Он не спал этой ночью. Я приду, когда он уснет.

Бабушка кивает. Стах почти приходит в себя. Она его отрезвляет. Успокаивает сердце. Дышать становится легче.

— Сташа, — она вынуждает его обернуться еще раз. Как будто сожалеет: — Так повзрослел…

V

Стах стучится в ванную. Задерживает дыхание, как перед прыжком в воду, и заглядывает.

Тим уже моется.

Стах оставляет полотенце на стиральной машинке. Но для этого приходится войти. В запах Тимового геля. Стаха перемыкает. Сильно. Он действительно хочет к Тиму. Чтобы что-нибудь сделал. Починил. Например. Потому что Стах чувствует, что все переломано. Вдруг. И совершенно безнадежно.

Стах выходит и садится на полу, прижимаясь спиной к стене. Врезается в пространство невидящим взглядом. Зажмуривается. Пытается привести себя в чувство. Кусает губы.

Он хочет Тима.

И паршивей всего, что взаимно. Стоит только вернуться обратно…

Стах стискивает зубы и застывает.

VI

Что предваряет стадию смирения? Апатия?..

Стах стелет Тиму на своей кровати. И ему кажется, что это неправильно, что все догадаются, потому что он — постелил Тиму на своей кровати.

На автомате получается, как научили: по-армейски ровно.

Стах смотрит на готовую работу и вспоминает, что у Тима всегда постель развороченная…

Стах откидывает одеяло к стене. Чтобы было удобно лечь и укрыться.

И ловит себя на том, что ему выбивает ребра. И даже не стуком сердца. Вообще непонятно чем.

Как он будет объясняться с бабушкой и дедушкой?

Он опускается на пол рядом с кроватью — и замирает. Не то чтобы на коленях. Не на коленях. Но ощущение, что на них…

VII

Стах так и сидит на полу, когда Тим выходит, вытирая голову полотенцем. Тим падает на постель изможденно. На живот. Выгибается, тянется. Опускается плавно, обнимает подушку. Щурится на Стаха. Ловит его рукой. Чуть-чуть. Так ловит, что больше касается. Стах пробует ему улыбнуться.

— Лучше?

— Лучше… — шепчет Тим. — Спасибо.

Стах кивает.

Тим смотрит на него и, наверное, не верит, потому что серьезнеет.

Стах усмехается.

Тим так пахнет после душа… своим дурацким гелем. Просто кранты. Стах утыкается носом в постельное белье и затихает.

— Арис… я не хотел, просто…

Тим проводит рукой по голове. Стах разрешает ему, а потом захватывает в плен его пальцы. Сжимает. До боли.

Тим терпит.

Даже когда Стаху терпеть сложно — и он шипит, и касается губами побелевших Тимовых подушечек. И, как касается, он, наверное, понимает… какой это жест. Его пальцы перестают сжимать острые костяшки.

Тим поднимается, садится, склоняется. Обнимает. Стах не трогает его в ответ, но утыкается носом ему в плечо. Травится его запахом. И, закрыв глаза, боится их открыть.

— Прости меня.

Тим держит его в тепле. Целует в висок. Прижимается щекой.

А потом… он как будто теряется. Застывает.

— Солнце…

— Что?..

— Вся комната в солнце…

Стах открывает глаза, оборачиваясь в руках Тима, — и слепнет от яркого света.

I

У Стаха за окном береза. Солнце путается в ее листьях, так что в комнате россыпь маленьких теней. Они лижут белое Тимово лицо и катаются по темно-синим простыням.

Иногда солнечный луч пытается вплести свое золото в чернильные волосы, но тень его перебивает, словно шлепает ребенка по руке.

Тим, кажется, еще не очень спит и закрывает глаза — за лиловым запястьем. Стах смотрит на разодранную кожу и съехавшие вниз часы. Он двигается в сторону, чтобы закрыть Тима от солнца, отпускает его пальцы — отогретые, расстегивает ремешок. Тим слабо мычит, но, кажется, он в полушаге ото сна.

Он ищет Стаха на ощупь, но сдается и роняет руку на постель. Стах обхватывает ее пальцами, поглаживая острые костяшки своим большим. Рассматривает ремешок: внутри он серый, весь истертый, в темных подтеках.

Стах кладет часы у подушки. Отпускает, шепчет:

— Я сейчас приду.

Тим пытается поймать. Стах послушно замирает. Он ждет, можно или нет. Но Тим, так и не словив его с первой попытки, перестает капризничать.

Стах поднимается, задергивает шторы и уходит за аптечкой в зал.

Ну как — в зал… В зал, совмещенный с кухней. По левую руку, как входишь, длинная змейка кухонного гарнитура, рядом столовая, а по правую и вглубь — вот там дальше зал, диван, кофейный столик, стенка… Стаху нужна стенка: в одном из ящиков аптечка.

Стах входит в дневной свет из полумрака. Бабушка с дедушкой сидят напротив входа, за столом. Они, наверное, ждут Стаха: сразу замолкают, как видят его на пороге.

Дедушка с легкой усмешкой интересуется:

— Ну что? Уснул твой Тимофей?

— Почти. Я за аптечкой.

Стах минует зал торопливыми широкими шагами, открывает ящик и шарится в медикаментах.

Бабушка встает из-за стола, чтобы помочь.

— У вас что-то случилось?

— Да нет, ничего, Тим просто… руку разодрал.

— Зацепился где-то?..

Стах не знает, как такое объяснять. Еще и это — как. И теряется — в действиях, в собственных действиях, каких-то бессмысленных.

Бабушка сама находит все, что нужно. Кроме бинтов. Когда Стах прихватывает их с собой, она волнуется:

— Что, так сильно разодрал?.. В поезде где-то?

Стах теряется и застывает на секунду. Отвечает:

— Да, — ну просто потому, что сильно же?..

Стах улыбается бабушке. И по инерции целует ее в щеку, и по инерции бросает:

— Спасибо.

И понимает, что поцеловал, только когда уже выходит. Потому что это бабушка. И она говорит ему вслед потерянное:

— Не за что, Сташа…

И его с опозданием оглушает мысль: он бабушку только что обманул — и успокоил по привычке, как успокаивает мать, когда пытается прервать ее истерику.

Он боится обернуться и показать, что сам заметил. Не замедляет шага. Подумаешь, какая ерунда… Подумаешь — и все же… Она знает: он себя так не ведет с ней.

II

Стах тихо запирает за собой. Прикрывает глаза на секунду, не выпуская ручки, — и только после — возвращается мысленно, а не только физически, в свою комнату. Он выдыхает. Проходит, садится на пол, к Тиму.

Спрашивает шепотом:

— Не спишь?

Тим никак не реагирует. Стах трогает его пальцы — расслабленные.

Спит…

Стаху жаль пытать его холодом и болью — только отогрел. Так что он отпускает Тима — и как будто неохотно, и как будто с досадой.

Он кладет на серую миллиметровку все, что с собой принес. Склоняется над столом, опираясь на него ладонями. Ставит ногу на носок.

Слишком много. И колено сигналит, пульсирует, говорит ему: он не в порядке. Он не в порядке, когда все хорошо, когда все почти заняло свои места — и осталось бытовое, несущественное, мелочи.

Истерика, затихшая в первых солнечных лучах, опять хочет прорваться. Стах держит ее где-то в грудной клетке — со всеми ее внутренними смерчами. Как бурю, запертую в банке, и ему кажется: стоит ее лишь выпустить — и она сметет весь город, похоронит под обломками.

Он поднимает голову.

Остались мелочи…

Такие мелочи, чтобы можно было пережить самый тяжелый день… самый тяжелый, если забыть обо всех, что будут — после.

«Что насчет того, что прилагается ко мне?..»

Стах оборачивается на Тима, смотрит на его лиловое запястье, на выбеленное умиротворенное лицо, на короткие черные волосы, все еще влажные, растревоженные полотенцем, взъерошенные — до иголок.

Цепляется за полотенце взглядом…

Стах забирает его с кровати, сжимает в руках. Оно влажное и пахнет Тимом. Стах замирает — с желанием поднести его к носу. Оборачивается потерянно, как если бы заблудился, и уставляется на шкаф — с неосвобожденной полкой под Тимовы вещи.

Он стоит так — неподвижно — секунд десять. Без мысли. И, может, без чувства. А потом срывается с места.

Он закидывает полотенце в ванную. Выходит и сползает по стене в коридоре.

Нет, он не знает, как им объяснять…

III

Стах появляется в проходе, привалившись плечом к арке, прячет в карманах джинсов руки. Застывает. То ли виновато, то ли настороже.

— Сташа, ну чего? Перевязали руку?

Стах качает головой.

— А чего?

Позже. Когда проснется. Слова вроде простые — и не получаются… Стах прочищает горло, но они все равно застревают.

Бабушка поднимается с места, решает сменить тему:

— Ты не проголодался? Все уже остыло…

— Да.

Остыло.

Стах вздрагивает внутренне: а он не красный?..

— Так а чай?

Стах поднимает на нее взгляд — растерянный. Бабушка ставит чайник. Разогревает пирожки.

— Ты сегодня не садишься? — журит дедушка. — Встал на пороге, словно неродной…

Стах отлипает от опоры. Медлит.

Он садится за стол. Как осужденный. Складывает руки — ну вылитый отличник с первой парты.

Слышно, как бабушка вздыхает за спиной. А дедушка, сидя напротив, смотрит внимательно, словно изучает. Глаза его почти смеются.

— Значит, привез друга?

— Да.

— И что нам с вами делать?

Стах поднимает взгляд — и не понимает, что на это отвечать.

— Ну а что тут сделаешь? — снова вздыхает бабушка. — Тимофей-то точно есть не захотел или постеснялся? Он какой-то перепуганный…

— Да, — Стах не отрицает.

Тим перепуганный. По жизни. Неудивительно — с таким-то багажом.

Дедушка усмехается, качает головой. Улыбается бабушке. Она садится.

Дедушка просит:

— Ну рассказывай. Как так получилось…

Стах не знает, с чего начинать. И говорит пространно:

— Был тяжелый год.

Улыбки выветриваются. Остается молчание. Густое. Ниспадающее. Только гудит дуэт чайника с микроволновкой.

Бабушка спрашивает:

— Твоего Тимофея, случайно, из гимназии не выгнали?.. А то сказал: не перешел…

— Долгая история…

— Так мы вроде никуда и не торопимся…

— Тим не плохой.

— А кто такое говорил?.. Никто не говорил. Мы просто пытаемся понять.

Стах молчит. Терпеливо ждут бабушка с дедушкой. Но раньше, чем у Стаха получается в слова, подогреваются пирожки и вскипает чайник.

Бабушка ставит на стол тарелку. Заливает заварку и кипяток. Отдает Стаху чашку. Тот обхватывает руками, вдыхает терпкий запах зеленого чая и чувствует себя пристыженным.

Она хочет ему помочь:

— С ним что-то случилось… на вокзале.

И не помогает.

— Да.

«Что во мне такого?..»

Дедушка усмехается.

Собеседник из Стаха сегодня, похоже, что надо…

Стах усмехается следом. Только… вдруг закрывается рукой и зажимает переносицу пальцами.

Это ни хрена не вовремя.

Это ни хрена не к месту.

Это ни с чего.

Ну просто как Тим.

— Сташа?..

Нет, он все-таки берет себя в руки — и смеется. Может, это нервное. Не все же ему в самом деле — раз плюнуть.

А потом он серьезнеет.

— Был тяжелый год, — повторяет.

Бабушка с дедушкой переглядываются. Какое-то время они молча сидят. Стах знает, что они хотят услышать объяснения. Но ничего не может рассказать.

Бабушка вздыхает и двигает ему тарелку с пирожками.

— Давай-ка поешь. Потом все остальное…

IV

Аппетита нет. Но бабушка по-прежнему готовит лучше всех, и Стах послушно ест, пока никто не гонит прочь. Никто не гонит. Никто не скандалит. Тим, успокоенный, спит у Стаха в комнате. Но мир не обретает твердость.

Дедушка спрашивает:

— Ты помнишь, мы хотели купить дом?

Стах перестает жевать.

— Купили?

— Думали съездить на лето — обжиться, как ты с поезда отдохнешь, да и в целом отойдешь от Заполярья… — тактично обошел «семью», Стах одобряет усмешкой — и это единственное, что он одобряет. — Там места много. Можешь и Тимофея своего позвать. Раз уж такая ситуация…

Стах откладывает пирожок в тарелку, запивает новость чаем. И понимает, что сейчас опять поставит бабушку с дедушкой перед фактом: «Я здесь в лицей собираюсь поступать, мне надо готовиться к вступительным. И еще надо пристроить и „обжить“ — Тима. А не вот это все…»

Такой финт бонусом он все же выкинуть не может.

Дедушка толкует его молчание по-своему:

— Если захочешь другу Питер показать — можем и задержаться. Или у тебя другие были планы? На лето?

Стах усмехается. Поднимает взгляд — и какой-то раненый, просящий.

— Я могу в этом году здесь в лицей поступить…

Стах отслеживает реакцию. Слушает молчание, а потом — не возражения, но что-то, что ему очень мешает расслабиться:

— Если твоя мама одобрит, Сташа, мы не против — наоборот, ты же знаешь…

Стах кивает. Это бабушка с дедушкой. С ними не сложно. Сложно дома. Дома как под дулом пистолета. Он думал, что уедет — и все наладится. Но ему кажется, что север его не отпускает.

Стах говорит им про дом, говорит с опозданием:

— В июле вступительные, но в июне можно… «обживаться»…

V

Стах отмокает в душе. Проводит по лицу руками, забирает назад тяжелые волосы. Ищет взглядом на полке Тимов гель — и не находит. Унес обратно?..

Это не плохо. Просто как-то…

Словно его не было.

VI

Но он есть. Лежит в кровати, не исчезает.

Стах освобождает ему полку. Пока освобождает, думает: полка — не мало? Смотрит на сумку Тима. И понимает, что мало — и полки, и вещей. Их у Тима больше — и в разы. А это… ну, как будто ненадолго.

Мир не обретает твердость.

Стах очень ждет, когда чертов мир перестанет дрожать, словно мираж, и угрожать ему развеяться, но этого не происходит.

VII

Дело выпроваживает мысли. Дело притупляет тревогу. Так что, запустив одно, Стах уж не может притормозить.

Он роется в кладовке. Ради вазы. Она стеклянная, высокая, изогнутым прямоугольником. Стах ее находит и забирает с собой в ванную — смывать пыль.

Он вносит вазу в свет зала торжественно. Он почти отошел — с виду. Он создает — активную деятельность. Он спрашивает:

— Ба, можно я прихватизирую? Чтобы испортить.

— А зачем — портить?..

— Ради искусства. Авангардного. Будут светящиеся квадраты Лофицкого, — усмехается, выуживает осторожную улыбку.

— Ну если ради искусства…

— Деда в кабинете?

— В кабинете… Где ж еще…

VIII

Бабушка любит тишину. Дедушка любит часы. Бабушка сказала: либо она, либо эти его кукушки. Дедушка подумал и ответил так: и она, и кукушки, и звукоизоляция. Поэтому, когда открываешь массивную дверь в дедушкин кабинет, заходишь в другой мир, где все живет, тикает, тарахтит — и прогоняет бабушкину тишину.

Стах запирает за собой и, как обычно происходит, когда он не один, а с замыслом, хитро улыбается.

— Привет.

Дедушка препарирует механизм. Один глаз у него закрыт часовой лупой — и выглядит, как механический.

— Ожил?

Стах вопросительно хмурится, изогнув одну бровь, и садится напротив — за второй стол: их тут два совмещенных, в середине кабинета.

Дедушка продолжает операцию на часах с помощью хитрого пинцета. Говорит задумчиво:

— На тебе в обед лица не было. Тоня решила: вы пережили катастрофу. Ты бы как-то успокоил бабушку: она не молодеет.

Стах перестает улыбаться. Скрещивает руки на столе, наклонившись вперед. Не смотрит на дедушку. Сознается честно:

— А если я не знаю, как начать?..

— Можешь с самого сначала. Это помогает.

Стах усмехается. И думает — где здесь начало… И вспоминает двадцать восьмое, когда вышел на улицу — и попал под гипноз темных глаз. И почему-то сердце реагирует, как будто узнало еще тогда. Вот чтоб ему было неладно…

— Придется с августа, ты знаешь? Мы что, тут до утра будем сидеть?

— Ну что же? Посидим.

Стах хочет несмешно пошутить: «Ты ведь в курсе, что не молодеешь тоже? Нашел, на что тратить время». Но стихает.

Он молча наблюдает за работой дедушки. Тот не торопит.

— Серега мне подарок сделал… Когда я приехал. На день рождения. Самолеты выкинул из окна.

Дедушка замирает и наконец-то поднимает взгляд на Стаха, снимая лупу. Тот — ничего. Усмехается.

— Все?..

— Все. Я думал: им кранты. Пока жалел себя, их собрал парень. Просто так собрал, поставил их рядами во дворе. Не знаю для чего. Я бы мимо прошел. А ты? — Стах выжидает паузу, но дедушка молчит. — Это был Тим. Я не знаю, как он понял… Иногда кажется: не слишком много он понимает?.. — Стах снова усмехается.

Потом замолкает.

Он не представляет, как быть дальше. Трогает вазу, поворачивает другим боком. Говорит:

— Я, вообще-то, пришел лампу делать. И чтобы работала, — он смеется — над собой. — Поможешь?

— А это ты чего принес? Плафон?

— Вроде того…

— Ну давай посмотрим, что тут можно придумать… — вздыхает дедушка, забирая себе вазу. Вдруг опоминается: — Только не безвозмездно. Будешь меня занимать. Начало-то уже положено…

Стах улыбается. Цокает.

— Хитро.

— А ты решил: я бесплатно соглашусь?

— Нет.

Но Стах без него не справляется. И дело тут вовсе не в лампе.

I

Тим утыкается носом в подушку, отказываясь открывать глаза. Она, видимо, как-то пахнет — по-чужому, потому что Тим вдруг промаргивается и уставляется в полумрак, словно вспоминает, где он.

Он садится в кровати и обхватывает запястье пальцами. Замирает. Шарит руками по простыни. Роняет на пол часы. Тянется за ними и, подняв их с пола, садится снова.

— Арис?..

Тим ждет, притаившись, и осматривает комнату: никого. Он спускается на холодный пол. Крадется. Открывает дверь и, замерев почти что с ней в обнимку, щурится на свет.

Снаружи пряно пахнет мясом.

Тим несет по большому коридору часы. Может, он не понимает, за что еще может схватиться, за что еще — знакомое.

Он наугад идет в прихожую. Опасливо замирает возле арки, заглядывает. Он осматривает большое помещение внимательно, привыкая к свету.

— Тимофей?..

Тим вздрагивает.

— Вы как раз к ужину проснулись. Не стесняйтесь, заходите. Заходите-заходите, садитесь.

Тим стоит. Снова осматривает помещение. Потом — Антонину Петровну — и как-то просяще.

Она сначала теряется, а затем говорит:

— Сташа в кабинете…

Тим размыкает губы для вопроса — и молчит.

— Вы как назад по коридору пойдете — первая дверь слева. В самом конце. Только не стучитесь: там не слышно. Сразу открывайте.

Тим хрипит спросонья голосом:

— Спасибо.

— Позовите их на ужин, а то ведь снова засиделись…

Тим идет обратно, ведет по левой стене пальцами, пока не касается двери. Тим застывает на месте. Оборачивается на всякий случай. Прикладывает ухо к поверхности и так стоит полминуты. Потом, очнувшись, он касается ручки. Тянет ее вниз — и на себя.

Тишина обрывается.

Тим застывает, как вкопанный.

На него уставляются две пары карих глаз — растерянных.

Но Тим растеряннее всех на свете. Он выглядит так, словно ошибся дверью. Он осматривает стены — все в часах. Он размыкает губы — вопросительно. И наконец он делается плаксой:

— Арис…

Стах вдруг пугается и чуть не валится со стула — так спешит навстречу.

Он подлетает, смотрит, чего Тим ему принес. Тим принес часы. И лиловое запястье.

— Идем.

Стах закрывает дверь, забыв сказать дедушке хотя бы пару слов, прежде чем оставить среди тиканья часов.

II

Тим при свете и при Стахе — и почти спокойный. Стах, устроившись на кровати по-турецки, деловито забинтовывает ему запястье, завязывает узелок.

Тим, почти что безучастный к происходящему, сидит, подложив под себя одну ногу, а другую — свесив с кровати, и наматывает на палец нитку с бинта.

Стах дважды оборачивает вокруг — черный потрепанный ремешок. Застегивает сверху — и крутит, чтобы поднять мертвый циферблат. Удерживает.

— Хочешь, дедушка починит?

Тим мотает головой. А потом поднимает просящий взгляд.

Стах — весь внимание.

— Ну чего ты? Выспался? Будешь ужинать?

Тим не реагирует.

У него смешно торчат волосы сбоку — ну почти горизонтально. Стах пробует пригладить их рукой, а они вдруг слушаются. Не то что его проволока… Стах слабо усмехается.

— Не злишься?.. — спрашивает Тим.

Стах не понимает:

— С чего бы?

— На меня…

— За что?..

Тим ничего не отвечает. Стах держит перевязанную Тимову руку, не отпускает. Спрашивает у него кивком. Перебирает варианты. За ванную?.. За что?..

Стучат.

Стах отпускает Тима, оборачивается на дверь.

Бабушка заглядывает и как будто извиняется:

— Сташа, тут Тома… Она на нервах, ты забыл ей позвонить.

Стах леденеет. Его дрожащий мир — бьется на мелкие куски. И как он умудрился?.. Как он умудрился? Он пытается понять, ищет в памяти причины — и не может вспомнить, чтобы хоть раз сегодня вспомнил — про нее.

— Я сказала, что ты замотался…

Он поднимается с кровати и вылетает из комнаты.

III

Стах сидит с телефоном уже полчаса, в полумраке коридора. Дедушка думал включить свет, но Стах попросил оставить так. Он держит трубку не возле уха, а перед собой. Слышно и так…

Вид у него — отсутствующий.

Тим, наверное, запереживал, что оставили: он выходит и замирает рядом. Слушает невнятную истерику: мать пытается втолковать, что не знает, на каких Стах конференциях откопал эту мадам — Маришку то есть, и что она после его «факультативов по физике» уже ни в чем не уверена. Стах проводит рукой по лицу, но усмехается, мол, ничего, порядок.

Тим опускается к нему на пол, прижимается плечом. Смотрит на него с сожалением. Стах улыбается. Закрывает телефон рукой.

— Да расслабься. Я до конца августа с ней не увижусь. Только утомляет так сидеть…

Тим застывает — в чужих всхлипах: «Да что же это такое? Больше тебя не отпущу, ты слышишь? Я так и знала, что эти твои вечеринки… В следующем году никакого тебе Питера…»

Стах прижимается затылком к стене, усмехается и глухо говорит:

— Знаешь, я сегодня думал… что мог бы позвонить не из дома. Предупредить бабушку с дедушкой, что не один. И еще — что мог бы купить тебе другой билет. Ну и быть рядом. Хотя насчет последнего… не знаю. Мало ли — она бы начала. Вообще-то, дело не только в ней. Но в целом… когда не там, все как будто… проще, что ли?..

— Стах, ты слышишь, что я говорю?

Он вздыхает, подносит трубку ближе, отвечает:

— Слышу. А ты меня? Я повторяю еще раз: это моя знакомая с конференции, она друга провожала, увидела издалека, решила поздороваться…

— Стах, я же знаю, что ты врешь мне…

Стах ударяется затылком о стену. Опускает трубку. Поворачивает голову и уставляется на Тима. Изгибает брови — и говорит, как не верит:

— У меня бывает ощущение, что, когда я говорю с ней, я говорю сначала с кем-то до нее — и мои слова доходят через десять человек… Через десять человек, которые меня люто ненавидят.

Тим выглядит так, словно кричат на него. Стах веселеет. Тим, кажется, расстраивается еще больше, что он веселеет, отнимает одну его руку — от трубки, сжимает пальцы, касается лбом — виска… и погружает мир в тишину…

Всего на несколько секунд — все прерывается и замолкает.

— Сташа, — бабушка выглядывает в коридор — и Тим поднимает голову, — вы кушать-то идете?.. Все уже остыло… Тома еще не положила трубку?.. Боже, как с ней тяжело… Может, давай я ей скажу, что уже пора за стол? Меня-то послушает…

Стах качает головой и шепчет:

— Нет уж, она еще перезвонит…

Бабушка вздыхает. Смотрит на них сочувственно и вскользь — на сомкнутые руки. Стах осознает — и вроде порывается… Хотя смысл?.. Теперь… Это еще подозрительней…

— Тимофей, ну хоть вы… Целый день же голодный… Идемте, не стесняйтесь. Она может еще долго…

Тим смотрит на Стаха. Тот отпускает и кивает в сторону кухни, мол, вперед. Тим качает головой. С таким видом, словно прогоняют, словно просит — остаться.

Стах изучает Тима несколько секунд, понимает, что тот не пойдет один… а она правда может еще долго. Он смиряется с перспективой, подносит трубку, говорит:

— Ма, слушай… Бабушка зовет на ужин. И я устал за целый день. И я говорю тебе: я ее видел пару раз на конференции. У меня тут все остыло…

— Стах, перезвони мне, как поешь.

Он вздыхает тяжело. Обдумывает и решает:

— Не перезвоню. Я говорю, что я устал. И больше всего — доказывать тебе, что, помимо твоей точки зрения, есть еще моя правда.

— Что же это такое? Ты там почувствовал свободу? Бабушка с дедушкой знают, что ты мне хамишь?

Стах наклоняется вперед, зажимает переносицу пальцами.

— Я пошел. Созвонимся.

Он отключается, уставляется в потолок и добавляет обреченно:

— О, этот вкус свободы…

Тим закрывается рукой — в попытке сдержать улыбку.

Стах щурится на него обличительно:

— Смешно тебе?..

— Нет, я… — Тим теряется и серьезнеет. — Нет.

— А я ведь пошутил, — усмехается.

Тим подгружает данные, соображает, что Стах сделал, а затем толкает — ладонью в плечо. Но так толкает, что больше качает. Стах послушно качается. Потом ловит в фокус бабушку — и прыскает. С Тима, который про нее забыл. Стах поворачивает к нему голову и спрашивает:

— Что ты капризничаешь?

Тим поджимает губы и протестует молчанием.

Стах улыбается бабушке, провожает ее взглядом. Встает и тянет Тиму руку. Тот смягчается. А поднявшись с пола, снова — сочувствует и смотрит встревоженно.

Стах усмехается. Бодрится. Тим ему не верит. Тогда Стах цокает и серьезнеет. И, стоит это сделать, Тим тянется к нему, прижимается к щеке губами, затем — своей щекой. И обнимает.

Стах не ожидал. Он замирает, чуть касаясь Тимовой спины ладонью. Он напряженно слушает, что там, на кухне. Кухня — лязгает вилками и звучит неторопливым разговором. Стах разрешает себе — всего на полминуты — уткнуться носом в Тимово плечо и закрыть глаза.

IV

Стах вынуждает Тима отлипнуть от места, где он собрался, кажется, вечность простоять — лишь бы не сесть за стол. Отодвигает ему стул.

— Давай, котофей. Здесь так принято.

Тим садится. Стах — падает без сил. Таращится на бабушку — утомленно и впечатленно — о матери.

— Что же ты такого сделал?..

Стах вздыхает и собирает в слова мысленно — что сделал. Пока собирает, смотрит на свою тарелку. Бабушка, конечно, наготовила… Стах поднимается с места и берет столовый нож из ящика.

Возвращается обратно со словами:

— Да ничего не сделал. Подошла знакомая перед отъездом. Ну, подружка Тимова. А она такая — специфического вида. Губы черные, кольцо в носу, колготки — в сетку…

Стах двигает поближе Тимову тарелку, разрезает мясо, отделяет от него все лишнее: кольца лука и помидоры в расплавленном сыре. Извлекает из сыра помидоры, кладет себе.

Продолжает:

— Ну и она… свободных нравов. Сразу полезла обниматься. А мать — она ж в истерику. Думает: я подцепил ее на вечеринке. Как заразу. И теперь откинусь. Делать мне больше нечего: у меня на это лето уйма планов.

— Где-где ты «подцепил» ее? — не понимает дедушка.

— Это я следил за Тишей. Из-за одного шакала. Он такой: «Пошли расслабимся». На вечеринку, понимаешь? Нашел где. Ну я ему не доверяю: он шакал. Я вообще сразу сказал, что так себе идея. Тим под конец решил, что ему нормально, только вот бы без народа и без музыки…

— Арис…

— Ну чего?

Стах отдает Тиму нож, чтобы дальше он сам. Бабушка отслеживает, но ничего не говорит.

— Мать-то поэтому тебе звонить не разрешала нам? — спрашивает дедушка. — Что ты от рук отбился и по вечеринкам ходишь?

— Это было один раз. И я от рук не отбивался: это с разрешения отца. А она закатывать начала из-за факультативов. Мы с Тимом занимались физикой. Пока мать не решила, что я вру и возвращаюсь поздно. А мы правда занимались физикой. У Тима, знаете, кого в классные поставили? Соколова.

— Вы с физмата? — спрашивает бабушка.

Тим поднимает потерянный взгляд.

— С химбио…

— Ой, а Соколова-то за что?..

— Соколов сказал: не класс, а мяч футбольный. В плане — учителя меняются. У Тима по литературе, например, была дама с соцгума. Он говорит: она на трех языках им читала.

— Да, там у вас такая база сильная гуманитарная… А кто вел-то?

— Шапиро, — говорит Стах.

Бабушка кивает.

— А вы, значит, биолог? Или больше химик?..

— Тиша — орнитолог.

— Сташа, ты сегодня — за двоих?

Стах осознает — и усмехается. Тим закрывает улыбку рукой.

— Понял, принял.

— И вот вы, значит, орнитолог, а вас мучали физикой? Соколов, конечно, интересный человек. Сташа о нем, поменьше был, с таким восторгом отзывался…

Тим не понимает. Говорит почти бесцветно:

— Не в этом году…

— А что в этом году?

Тим смотрит на Стаха. Тот решает, что пора бы снова за двоих:

— В этом году он нас замучил. Я в мае вешался от тоски. Он навыдавал заданий, вот такую пачку, — Стах показывает пальцами отрезок, преувеличивая втрое.

Тим наблюдает скептически. Дедушка улыбается и спрашивает взглядом, так и было или нет. Тим пожимает плечами, а потом показывает тоже, но правдивей. Стах замечает с опозданием — по сдержанным улыбкам бабушки с дедушкой — и возмущается:

— Ты мешаешь впечатлению.

Дедушка, видно, так и знал: теперь смеется.

Тим продолжает ковырять пюре.

Стах продолжает говорить:

— Так вот. Я ему снежком кидал в окно кабинета за сопромат.

— За сопромат?..

— Ты представляешь? Я такой в библиотеку прихожу, а Софья мне: «Здесь тебе что, университет?» — «Да нет, — говорю, — здесь Соколов — ско-… нехороший человек».

— Софья — это ваш библиотекарь?.. Бестактная такая?

— Еще какая. Она коммуниздила мой шоколад и читала записки. Я на прощание ей написал: «Простите, что для вас. Так, наверное, не слишком вкусно и не слишком интересно».

— Как это — «коммуниздила»?

— Так мы в библиотеке сидели. Тиша — неразговорчивый, я ему записки в книгах оставлял. Иногда он даже отвечал.

Тим поднимает взгляд — на «иногда».

— Еще я пытался его задобрить шоколадом. Но шоколад исчезал раньше, чем до Тима доходил.

— И чего, она съедала шоколад?..

— Так библиотека, мол, все общее…

Бабушка вздыхает.

— А вы, Тимофей, значит, сладкое любите? У меня тут как раз есть шоколадка, если захочется. Я чаю заварю. Вы пьете? Молочный улун. Ну, после ужина.

Бабушка встает с места и заранее ставит чайник.

Тим поднимает над тарелкой луковое кольцо и зависает, глядя на него с досадой. Кладет Стаху: он разрешил. Депортирует еще одно. А затем — еще одно.

— Вы не едите? Лук и помидоры? Я не знала. Надо было, наверное, заранее спросить…

Тим обнаружил маленькую красную шкурку в сыре. А тут еще неудобный вопрос… У Тима — трагедия. Стах забирает себе сыр — весь целиком. И поясняет:

— У Тиши сложные отношения с едой. И аллергия на красный пигмент.

Тим уставляется на Стаха, словно тот — предатель.

— Такое бывает?..

— Ну… у него же есть.

— Буду иметь в виду… — решает бабушка. — А что вы любите покушать? Я думаю, что завтра приготовить… Мы, наверное, Сташа, в Питере несколько дней побудем еще, да?.. Вы у нас в первый раз?..

Тим слабо кивает.

Стах задумчиво жует, глядя на него.

— Хочешь культурную программу? — спрашивает он с набитым ртом.

— Сташа… — просит бабушка вести себя приличней.

— Разводные мосты, Эрмитаж, Петергоф?

Тим зависает и теряется.

Дедушка Тиму говорит:

— Вы до завтра, главное, подумайте. Может, куда хочется. Мы организуем. А потом и на природу можно…

— Вы как, — спрашивает бабушка, — больше городской житель или, может, лучше подальше — от цивилизации?.. Мы вот что-то от города уже устали, захотелось — ближе к земле…

— Ба, — возмущается Стах.

— А что такого? — не понимает она.

— Нормально — «ближе к земле»…

— Так ведь старые мы уже, пора привыкать…

— Ба!

— Сташа, ты такой мальчик восприимчивый…

Стах — унижен. Перед Тимом. И вообще. Тим еще прячет улыбку. Но так лучше, чем если бы сидел поникший. Стах вздыхает — и смиряется, и заедает стыд.

— Так чего? Приготовить-то? Я что-то от вас не услышала… Может, есть какие-то пожелания…

— Мне все равно, — отвечает Стах. — Ты по-любому приготовишь хорошо.

— Подхалим, — усмехается дедушка.

— Это факт.

— Ну поня-атно…

— Уже бабушку похвалить нельзя.

— Хвали-хвали — на здоровье… Кто тебе запрещает?

— Он завидует, — решает Стах.

— Сташа…

Но все-таки им смешно.

Стах отслеживает Тима: он оттаял там или до сих пор грузится? Тим вроде оттаял, но все еще грузится. Тянет уголок губ — и сидит весь прямой-прямой.

Стах придумывает для него занятие:

— Тиша, кстати, тоже умеет готовить: он почти один живет. Может, он с тобой захочет.

Стах спрашивает взглядом Тима: тот, похоже, в тихом недоумении от его скоропостижных идей.

Стах вспоминает вдруг что-то забавное и презентует Тима бабушке:

— Он как-то сделал грибной суп.

— Правда? И как?

Стах показывает как — большим пальцем вверх.

— Сташа-то обожает грибы. Особенно икру.

— Икру?.. — не понимает Тим.

— Да, больше всего — с блинами. Вы не пробовали?

Тим не пробовал — и выглядит так, словно ему говорят про лунное варенье и вдобавок спрашивают изумленно: «А вы что, не пробовали?»

— Не хотите блинов на завтрак?

Стах сожалеет:

— Там еще пирожков…

— Ну, значит, надо доедать, — говорит бабушка — и словно с укоризной. Спрашивает Тима: — Как вам мясо?

— Ничего… — Тим одобряет, как умеет. — Извините за сыр…

— Нет, главное, чтобы вкусно…

— Вкусно.

— Хорошо, — она кивает. — А вы, значит, самостоятельно живете?

— Не совсем…

— Сташа сказал: вы независимый.

Тим пялится на Стаха. А тот интересуется кивком, мол, чего такого. Тим вздыхает.

— Я живу с папой…

— Он вас один воспитывает?

Тим слабо кивает.

— Не тяжело?

Тим не знает, что на это отвечать. И вообще, не очень-то он поспевает со своими ответами за ходом разговора.

Дедушка помогает — и с другой стороны:

— А вы коренной северянин? Кажется, что-то азиатское…

— Да, может…

— Вы не знаете?

— Мама — сирота… Как-то… не говорила о корнях.

— А вы, значит, в маму? — понимает бабушка. — У вас очень необычное лицо. Красивое. Даже, может, как-то… ну, не женственно, а больше — утонченно? Да, такие тонкие черты…

Тим поднимает взгляд — и осторожный, и тактичный, но в целом говорящий: «Вы что, издеваетесь?»

Стах смотрит на Тима. На «тонкие черты». Стах примеряет на Тима слово «красивый».

Тот в конец смущается:

— Чего?..

И закрывается рукой от Стаха, и опускает голову.

Стах цокает:

— Размяукался.

Тим уставляется на дурака.

— Что?

— Что?..

Тим слабо пинает Стаха под столом. Тот обличительно щурится.

— Котофей…

Тим канючит:

— Чего?..

— Ничего. Ешь, не отвлекайся.

Тим выглядит так, словно кого-то позже поцарапает. Стах снова цокает.

— Ну тише… — просит бабушка. — Что началось?..

Стах не знает, что началось. Ничего не началось. Стах проверяет, точно ли не началось — и трогает Тимову ногу под столом. Тим не реагирует. Стах продолжает. Упорно и упрямо, пока Тим не поджимает губы — чтобы не заулыбаться.

Да, все в порядке. Тим — в порядке. Стах улыбается ему в ответ и говорит:

— Хороший кот.

Тим поворачивает голову — и чуть запрокидывает назад утомленно. Стах чувствует, что достал, и подмигивает. Тим чуть обнажает зубы — и беззвучно шипит. Но о том, что он шипит, знают только двое.

V

Стах помогает бабушке убрать со стола и вызывается мыть посуду. Он для этого и Тима припахал — тарелки вытирать. И вот они стоят у тумбы — все из себя деятельные. Тим, правда, протирает медленнее, чем Стах моет. Потом складывает в сушилку. Та почему-то выполняет, скорее, роль «держалки».

Стах закручивает краны и следит: Тим старается над чашкой. Стах смотрит, как там поживает бабушка, потому что дедушка уже ушел к себе. Она дарит улыбку.

Мир обретает твердость…

Тим касается предплечья. Почему-то зовет шепотом.

Стах спрашивает:

— Закончил?

И вытирает руки, пока Тим держит полотенце. Забирает полотенце, высушивает им стол.

— Сташа, брось в стирку…

— Ладно.

Стах несет полотенце — из зала. Спрашивает Тима, нагнавшего его:

— Экскурсия по квартире?

Тим не соглашается. А в коридоре, когда они скрываются из вида, хватает за руку. Переплетает пальцы. Он вроде оттаял — и уже не такой перепуганный. Но все-таки просит:

— Вернемся к тебе…

Стах закидывает полотенце в ванную и усмехается:

— С тебя хватит? Натерпелся?..

Тим не сознается, но Стах говорит — и почти что серьезно:

— Хорошо держался.

— Думаешь?..

— Уверен.

Стах вообще планировал трагедию, допрос с пристрастием и Тимово «хочу домой» и «больше никогда меня не увози». Но бабушка с дедушкой — смогли пробиться через баррикады…

Стах пропускает Тима в комнату и прикрывает за ним дверь.

— Они вроде ничего…

— Они самые лучшие.

— Приятные…

— Приятней, чем моя мать? — усмехается Стах.

Тим слабо морщится. Он, видимо, вспоминает звонок. Или как приходил в гости — дважды в какой-то ад.

— Здесь иначе…

— Да, — соглашается Стах просто, — здесь — дом.

I

На полу лежит большая карта — с Питером. На карте — Тим, на животе, скрестив над собой ноги в лодыжках. Напротив валяется Стах. Вообще-то, сначала они искали, куда бы пойти, но потом начали обсуждать районы. Теперь Стах за главного — с линейкой и карандашом. Он расчерчивает на ватмане квартал птичьего города.

Тим уже сложил пять жителей — и ставит их по очереди на Неву. Стах трогает их пальцем — и одну роняет.

— Чьи птенцы?

— Это киви…

— Они же не летают?

— Нет.

— Какие-то неправильные птицы…

— Мои любимые.

Ну кто бы сомневался — в способностях Стаха лажать. Он поднимает киви. Наблюдает, как Тим проглаживает сгибы на еще одном листке.

— Почему любимые?..

— «Неправильные»…

— А чего не страусы? Те ведь тоже не летают.

— Дело не только в этом…

— Что, страусы не очень? Прячут голову в песок?

— Не прячут…

— Нет?

Стах улыбается — наблюдая за Тимом: он занятой и задумчивый.

— Нет, это миф.

— В каждом мифе — доля правды… Может, это был какой-то особенный страус. Очень тупой. Или упрямый — и с мечтой попасть под землю.

— Ну… — Тим озадачивается. — Они иногда опускают голову… не совсем в песок, а чтобы его съесть. Ну, песок или камни… Наверное, бывает, кажется, что прячутся…

— Зачем они едят камни?..

— Помогает перемалывать пищу. Ну… или… Знаешь, они еще роняют голову, когда устают от погони…

Стах прыскает, возвращается — к черчению.

Тим не понимает:

— Что ты смеешься?

— Вспомнил Шеста на физре…

Тим сдерживает улыбку.

— Дурак.

— Если еще когда-нибудь увижу, спрошу, ест ли он камни… А то мозгов у него, как у страуса.

Тим перестает улыбаться — и сникает. Но Стах не замечает, потому что чертит.

II

Стах раскладывает кресло и стелет себе постель. Тим не смотрит. Сидит на кровати притихший — и наматывает на палец нитку с бинта. Палец у него уже весь покраснел.

— Пока настольная лампа погорит, а завтра я доделаю ночник. Можешь со мной. Там в кабинете у дедушки много всякого — и птицы тоже есть. Кукушки. Только деревянные, — Стах усмехается. — Так что, ты надумал насчет завтра? Куда пойдем?

Стах оборачивается на Тима — и усмиряет пыл. Тот сидит грустный и снова чем-то себя калечит. Стах уже закончил — и садится с ним рядом, расцепляет его руки. Тим удерживает — и поднимает взгляд.

Стах серьезнеет и спрашивает у него кивком. Тим качает головой отрицательно. Молчит. Выходит из зрительного контакта.

— Ты как?.. Устал?

Тим сам не знает — отвечает тишиной.

— Я умываться и чистить зубы. Идешь?

Тим кивает. Но как-то без охоты и без настроения.

III

Тим застревает посреди комнаты и смотрит на застеленное кресло. Стах забирается с ногами. Уставляется снизу вверх — на Тима — через стекла очков. Тот медлит, а потом подходит ближе. Застывает рядом. Тянется — и не сокращает расстояния, но обнимает. Путаются его пальцы в волосах — вызывают мурашки от затылка до лопаток.

— Ну и чего ты грустишь?..

Тим не торопится с ответом, не торопится — с прикосновениями. Стах прикрывает глаза, потому что невыносимо — и кажется, что Тим просачивается через кожу.

А тот спрашивает хриплым полушепотом:

— Здесь лучше?

— А ты сам не чувствуешь? — усмехается Стах. Но вдруг понимает, что, может, причина — в этом, что Тим — не чувствует, и добавляет серьезнее: — Тебе тут плохо?

Тим не сознается. Только говорит:

— Эта комната больше похожа на твою, чем там…

— Я тоже так считаю.

Тим тянет уголок губ — и поднимает очки наверх. Расплывается… И становится страшно. Сейчас начнутся поцелуи на ночь, а потом — какие-нибудь сны…

Тим говорит:

— Я еще почитаю…

— Надо будет показать тебе, где книги, да? Там половина в дедушкином кабинете, половина — в спальне…

— Здесь тоже есть…

— Тут большинство — по авиации. Тебе такое не понравится.

Тим — не спорит.

— Наверное, я дочитаю «Консервный ряд»…

— Он на полке. Я сегодня разбирал. Ты, кстати, так и не положил свои вещи.

— А… Кажется, вы скоро уезжаете?.. За город?

— Бабушка с дедушкой сегодня огорошили… Вообще-то, они хотели. Купить дом. Смотрели. Но я все равно растерялся. У меня были другие планы…

— Какие?..

— Ну, например, влюблять тебя в Питер…

— Зачем?..

— На всякий случай. Может, ты захочешь здесь учиться, я бы тебя приютил.

Стах прикрывает правый глаз, чтобы разглядеть, как Тим. Тот вроде тянет уголок губ, но ничего не отвечает. Он опускает очки обратно — и возвращает себе «тонкие черты».

— Спокойной ночи, Арис.

Тим отпускает — и без него становится неуютно. Стах удерживает его за руку — замерзшую без отопления.

Он усмехается:

— Что, без поцелуя на ночь?

— А ты хочешь?..

— А ты — нет?

Тим пожимает плечами. Молчит несколько секунд.

— Может, нам снова играть в друзей?..

Смолкают внутренние смерчи — в ситуационной болезненной смерти. И становится тихо. Как будто все прекратилось и разрушилось. Как по щелчку пальцев — смело́ Тимовой рукой птичьи кварталы, целый город, тысячи непрожитых жизней и одну, о которой Стах уже намечтал.

Он не понимает:

— Я что-то сделал не так?

Тим не соглашается. Он только думает, что:

— Может, Коля был прав…

Стах усмехается. И вспоминает эту немую сцену, когда они все зависли втроем в коридоре, а Тим узнал, почему — не по-настоящему.

— Я ему нос разбил. Перед отъездом.

— Арис…

Стах ослабляет хватку.

— Это неприятно? Знать?..

Тим теряется. Стах пытается высмотреть в нем ответ и, может… отвращение? Что Тим должен испытывать?..

— Нет, я… Арис…

Тим садится рядом, на кресло. Опускает плечи, ломается. То ли потому, что устал держать осанку, то ли потому, что устал в целом, то ли потому, что чувствует вину. Затем словно хочет коснуться свободной рукой собственных волос — и передумывает в пути. Накрывает руку Стаха своей — и теперь держит его в холоде ладоней. Он молчит.

— Ладно, — говорит Стах. — Это было справедливо. Когда ты спросил. Насчет того, что прилагается к тебе. Меня сегодня переклинило.

— Я знаю.

— И я не могу на это повлиять. Это… как у тебя с едой. Ты вроде понимаешь, что там ничего… Хотя нет… Это не как с едой. Кранты.

— Наверное, не нужно было ехать…

Стах смеется — над собой, над ситуацией, над вопросом, который крутит ему кишки. Тим что, издевается? Стаху надоело повторять ему, насколько это было важно, надоело, что он не может предоставить никаких доказательств, кроме слов. Надоело, что нужны доказательства.

— Знаешь, — говорит он — и опустошенно, и насмешливо, — мысль, что я проведу без тебя лето была чуть лучше, чем та, что ты меня не простишь…

Он серьезнеет. Потому что шутки кончились. Потому что ему в жизни не было хреновей, чем когда Тим сказал, что дальше — один.

Тим расстраивается. Произносит шепотом, словно такое — страшно произносить:

— А что потом, после лета?..

Но Стах не знает — что.

Казалось, знает. А теперь, когда Тим спрашивает — так, он больше не уверен. Ни в чем. Особенно в том, что Тим согласится.

И все-таки он просит, он надеется:

— Может… ты захочешь остаться?..

— Арис…

— Не сейчас. Но потом…

— А папа?..

Стах молчит какое-то время.

И понимает с убийственной, с чудовищной обреченностью, что он… всех бы променял на Тима. Даже если бы пришлось выбирать между ним и Питером, а по факту — между ним и бабушкой с дедушкой. Это его оглушает.

А Тим говорит:

— Ты не понимаешь…

Нет. Не понимает. Понимать не хочет.

Тим молчит. Не может придумать, почему кто-то важнее, чем Стах. Стах не может тоже — и не сочиняет.

— У папы — никого, кроме меня…

— У него же там женщина, он не один.

— Нет, это…

Стах усмехается. Сглатывает ком ревности, как кислоту. Это не такая ревность, чтобы сходить с ума и бить посуду. Но безмолвная, лишенная голоса, лишенная права быть.

Он хочет сказать: «Ты портишь мне лето. Ты портишь нам лето. Ты портишь гребаное лето. Ты вообще все портишь. Что ты делаешь?

Остановись…»

Кажется, накрывается лицей… медным тазом. Все настроенные планы накрываются. Потому что… если Тим не останется… какой в этом смысл?..

Какое несчастье, Маришка, что все-таки Тим. Не скучная-послушная. Какое несчастье, что нельзя кулаком по столу и чтобы: «Ты останешься, я так решил».

Как бы Стах ни отрицал, кого бы из себя ни строил, паршивая правда в том, что последнее слово не за ним, а за Тимом, паршивая правда в том, что нельзя запереть его, нельзя удержать его, даже если хочется больше всего на свете.

И паршивая правда в том… что Тим задает резонный вопрос.

Что дальше?

Учиться, работать. Это понятно. А насчет отношений? Стах с ним жить собрался? Как? В качестве кого? Он усмехается — и ненавидит, что любит Тима, что любит — так, как если бы… что?

И Стах сидит неподвижно. И стискивает его руки, и не может их отогреть. Потому что в квартире холодно, потому что холодный Тим, потому что, сука, все рушится.

Сука, все рушится, а Тим сидит и молчит.

И, наверное, хорошо, что молчит. Стах не знает, как говорить с ним, когда он растолок в порошок все, чем жилось последние месяцы.

И он усмехается, он сожалеет, что:

— Хороший был день?..

Тим не соглашается.

Он носил это в себе. Весь хороший день. А может, еще до отъезда. Теперь показывает Стаху. «Посмотри». Ну и живопись. Звездец.

Это несправедливо. Думать обо всем сейчас. Думать о таком сейчас. Это несправедливо, что Тим не позволяет Стаху пожить в претворенном, в претворившемся хотя бы день, хотя бы чертов день. В покое. Когда не ломаешь мозг, как быть, когда засыпаешь вовремя и благодарно.

Стах отпускает Тима. И говорит ему:

— Спокойной ночи.

— Арис…

— Ты собирался читать…

Тим сидит рядом еще какое-то время. Но он не возражает. Он поднимается и замирает, заламывая руки.

Все, хватит, драматическая сцена окончена.

Стах ложится в постель, снимает очки, уставляется в потолок, промаргивается и закрывает глаза, утопив переносицу в сгибе локтя. Чтобы ничего не видеть. Потому что, вообще-то, драматическая сцена не окончена. Потому что, вообще-то, задолбал этот свет — по ночам…

IV

Стах не может уснуть. Крутится сам, крутятся внутренние смерчи. И носятся, как заведенные волчки, никак не стихнут… И там, где проезжаются, расцарапывают, распарывают — до острой боли.

Напряжение сдавливает виски. Стах пытается придумать: что теперь?.. И ничего не получается… Все было так ладно. Еще полчаса назад…

Мир не обретает твердость. Мир расползается по швам, проваливается в разлом — под самыми ногами…

Стах слушает, как живет Тим — после такого. Как листает книгу, как пытается — бежать от мыслей. Если вообще пытается. Он ведь уже все продумал, заранее. У него, может, порядок.

Но никакого шороха — нет. С тех пор, как Тим лег в кровать. Просто лег — и даже не шевелится.

Стах замирает — в этой тяжелой тишине. В Тимовой тишине. Слушает, пропускает через тело. Она вливается в уши звенящей обреченностью. Его затягивает эта пустота. Момента, звука, мысли. Она растет вширь и вглубь. Ее так много, что она начинает почти физически давить. Она ложится сверху, ложится, как расплавленный металл. Стах держится. Он держится. Хотел бы уже рухнуть, но, кажется, перестает даже дышать.

Пять минут безмолвия. Пять минут, когда всего так много, что на языке — молчание. И в голове — этот распирающий шум, который носит имя тишины.

Тишина так похожа на Тишу…

А потом ее распарывает звук. Лезвие такое острое, что Стах не сразу понимает, что случилось. И лишь потом он слышит, что словно бы… Тим плачет?.. Как если бы зажал себе рукой нос и рот.

Смерчи опадают, Стах проваливается в разлом — и его отпускает…

Он оборачивается — резко, почти с просьбой, чтобы это было правдой, а не его фантазией… Тим спрятался с головой, сжался в комок. Вздрагивает.

Стах садится. Трет рукой лоб, закрывая правый глаз. Смотрит с сожалением.

Тим — лучшее, что с ним случилось. И худшее из всего, что случиться могло.

Стах цокает и поднимается. Берет с собой одеяло и подушку. Пересекает комнату. Бросает подушку. Накрывает Тима своим белым одеялом, ложится — на его синее. Открывает заплаканное лицо. Тим прячется за руками и заходится частыми судорожными всхлипами, как будто Стах сделал еще хуже. Бесит. Тим — бесит.

Размяукался. Уйти собрался. Началось.

Стах отнимает его руки, опускает вниз — почти грубо, почти насильственно. Тщетно вытирает костяшками залитые слезами веки. Укладывается удобней и раздраженно прижимает Тима к себе.

— Иногда я ненавижу мысли в твоей голове.

Теперь, блин, тоже щиплет в носу. От Тимовых тяжелых дум, как от кошачьей шерсти. Стах злится на него — и прижимается щекой к его затылку.

Ставит в известность:

— Ты же от меня теперь никуда не денешься. Не спрячешься, не спасешься. Вообще.

— Ду-рак… — через паузу вместо дефиса.

— Зато без горя от ума.

Тим не может успокоиться — и вздрагивает в руках.

Стах закрывает глаза и выдыхает.

У него такое чувство… освобождения. Не легкое, не радостное, но тяжелое, тягучее. Оно проливается в образовавшуюся пустоту разлома, латает эту рану.

Тиму больно. Стах — спокоен. Он этим вовсе не гордится. Но он находит утешение. В том, что непросто — взять и отрезать, отказаться, отпустить. Потому что, пока больно, есть за что бороться. Даже если — с Тимом за Тима.

Раздражение отступает. Остается горечь. И возвращается, пусть надсадная, шутка.

Стах криво усмехается в темный затылок:

— Расцарапался…

I

Тим не шебуршит под боком. Засыпает, кажется, сразу, как только унимает всхлипы. Зато ночью он периодически не дает Стаху покоя: вот закапризничал, пихается локтем; вот притих и обнимает — и это усыпляет быстрее, чем Стах успевает…

Позже будит не мысль, но ощущение: с Тимом — жарко. Стах остается — в этом жаре, хотя пытается выбраться из-под одеяла — хотя бы наполовину.

Еще позже приходит ощущение, что без Тима — холодно. Стах укрывается обратно, прячется под одеяло с опоздавшей, но не разбудившей мыслью, что — без Тима — холодно. Стах ищет его рукой и, нащупав, проваливается обратно в сон.

И, наконец, уже под утро Стах просыпается от того, что худенькие Тимовы пальцы перебирают его волосы. Щекотно, до мурашек, до дрожи — от макушки до шеи. Стах расплывается и морщит нос.

Открывает глаза и щурится на желтый свет. Различает Тима, нависшего над ним, как тень, и усмехается:

— Привет…

Тим в ответ только касается теплыми губами брови. Сердце срывается, а Стах погружается — в тягучее ожидание.

Но все приятное быстро кончается, когда Тим шепчет, словно не завершался вечер, словно не было сна:

— Я не хотел все испортить…

Стаху хочется Тима задеть. Потому что «доброе утро, Тим, как твои дела, смотрю, ты отошел и готов радоваться новому дню?».

Стах усмехается. Задевает. Сначала рукой, скользнув пальцами за Тимовым ухом. А потом и словом; он не понимает, кто на трезвую голову будет начинать с такого утро:

— Тиша, ты лунатишь?

А Тим укладывается — на руку, задевшую его. Щекой — на плечо. Прижимается.

Стах повержен.

Приходится Тима обнять.

Но тот сразу начинает шебуршать, нарушает границу одеял — и забирается поближе, под белое, касаясь ледяной-ледяной ногой.

— Ты почему такой холодный?

— Замерз…

— Под двумя одеялами?..

— Я проснулся без них…

Стах прыскает.

— Да, ты как вошь…

Тим обиженно утыкается в него носом. Стах отказывается открывать глаза и думать. Проводит рукой по Тимовым волосам, чтобы он как-нибудь там сам оттаял.

Потом спрашивает:

— А сколько времени?

Тим замирает. Тихо-тихо произносит:

— Полчетвертого… — так произносит, словно сейчас его накажут. И, выдержав паузу, еще шепчет виновато: — Прости…

— Переживу.

Тим касается ногой, потом укладывает ее сверху, прячет ступню между горячих лодыжек. Больше не жарко, теперь — одни мурашки. Стах только начинает париться, как Тим напоминает, что у него и так полно проблем:

— И за вчера прости…

Стах трет лицо свободной от Тима рукой и понимает, что сон больше не светит — ну совсем, никак.

Зарисовка «Тим и большое чувство вины». Сейчас оно проглотит Тима, а потом проглотит Стаха, а потом — весь мир.

Стах пытается облегчить:

— Ты просто натерпелся, Тиша. Все так бестолково получилось… — Стах о поездке, в целом. Потом, подумав, сознается: — Я пока тоже не знаю, что дальше. Но я что-нибудь придумаю. Чтобы тебе было хорошо. И все будет в порядке.

Тим обнимает крепче — и с ним все теснее, и кажется, что никуда уже не спастись.

Голос у Тима вдруг ломается и становится простуженным, надтреснутым:

— Ты со мной не замучился?..

Стах пытается всмотреться в Тима, как он там поживает — изводя себя полночи. Шепчет ему, заверяет:

— Нет. Честное пионерское. Я только терпеть не могу с тобой ссориться. Ты со мной тоже: потом сразу плачешь.

Сжимаются тонкие пальцы на футболке, царапают ребра. А под ребрами сжимается сердце, чуть выше и чуть глубже. И немного больно от того, как Тим тычется холодным носом: он весь острый — и неудобно улегся.

А потом он шепчет с тихим отчаянием еще более острое и неудобное:

— Мне так больно от мысли, что придется с тобой расстаться…

–

— Ты хочешь со мной расстаться?

Тим молчит. Еще крепче сжимает пальцы. Потом что-то пытается сказать — и получается несчастно:

— Нет, Арис, совсем…

— Если ты со мной расстанешься — я буду очень злой, — предупреждает Стах. — Может, даже побью тебя.

— Дурак…

Стах усмехается.

А потом сникает, потому что не понимает, как быть. Он спрашивает серьезно:

— Тиша, ну что мне сделать? Я ведь уже даже цветы принес.

Тим затихает, а потом соглашается:

— Я оценил, Арис, правда…

— Хочешь еще?

Тишина дерется со Стахом. Он не знает, куда ему спрятаться, в какой угол забиться, чтобы она перестала — рвать перепонки.

Тим собирает в кулак его футболку, а потом сознается — пропадающим шепотом:

— Я ненавижу, что мне не хватает…

Тим шмыгает носом. Футболка под его щекой уже давно промокла. И Стах не может это поправить.

II

Тим отключается после своих истерик. Становится очень тихий. Его нога — потеплела, и там, где он прижимается, между их телами, словно залит раскаленный металл. И вроде никакого действия, ни одного, но простынь под Стахом — липкая.

Он выбирается из-под одеяла. Опять наполовину. Оставляя себя одной ногой в преисподней. Усмехается этой мысли.

И не может прогнать другую — о Тиме. И о том, что так лежать — не противно, не плохо. Когда Тим прижимается… Когда можно не уходить и когда не уходит он, когда просто рядом. А когда не просто…

Тим жжется запахом и жжется кожей. Стах, черт возьми, не знает, как он уснул, потому что вот так — не получается, когда Тим жжется запахом и жжется кожей…

Такого бы в квартире на севере Стах точно не учудил…

III

Кажется, под утро, ближе к пяти, даже удалось задремать. Правда, Стах почти сразу проснулся… от ощущения, что рухнул вниз. Он шарахается, открывает тут же ослепленные глаза. И, очнувшись совсем, все еще чувствует: удерживает Тим. А под ним ужасно затекла рука…

Стах пробует позвать:

— Тиш?..

Но, кажется, Тим спит…

Приходится решать все самому: осторожно вылезать из-под Тима, осторожно вылезать из постели.

Стах проверяет, удалось ли, смотрит на умиротворенное лицо, совсем бледное, словно от него отхлынула вся кровь, на черные почти прямые брови, на неподвижные пушистые ресницы, на приоткрытые губы. Если прижаться к этим губам, они будут теплые и мягкие, а потом станут влажные.

Стах не решается, отводит взгляд, встает на ковер, разминает руку. Тянется. А после, замерев на холоде, он понимает, что впереди — длинный день, и сразу хочет лечь — и, может, навсегда.

Но все-таки он начинает одеваться… И, одевшись, первым делом выключает лампу. Потому что наступило утро.

IV

Стах чистит зубы. Взъерошенный. И с недовольной рожей. Глаза у него воспаленные от недосыпа. Или от невыплаканных слез. Он не в курсе.

Стах сплевывает пеной и опирается рукой на раковину. Он бы предпочел, чтобы в голове был вакуум. А там, скорее, что-то похожее на давление — и вот-вот все должно рвануть…

Не рванет. Будет сдержано каким-то титаническим усилием по старой заскорузлой привычке.

Стах умывается и выходит. Дежурно улыбается бабушке. Врет, что:

— Утро доброе.

— Доброе, Сташа. Будешь завтракать?

Стах оседает на стул, уложив руки на столе, и на секунду прикрывает глаза. Передышка — от мыслей. Пауза. Больше нельзя. Была целая ночь — больше нельзя.

Не успевает он расслабиться, как бабушка интересуется:

— Сташа, ты чего?

Засада.

Настало время для неуместной шутки:

— Это не я такой, это жизнь такая.

Бабушку не смешит. Она вздыхает и уходит к кухонной тумбе.

— Я подогреваю пирожки? Вот думаю, может, все-таки блинчики…

— Да нет, ну что ты будешь суетиться?

— А Тимофею твоему — омлет?.. Надо было спросить, что он любит, я вчера что-то занервничала…

Стах не знает, что любит Тим. Знает только:

— Главное, чтобы без красного…

— Да, я помню, — соглашается она. И добавляет: — Ты бы спросил.

— Тиша — сова. Он, наверное, поздно встанет…

— А, да? Не готовить пока на него? Вася что-то тоже еще спит…

V

Прямоугольники света ложатся на белую скатерть, соскальзывают в чашку, наполненную зеленым чаем, и отрисовывают пар. Очень тихо… Тихо по-другому, не как у Тима. Стах никогда не замечал, как тихо — здесь. Он пытается понять различие…

— Сташа, ты плохо спал?..

Стах кусает пирожок и уставляется, как пойманный. Криво усмехается:

— Хреново выгляжу?

— Глаза у тебя красные. Не заболел? Может, что-то случилось?

— Плохо спал.

— Отчего?

Стах пожимает плечами.

— Может, тоже перенервничал… Дома к Тиму так себе отнеслись, ну в смысле… у Сакевичей.

— Так ты поэтому не сказал нам?

— Нет… Я весь год собирался. Сначала не знал, как начать, а потом — и подавно… — Стах усмехается. — О нем, вообще-то, непросто рассказывать. О пропащих — легко, а о Тиме — нет.

Бабушка смотрит на Стаха задумчиво. Слишком задумчиво, как будто что-то поняла. А ему страшно, что она поняла, и он тушуется.

— Он мой лучший друг, ты знаешь?

— Ты бы иначе не привез… — она вздыхает. Потом подпирает голову рукой и улыбается ему мягко: — Мы, вообще-то, боялись, что ты будешь один… Такой характер… Помню, раньше Вася каждый год, как приедешь, спрашивал: «Ну что, летчик, подружился ты с кем-нибудь?» А ты и отвечал, что нет, не подружился. На вопрос «Отчего?» говорил, что все глупые — и книга, как собака, лучше человека, — бабушка Стаха и журит, и смеется, но по-доброму смеется, хотя есть в этом смехе что-то как будто надсадное и тоскливое. А потом она вдруг стихает и говорит: — Наверное, Сташа, этот мальчик какой-то очень особенный. Я вчера весь вечер смотрела и пыталась увидеть то, что увидел ты. Он вроде задумчивый. Весь в себе…

Стах топится взглядом в чае и замирает — в маленькой ситуационной смерти. Внутренне вздрогнув. Уличенный, испуганный — чем-то. Интонацией или вот этим жутким «очень особенный»? Она не знает — насколько. Стах бы хотел, чтобы никто — не знал. Стах бы иногда хотел и сам не знать.

Бабушка спрашивает:

— Вы надолго, Сташа?

Он отнимает взгляд от чашки — и не понимает, как ей отвечать. Вряд ли она обрадуется, если он скажет ей правду. Свою правду. Неразделенную с Тимом.

И он виляет:

— Я бы остался подольше, а Тим… — и все равно какая-то лажа. — Ему это не очень-то нравится. Когда он не дома.

И вообще Тиму ничего не нравится…

Стах, вспомнив дурацкое утро, вернее — не забывая, окончательно теряет аппетит. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки.

И выдает чистосердечное:

— Я бы хотел, чтобы он поступил здесь. Может, в техникум, необязательно — в вуз. Я бы что-нибудь придумал. В плане — как это организовать, чтобы никого не стеснять. Да, я в курсе, как это звучит. Но это мать считает, что я ни до чего не дорос, только ты не начинай, ладно? Мне один знакомый сказал: «Она…» — Стах не знает, как заменить «при смерти»… Не заменяет: — Это было перед вечеринкой. Она часто говорит, что я могу делать что хочу, только когда она будет при смерти. Вот он и сказал: «Она, может, при смерти будет лет в сто». Нет, пусть она живет долго и счастливо, до ста — это хорошо. Только я дышать не могу в том доме. Я вообще ничего не могу. Мне там хреново. Тиму было не лучше. Я не хочу, чтобы он возвращался, но я опять ничего не решаю. Это как там. Меня это бесит. Тим думает, что знает как лучше, но у него получится как всегда.

Стах затихает — и прикусывает язык.

Бабушка… не отвечает. Не отвечает долго. Мешает растаявший сахар, чуть постукивая ложкой по стенкам чашки.

Так — постоянно: когда Стах что-нибудь не хочет рассказывать, он потом вываливает все подчистую, да еще и в такой форме, что самому кажется — чересчур. Он цокает.

Отвечает — на бабушкино молчание, заранее:

— Я в курсе…

— Сташа, — она вздыхает и смотрит на него сочувственно. И наконец подбирает слова: — Ты же знаешь, я тебя всегда очень внимательно слушаю…

Стах усмехается и признает неохотно:

— Иногда даже слишком…

— И вот я слушала тебя: что ты хочешь, что ты чувствуешь, что ты решил. Мы про тебя подумаем, я обещаю. А про Тимофея… я ничего не услышала… Ни что хочет, ни что чувствует, ни что решил… Ты, конечно, что-нибудь придумаешь — и придумаешь лучше многих, и организуешь все — я в этом не сомневаюсь. Только не дело это — решать, как жить другому человеку… Особенно когда он твой друг.

Стах защищается усмешкой. И его продолжает выводить из себя, что он не решает. Как жить Тиму. И ему хочется закричать, что — нет, вообще-то, между прочим, черт возьми, Тим — не просто друг… и что, была бы на месте Тима девушка, Стах бы вообще не стал ее спрашивать. Мало ли что она там — думает, чувствует, вот это все, она — не главная. А здесь получается, — и Стаха это раздражает, — что в этих отношениях не главный — он. Только вот Тим не похож на человека, который что-то решает, да еще и правильно. Но нет. Не в этот раз, не в этом случае, не со Стахом. У Тима на все есть свое блестящее мнение, из-за которого он ревет.

Стах с грохотом отодвигает стул, поднимаясь.

— Сташа… — просит бабушка.

Он делает вид, что в порядке. Забирает тарелку, чашку, ставит в раковину. И даже умудряется спокойно и бесцветно отблагодарить за накрытый стол.

VI

Стах заходит в свою комнату — и, не задержавшись там, выходит обратно. Он оседает в полумраке коридора по стенке. И хочет закатить некрасивую тихую сцену, пока никто его не видит. Но тут выходит дедушка…

Выходит, замечает Стаха, осматривает г-образный коридор. Убедившись, что — никого больше, он подходит, тяжело опускается вниз, рядом со Стахом. Смотрит — в запертую дверь перед собой. Наконец интересуется, шепотом:

— И что ты тут делаешь?

Думал порыдать, но, видимо, не судьба.

Стах отвечает так:

— Сижу.

— И как тебе — сидеть?

Стах усмехается:

— Не очень.

— Вот и я думаю, что и сидеть тут не очень, и вставать — еще хуже.

— И зачем же ты сел?

— Как же — «зачем»? За компанию.

Стах снова усмехается, прикрывает глаза и прижимается затылком к стене.

Дедушка составляет ему компанию еще пару минут. Стах не может сказать ему, что случилось. Стах в принципе не может сказать ему хоть что-нибудь. Наверное, дедушка чего-то ждет. Но чем дольше Стах медлит, тем туже петля молчания.

— Ладно, летчик, так сидеть можно долго, а я еще не поевши. Я тебя буду ждать в кабинете через двадцать минут.

Дедушка, кряхтя, поднимается. Стах думает помочь, а он осаждает:

— Я что, старый, по-твоему?

Стах усмехается — и тактично молчит.

А потом, оставшись снова один, он утомленно вздыхает, когда осознает, что все-таки ему не устроить сцены, даже тихой, даже пока никто не видит.

VII

Не проходит и пяти минут, как Стах усаживается за дело в дедушкином кабинете, пока тот пропадает в кухне. Там он прилаживает проводки и, сообразив, что к чему, на чем остановился и как быть дальше, включает паяльник. Ждет, когда нагреется, подперев рукой щеку.

Взглядом опустевшим и каким-то потухшим изучает полку. Замечает среди всякого «антикварного» хлама, заполонившего кабинет, открытку из Праги. Она под старину, как старый теплый кадр. Бабушка с дедушкой ездили прошлой осенью… Стах переносит образ с открытки на «плафон» и улыбается ему грустно, но ласково, как если бы тот был живой.

VIII

Дедушка снимает очки и наблюдает со всем вниманием, словно Стах собирается запускать в космос ракету. А тот щелкает выключателем, зажигает ночник и произносит торжественно:

— Да будет свет.

Завешенные часами и полками, заставленные, тесные стены кабинета освещаются мягко и робко.

Дедушка улыбается:

— Не слишком тусклый?

— В самый раз.

Стах возвращает верхний свет и выключает свой. А затем выходит.

Он проносится мимо Тима, проверяя на ходу, спит или нет. Тим отправил одно одеяло в ноги, другое почти сбросил с постели. Стах прыскает, тормозит и укрывает снова. Но с Тимом возиться ему некогда, он все-таки зашел по делу.

В кабинет к дедушке он возвращается во всеоружии и, обустроив себе угол, сначала долго что-то чертит на листке, оставив без внимания акрил и кисти.

— Так чего, — подает голос дедушка, — вы решили с Тимофеем, куда едем?

Стах пожимает плечами.

— Да не очень… У Тима, кажется, желания нет… влюбляться в Питер.

— А ты хочешь, чтобы влюбился?

Стах усмехается и отвлекается от черчения.

— Дай угадаю: бабушка тебе сказала, и ты теперь собрался со мной поговорить.

— Без понятия, о чем ты.

Стаху смешно, и он не верит. Качнув головой, возвращается к бумаге, линейке и карандашу.

— Так что? Какие планы?

— Расстроенные.

— Значит, никаких? Сдаешься?

Грифель замирает над бумагой, почти ее коснувшись, в каком-то миллиметре.

Стах перестает держать оборону. Серьезнеет.

— Ты тоже думаешь, что я не должен решать за него?

— Ну… это не значит, что ты не можешь показать ему, как бывает еще, что бывает — еще, кроме его комнаты…

Комната всплывает — с одного и того же ракурса.

«Что, Тиша? Это не то, что ты хотел?.. Но это ко мне прилагается. „Большие планы“, рано или поздно — Питер, вздорный характер, тупые шутки…»

«Что насчет того, что прилагается ко мне?..»

— Слушай, я тут чего вспомнил, — дедушка выдергивает Стаха из оцепенения и поднимается с места. — Не знаю, что ты об этом думаешь: может, вам, молодежи, больше нравится цифровая техника… Но я тут пару дней гостил на кафедре, и мне Галина Ивановна за ненадобностью отдала полароид. Говорит, разбирала коробки, раньше увлекалась дочь… Пленки, конечно, нет, но ведь можно купить…

Дедушка забирает из коробки фотоаппарат и вручает Стаху. Тот крутит в руках озадаченно.

— Винтаж, — усмехается. — А сколько ему лет? Цветной?

— Да черт его знает, Сташа, честное слово… — смеется дедушка. — Я же не разбираюсь. А насчет Петербурга… если планов никаких, я предлагаю какой-нибудь незатейливый пеший маршрут через зоологический музей, раз ребенок — биолог.

Что-то встает на свои места, возвращается. А кусачее, далекое, болючее уходит на второй план. Стах улыбается дедушке благодарно и облегченно.

— Спасибо…

— Да было бы за что. Пока — не за что.

Стах усмехается:

— А за надежду — не считается?

— А-а, ну если за надежду… это мы всегда пожалуйста, этого у нас полно. Ленинград — он, Сташа, город надежды.

IX

Стах ходит туда-сюда, возвращая «уголок художника» обратно в свою комнату. Проверяет Тима. Двенадцатый час… Человек даже не думает вставать.

Стах вздыхает и уходит за остальным. Возвращается он уже с ночником. Ночник похож на изрядно деформированный небоскреб. Стах думает его положить рядом. Потом смотрит — на открытого Тима и смятое одеяло… Нет, это плохая идея.

Стах оттаскивает от стола свой стул. Ставит на него лампу. К ней — открытку из Праги, одолженную у дедушки ровно на время презентации. Замирает с фотоаппаратом в руках. Стучит по нему пальцем. Почему-то нервничает из-за Тима, как будто нельзя к нему привыкнуть…

Но к этому правда нельзя привыкнуть. Особенно когда Тим спящий — и вот так, без одеял…

Стах закрывает Тима одеялом. Садится рядом — с тяжелой головой и ленится. Он не выспался — и, если честно, хочет просто улечься к Тиму под бок и тоже уснуть. Но планов на день много, а сила воли у Стаха железная.

К тому же он слабо представляет себе, как люди спят днем — и без истеричных подозрений, что усталость в его возрасте — признак какой-нибудь болезни. Он поднимается. Подходит к столу, достает из него листок и, нагнувшись над ним, пишет записку.

Стах оставляет записку рядом с ночником и выдыхает паршивое утро. Планы восстановлены. Равновесие тоже.

I

Солнце пытается пробиться через шторы в комнате — и заливает ее теплой дымкой. Тим жмурится раньше, чем открывает глаза. Ищет Стаха на ощупь — и не находит. Пробует его позвать:

— Арис…

Вслушиваясь в тишину, Тим утыкается носом в подушку. Лениво отворачивается от окна и, поискав сбоку одеяло, укрывается им с головой. Полежав немного в гордом одиночестве, Тим, заскучав и совсем проснувшись, поворачивается обратно и разлепляет ресницы.

Рядом с кроватью стоит стул. На стуле записка. Каллиграфический почерк Стаха. Там что-то очень много слов… Тим цапает записку со стула и садится. Записка не одна, под ней… картонка. Открытка. Тим вертит ее, осматривает — и ничего не понимает.

Тим хмурится, борется со светом и читает, растирая правый глаз.

По-видимому, первая же строка Тима смягчает до улыбки. Но затем он снова хмурится — и смотрит на стул. Потом на записку. Потом на открытку. Он берет в руки лампу, рассматривая «кривущий небоскреб», стеклянный — с окнами, как полагается. Он похож на юркую ласку, выгнувшую спину. Тим сравнивает с полненькой Джинджер и улыбается.

Тим убирает открытку под записку, прижимает к себе лампу и читает дальше.

А закончив, Тим молчаливо падает на кровать с этой запиской, уложив ее себе на грудь, и лежит очень тихий. И почему-то очень расстраивается. А может, наоборот.

II

Тим одолевает комнату, как вор, и выглядывает наружу. Точно так же, как вор, Тим крадется к залу и, замерев у арки, смотрит: нет Стаха за столом. Тим оборачивается на дверь в кабинет и, прикусив губу, прячется в ванной.

III

Тим топчется у арки. Сопротивляется. Уговаривает сам себя. Несколько раз успешно скрывается от Антонины Петровны. Но потом что-то идет не так — и она успевает застать его. Вот таким — в попытке скрыться. Она улыбается. Спрашивает шепотом:

— Вы чего там прячетесь? Входите.

Тим отзывается чуть слышно:

— Здравствуйте…

— Будете завтракать? Хотя уже обедать… Входите, не стесняйтесь. Садитесь. Сташа ушел в магазин, обещал скоро быть.

Тим кивает — на «обещал скоро быть». И уставляется на прихожую в ожидании. Потом снова — в зал. В итоге сдается и подходит ближе.

— Садитесь.

Тим слушается и сникает.

Антонина Петровна спрашивает, чего ему хочется. Может, лучше полноценный обед? Она приготовила куриный суп. Но предлагает заодно все то же, что и Стах. Может, Тиму омлет, может, пирожки, может, тосты?

Тим пытается сказать аккуратно:

— Мне, кажется, все равно…

— Все равно или неловко?

— Нет… Все равно…

— А дома тоже все равно? Может, есть какие-то предпочтения?

Тим тяжело вздыхает и признается без охоты:

— Я это не очень-то люблю… В смысле — есть… Ну… в плане — если бы был выбор… — Тим напряженно наблюдает за Антониной Петровной. Спрашивает тише: — Это… не очень стыдно рассказывать?

— А почему вы не любите? Сташа сказал, что аллергия…

— Нет, он… — Тим не может подобрать слово. — Арис это придумал… ну, это как «аллергия на учебу» или что-то такое… чтобы не объяснять…

Антонина Петровна размыкает губы, словно хочет спросить, но затем кивает и снимает крышку с кастрюли.

— Я тогда налью супу. Он горячий, только приготовила.

Тим наблюдает за ней грустно и с опаской. Она ставит перед ним тарелку.

— С хлебом или без?

— Без…

Антонина Петровна садится напротив и ласково улыбается.

Тим тушуется. Говорит — и не за суп:

— Спасибо…

IV

Суп почти остыл, Тим осилил половину — и не знает, как бы отвертеться от второй… На его счастье хлопает входная дверь.

— А вот и Сташа…

Тим поднимается и бесшумным шагом минует зал. Зависает, прижавшись к арке. В каком-то болезненном напряжении.

Стах разувается и поднимает голову. Улыбается Тиму, прикусив губу, и делается очень хитрым.

— Проснулся?

Тим молчит. Только слабо кивает.

— А я пленку купил. Обошел три магазина, думал: не найду. Она сто́ит, как билеты в Питер. Как тебе? С точки зрения — сопоставить ценности?

Тим смотрит на него просяще и взволнованно.

— Ты чего? Позавтракал?

Тим не очень-то в этом уверен.

— Ну иди на кухню. Я только пленку положу — и к тебе. Деда у себя? Не обедал? Я позову обедать, а потом поедем. Уже два часа. Обалдеть ты спать, конечно…

Стах спешит в комнату. Тим увязывается за ним и ловит в коридоре. Замедляет. Переплетает пальцы, жмется ближе. И заглядывает в глаза — вопросительно, снизу вверх. Он опять замерзший, опять режется пальцами, опять, бесконечное количество раз — срывает Стаху пульс.

Тот хочет оглядеться — и не может отвести от Тима взгляд. Только спрашивает шепотом — и как-то почти испуганно:

— Соскучился?..

Тим прижимается губами к его скуле и скользит по коже холодным носом вниз.

Стах не ожидал — и спотыкается сам об себя, чуть не влетая в стену. Это его отрезвляет. Он все-таки оглядывается — и тащит Тима в комнату, пока никто не вышел.

А в комнате, еще на пороге, он Тима отпускает. Кладет пленку на стол и, обернувшись, замирает в нерешимости. Тим тихо прикрывает за собой дверь… и поднимает на Стаха взгляд.

Так…

Шторы.

Надо раздвинуть шторы и впустить солнце, да?

Стах раздвигает шторы и впускает солнце.

Отслеживает краем глаза, как подходит ближе Тим. Как пытается коснуться.

— Арис…

Стах вот пытается смотреть на улицу. Но видит в стекле только Тима. Прочищает горло.

— Мир?

— Арис… — просит Тим.

Стах поворачивает голову — и как-то виновато.

Ну че Тим с порога начал-то?.. Ну в самом деле… Ну можно передышку, ну скоро же уезжать. Ну Тим, ну…

Стах вспоминает об отъезде, о Праге, об открытке, о ночнике. Он спрашивает тихо и неуверенно:

— Тебе понравился мой небоскреб?

Тим тянет уголок губ, а потом вдруг изгибает брови — и расстраивается.

— Ну чего?

— Я очень люблю тебя.

.

Да, к Тиму определенно нельзя привыкнуть.

Стах застывает. Раненый. И шумно выдыхает, и отступает на шаг. Ну ладно, Тим. Ладно. Хорошо.

Стах не знает, что сказать — на такое. Он пытается усмехнуться:

— Все, не расстаемся?

У Тима начинают влажно блестеть глаза.

Вот это он промазал…

Кранты.

Стах делает ему шаг навстречу и добавляет смирней, торопливо, чтобы уладить и прояснить:

— Потому что опять дружить я больше не хочу…

Тим вглядывается в него… с надеждой, что ли? И отступает к подоконнику, и как-то визуально уменьшается. И ждет. Напряженно.

Это напряжение передается. Хотя, казалось бы, куда еще?

Тим выглядит так, как если бы Стах нападал на него. Словом, жестом. В целом. Но Стах бы в жизни не решился, когда Тим — такой…

И он прячет руки в карманы, и совсем теряется. Потому что… где инструкция? А что с этим делать? С Тимом — в смысле?.. Когда он — такой…

Тим касается запястья холодными пальцами, и Стах вроде собирается руку из кармана достать, чтобы, ну… может, Тим хочет за руку?

Но эти холодные пальцы ведут невидимую линию все выше, поднимая волоски.

Тим тянет к себе.

У Стаха нет ощущения, что он как бы… согласился и подошел, да?.. Это вот как если бы… он споткнулся. И удержался в последнюю минуту, чтобы не упасть. А Тим поймал. В капкан.

И вот Тим касается лбом лба.

Стах зажмуривается, как маленький, и неосознанно размыкает губы — для вдоха, который не случается, потому что у него поломка в системе и легким тоже хана.

А Тим склоняет к нему голову и весь сам как будто склоняется, и, обхватив его лицо руками, целует в эти открытые губы.

И у Стаха больше не «кранты».

У Стаха… катастрофа в масштабе десять миллионов ударов в минуту.

Сейчас сердце со Стахом попрощается ко всем чертям. Это же ненормально, чтобы — так…

«Тим, слушай».

«Тим, ты, конечно, вовремя».

Особенно когда касается губ языком.

И Стах бы отлетел на пушечный выстрел, но только отстраняется и таращится. И где-то за всей этой какофонией ощущений до него вдруг доходит совершенно безнадежная мысль: вот дурацкая ситуация в туалете поезда — это фигня. Не фигня, когда наоборот. Потому что Стах Тиму через минуту не скажет: «Меня отпустило».

Потому что Стаха не отпускает.

Тим, смирившись, шумно выдыхает, понурив голову. И пытается коснуться еще раз — лбом. А Стах ему не разрешает. И, в общем, все кончается плохо: Тим застывает.

И Стах знает, почему Тим застыл.

Можно провалиться сквозь землю? Пожалуйста.

И Тим не поднимает взгляда. Уж лучше бы поднял — и Стах сгорел со стыда. Но Тим — не поднимает взгляда. И дурацкая холодная рука касается бока, ложится на подвздошную косточку. Стах сжимает эту руку до боли.

— Арис… — скулит Тим.

Все — немое, лихорадочное и подавленное — трансформируется в гнев.

Тим шипит от боли.

— Арис…

Стах пихает его в подоконник, вырывается и вылетает из комнаты.

V

У Стаха к Тиму вопрос. Большой. Громкий. Злющий. «Тиша, какого хрена?!»

Стах ковыряется в тарелке без настроения. Вернее, с настроением. Дерьмовым таким. Особенно после того, как он проторчал в ванной полчаса — проклиная Тима, себя, Питер, эти отношения и до кучи сегодняшнюю поездку.

Тима за столом нет. Это хорошо. Потому что воля у Стаха железная, а терпение — нет.

Дедушка спрашивает:

— Ну что, сейчас пообедаем да поедем? Сначала в музей, потом погуляем.

— А куда поедем? — интересуется бабушка. — Тимофей вроде не решил. Я его спросила: только пожал плечами… Он стесняется, наверное?..

У Стаха ложка падает в тарелку, взметнув брызги, от того, как Тим стесняется. Больше всех. Особенно когда остается со Стахом наедине. Они бы видели, как Тим стесняется. И говорит: «У меня встал. Ты делаешь хуже». И потом в комнате у Стаха просит своими невозможными глазами: «А давай — хуже?»

— Сташа, ну чего ты?..

Ни-че-го.

Бабушка приподнимается, берет с тумбы тряпку и отдает вытереть капли со стола. Стах смотрит на эту тряпку, словно в него бросили перчатку — и вызвали на дуэль. Потом он приходит в себя, вспоминает, что, вообще-то, он не должен выглядеть так, как если бы… очень, сука, хотел, сука, Тима.

Дедушка продолжает — и с бабушкой:

— Я предложил незатейливую пешую прогулку через зоологический музей. От Макаровской до Невского. Что думаешь?

— А отчего незатейливую? Может, нам по воде? Или вот, кстати, по поводу воды — у Таврического сада же есть музей на тему… Там, кажется, тоже интересно.

Стах выразительно оттягивает заляпанную футболку.

— Сташа, у тебя нет жара?.. Ты какой-то раскрасневшийся…

Стах закрывает глаза.

Бабушка решает вытереть сама, потому что Стах не справился.

Дедушка приподнимает свою тарелку. Между делом решает:

— Так, ну смотрите. В зоологический нам хотя бы до полпятого попасть. Остановимся в начале Макаровской, дальше — вдоль набережной. Там и архитектура, и Нева. От музея выйдем по Дворцовому к Зимнему дворцу и Эрмитажу. Можно по Эрмитажу погулять, он работает часов до девяти. А потом куда-нибудь — перекусить. И домой. А завтра, может, и в Таврический сад. Ну или в Петергоф… Это уж на ваше усмотрение…

Бабушка уходит мыть тряпку. А между делом говорит:

— Сташа, ты бы Тимофея своего позвал. Он что-то убежал с тобой — и все…

Стах подрывается с места. И бабушка растерянно оборачивается.

— Да ты доешь сначала…

— Я не голоден.

Он врет! Врет! Они не знают — насколько.

Стах уносит тарелку со стола, а бабушка вздыхает и спрашивает у дедушки шепотом:

— Невкусно?..

— Не сочиняй.

VI

Стах собирается содрать футболку по дороге до комнаты, но потом застывает, как вкопанный. Может, назло?.. Нет, нафиг. Передумывает, поправляет. Заходит. Смотрит, как там Тим.

Тим на кровати — и держит в руках книгу. И только поднимает взгляд. Затравленный.

Опускает. Молчит.

Может, он обиделся?

Это выводит еще больше.

Стах достает чистую футболку и хлопает дверью раньше, чем ему кажется, что Тимов голос разрезает тишину и обрывается в самом начале его имени.

Переодевается он в ванной.

И не может перестать психовать. Где-то на задворках мечется мысль, что вообще на пустом месте. Но задворки — они такие…

VII

Стах с разбегу запрыгивает на кровать и садится рядом с Тимом. Тот подтягивает ноги ближе к себе — и еще сильней уменьшается. Тим прячет пальцы в рукавах и не листает страницы. У него слишком увесистый том, чтобы он действительно хоть что-то там понял. По авиации.

— Что читаешь?

Тим теряется вопросу. Смотрит в книгу. Смотрит на Стаха. Может, он и не читает. Может, он вообще не в курсе.

Стах знает одно: Тим молчит.

Он скрещивает руки на груди, удержав на цепи сотню демонов. И как можно спокойнее говорит:

— Если мы идем, то нужно собираться.

Тим произносит почти без звука:

— Я не пойду…

— Это был не вопрос.

— Арис…

Стах повторяет громче, потому что его задолбали Тимовы «не пойду», «не хочу» и вот это все:

— Собирайся.

— Арис…

— Я не шучу.

— Арис, послушай…

— Что?

Тим смотрит на него застуженными глазами и, видимо, сам не придумал — «что». Ему снова плохо. Стах, конечно, крайний. Ничего не меняется. Вообще.

— Это ты так ненавидишь, что тебе мало?

Тим размыкает губы — почти оскорбленно. Срывается с черных ресниц капля. Тим собирается уйти, но Стах его пихает обратно. Тим толкается, вырывается. И доходит до того, что несколько секунд они обиженно друг с другом борются. Стах лупит Тима, как если бы они собрались драться, только не кулаками, а ладонями.

Тим пытается отгородиться книгой. Стах выдергивает ее и швыряет через комнату. Тим закрывает голову защитным жестом.

Оголяется его запястье. С синими следами.

От пальцев Стаха.

И все кончается. В онемевшей искалеченной тишине.

VIII

Тим лежит в позе эмбриона. Стах не знает, как заговорить с ним. Потому что…

Потому что.

Тим…

Стах размыкает губы. И затыкается, не начав.

«Я не хотел».

Дерется тишина. Жужжит обвинением. Казнить, нельзя помиловать.

Но Стах неисправим: его злит, злит почти до надрыва, что он виноват, когда Тим…

Чертов Тим.

Но, стоит Тиму пошевелиться, Стах замирает на паузе. Злость замирает на паузе. Остается только тревожное, виноватое — ты в порядке?.. Чтобы понять, что нет.

Тим медленно усаживается. Натягивает обратно рукава на пальцы, тоскливо смотрит на упавшую плашмя, развороченную книгу.

«Прости меня».

Стах не может произнести.

Стах порывается к нему и застывает.

И Тим тоже размыкает губы — и не может.

Стах все-таки тянется к нему. Тим удерживает рукой. Не пускает ближе. Они встречаются перепуганными взглядами.

Стах стискивает зубы и сгибает руку Тима.

Тим шарахается в сторону. Стах его ловит и…

зацеловывает Тиму скулу и щеку. Сотней непроизнесенных «прости меня».

Тим сдает оборону, подпускает, цепляется ослабевшими пальцами. Прикрывает глаза. Позволяет Стаху покрыть свое лицо извинениями — такими же исступленными, такими же яростными, такими же нападающими, как до этого были удары.

А потом Стах застывает. Точно так же, как набросился.

И, закончив с этим — выламывающим ребра, отпускает — без сил. Утыкается в Тима носом. Выталкивает воздух почти усмешкой, но на самом деле…

— Арис?..

Это мог сделать только Тим. Довести до какой-нибудь безумной выходки.

И Стах толкает его. Опять. Прогоняет. Невсерьез. Со злости. Всерьез у него не получится. Уже не получится.

Тим удерживает за воротник.

Тим удерживает вообще. В целом. Капитально. Его больше не прогнать. Так, чтобы потом не завыть от тоски.

Секунда — глаза в глаза.

Стах цедит ему сквозь зубы:

— С чего ты взял, что — можешь, если даже я к себе не прикасаюсь?!

И вот глаза, в которые Стах смотрит с подавленной паникой, распахиваются.

.

.

.

Стах удирает.

Все.

Это было самое стыдное. Самое худшее. Самое страшное.

Стах выносит это из комнаты. Это. И картинку с лицом Тима — обалдевшим.

У него не остается ничего.

Он не хлопает дверью. Он ее прикрывает.

Он касается стены пальцами, а потом медленно оседает вниз, чувствуя, как подламывается взвывшая нога.

Он очень хотел разреветься — и думал, что выйдет. Но вдруг осознает, что он словно контужен.

Тишина.

Так похожа на Тишу…

I

Стах сидит в коридоре. И не знает, как ему пошевелиться, и не знает, как ему вернуться, как куда-то ехать, как быть — с этим. Стах боится, что Тим выйдет, и еще больше боится, что оставит все как есть и замолчит…

Но Тим выглядывает из комнаты, находит Стаха взглядом, надламывает брови.

Диалога не выходит. Даже беззвучного, глазами: им сложно друг на друга смотреть. Стаху слишком стыдно. Тиму… что Тиму? Кто знает, что творится в этой голове?..

Но Тим, подумав, все-таки выходит. Прикрыв дверь, замирает, спрятав руки за спину, вернее — ухватившись за ручку.

Он не произносит ни слова. Он ничего не ждет. А может, ждет, но слишком много.

От этого не легче.

— Ты вышел постоять?

Тим не отзывается. Остается неподвижным. Стах прижимается затылком к стене.

Слышно негромкие голоса дедушки с бабушкой из зала. Но коридор держит молчание и звенящую тишину. И кажется, что от давления закладывает уши.

Примерно через вечность Тим опускается рядом, не касаясь плечом. Подтягивает к себе острые коленки и, обхватив руками, укладывает на них подбородок.

Стах прикрывает глаза.

Тим спрашивает:

— Совсем?.. — и вспарывает тишину.

Становится шумно. Насколько может быть шумно в опустошенной голове после контузии. Беспрерывный металлический гул.

Тим склоняет голову, всматривается снизу вверх, вопросительно разомкнув губы. И Стах не промолчит, как он…

Стах ненавидит, что не промолчит, как он. И усмехается с досадой, с накатывающей заново злобой, с отсутствием воцарившейся было пустоты.

— Я живу под контролем двадцать четыре на семь. Я даже не могу закрыться в ванной. И не надо так смотреть на меня. Я вообще не понимаю, почему мы это обсуждаем.

Тим опускает взгляд. Он спрашивает очень тихо, словно боится спугнуть:

— А ты обсуждал это с кем-то?..

— И кто такое обсуждает?

Вопрос сбивает Тима с толку. И он ломается, зависает. Коронный Тимов взгляд: «Ты дурак?»

— Близкие?..

Стах усмехается:

— Ты сейчас пошутил?

Тим не пошутил. Это веселит Стаха еще больше. И он говорит:

— И что я скажу «близким»?

Стах просто представляет эту ситуацию. Усаживает он мать с отцом за стол переговоров, складывает на этом столе руки, как прилежный ученик, и, глядя в их глаза — нервные и недовольные, говорит: «Я должен вам признаться: я не могу дрочить». И тишина. И охреневшие лица. Отец, наверное, опомнится первым. И скажет что-то вроде: «И что дальше?» Будет как с ногой, только с членом: «Твоя нога — твои проблемы». А мать… она потом очень долго будет взрывать мозг: «Как же так, Аристаша? Как тебе такое пришло в голову?» Стах не уверен, что именно пришло — дрочить или затеять обсуждение. Оба варианта тянут на скандал.

— Я не знаю, как у тебя, Тиша. Но с моими предками разговоры не выходят. Любые разговоры. А такие…

— Арис… — пытается Тим. — Мы ведь… — он вздыхает. — Мы не выбираем это. Взрослеть нам или нет… Согласны наши родители с этим или нет. Это просто происходит. И это естественно…

Тим со Стахом говорит, как с маленьким. И бесит. А Стах не маленький. И он отлично понимает, что к чему.

— И что естественно по-твоему? — усмехается он. — Дрочка или гомоебля?

Тим застывает, словно ему влепили пощечину. Он не шевелится. И смотрит на Стаха, как будто только что увидел, — отрекаясь. А потом он собирается идти.

Стах ненавидит, что он собирается идти.

— Ты вообще не понимаешь?!

Тим замирает на месте.

— У меня дома — наполовину как в средневековье при католической церкви, наполовину как в армии. Если я достаточно взрослый, я должен найти себе девушку. Но правда в том, что мать выставит ее за порог раньше, чем у нас хоть что-нибудь будет. И слава богу, уж поверь. Нам с ней повезет только в этом случае. Потому что я лучше сдохну, чем прикоснусь к ней.

Это похоже на отчаяние. Стах прикусывает язык — и боится, что был слишком громким. Он чувствует, что весь горит. Идиотский разговор. Чертовски стыдный и неловкий.

Тим остается. И уставляется. Бесцветно.

Стах опять усмехается. Может, чтобы защититься — от этого взгляда. Отсутствующего. Ледяного.

— Иногда я поражаюсь, — говорит он тише, — как у вас все просто. У всех вас. Одна ко всем подряд запрыгивает на колени. Другой удивляется, почему не пускают на вечеринку. Третий не может… — Стах не заканчивает — про Тима. — Вот я даже не знаю, Тиша, что вам всем на это сказать. Вы из другого мира, сойдет? Ваш дом — не тюрьма.

Тим отворачивается. Сжимает запястье, часы — до побелевших пальцев. Тим вручает Стаху — молчание. Вместо тысячи слов.

И Стах соглашается. Отлично. Он говорит:

— Вообще-то, знаешь… я привык. К тому, что у меня иначе. И к тому, что это никому не объяснишь… — тут Стах опускает, что за Тима, которому не объяснишь в числе прочих, ему обиднее всего. — Даже у Сереги — по-другому, хотя вроде он и брат. Нет, на самом деле… брат, не брат… Мы по разные стороны, мы из разных семей. Когда я возмущался, мне всегда напоминали, что он имеет право: у меня не умирает мать, — Стах усмехается. — Иногда я думаю, что лучше бы… — он спотыкается. — Знаешь, я, вообще-то, очень хороший сын. Я, Тиша, очень хороший сын.

Правда, от этого никакого толку. Потому что шаг влево, шаг вправо — расстрел. И, каким бы хорошим сыном Стах ни был, она все равно найдет, к чему прикопаться.

Стах пытается разрушить тишину, а заодно, может, и все остальное:

— Я не хочу с тобой спать. Я вообще не хочу. Это не важно, ты или нет. Дело не только в ней. Дело в том, что я не хочу. Можешь разреветься. Можешь вообще уйти…

Но Тим молчит.

И Стах усмехается:

— Ты же поэтому хочешь уйти?

Тим закрывается рукой и опять роняет слезы. Стах говорит спокойнее:

— Больше не будешь плакать…

Тимов голос вполовину пропадает, вполовину срывается на скулеж:

— Арис, ты такой дурак…

Это парализует Стаха. Отрезает злость.

Тим шмыгает носом. А потом выключает эмоции. Он переводит дыхание, он спрашивает:

— Что насчет меня?.. — почти спокойно.

— Что?..

— Ты мог поговорить — со мной…

Стах теряется.

Тим сказал с «близкими». Тим не сказал — с родителями.

Тим ближе других. Давно. И безнадежно. И плачет — в который раз — от мысли, что придется уйти. А Стах гонит его, гонит из отчаяния, от бессилия. Гонит, потому что ничего страшнее сделать не может. Чтобы стало совсем хреново. Еще хреновей, чем с ним. Потому что с ним сейчас — сплошная нарывающая боль; печаль и ярость — как стороны одной медали… и ужас потерять, который сковывает по рукам и ногам.

Стах сдается. И бросает оружие со словами:

— Я сказал… Дальше? Кому-то легче?..

Стаху не легче. У него ком в горле. И желание — на время подохнуть, а ожить, когда станет проще. Утром он взял под контроль все, что накопилось, как смолы, в легких, вызывая приступ не кашля, но ощущения, что дерет и дерет — в районе солнечного сплетения, вернул себе веру в то, что все сложится, а потом это все, не сложившись, разлетелось вдребезги. Опять.

Тим проводит по лицу руками. Выдыхает. Опускает ноги, опускает руки, обхватывает пальцами запястье.

Стах следит за ним с сожалением. Цокает. Касается его руки. Только касается. Но едва Тим удерживает — сжимает. Стах усилием воли расслабляет пальцы. Нет, хватит…

Буря не хочет спадать, буря держит насильно в колыбели своих маленьких смерчей. Но последствия уже видны. Вроде синяков на тонком запястье…

Тим смотрит на притихшего Стаха. Потом расстраивается и шепчет:

— Все в порядке.

Стах ему не верит. Особенно после такого. Сначала отшил, потом побил, потом еще наговорил гадостей…

А Тим повторяет, уточняет:

— Арис, с тобой все в порядке.

Щиплет в носу. Стах хочет возражать. Хочет кричать, бить посуду. Он так привык, что он — не в порядке. Как шизофреник. Будто испытывает чувства, на которые не имеет никакого права, и все вокруг твердят ему, что́ он должен, чего не должен, как себя вести, как смотреть, как держать лицо. А у него ни черта не получается. И за все эти годы он так привык притворяться, что теперь, когда ему говорят, что с ним все нормально, что он может верить самому себе, он отказывается услышать. Он так привык быть неправым, даже когда уверен в своей правоте, что ему хочется убеждать каждого, погребая себя под чувством вины: «Я не в порядке, я тебя ударил. Я не в порядке, потому что я все время злюсь. Я не в порядке, Тиша».

Тим разворачивается к нему, обнимает и лишает возражений.

Становится тихо.

Тим режет хриплым полушепотом:

— С тем, что ты чувствуешь, — тоже все в порядке… Все в порядке, Арис. На дворе не средневековье, ты не состоишь в католической церкви и вообще не веришь в бога, а твоя мама все-таки немного не в себе…

Стах прыскает. В основном от того, что «немного». Смеется сдавленно и долго, пока не понимает, что, вообще-то, не смеется…

Ну кранты.

Куда настолько хуже?..

Он хотел некрасивую сцену — в одиночестве, а не так…

Тим отстраняется. Чтобы убедиться в том, что и так уже понял.

Стах цокает, не зная, куда спрятаться, и пытается закрыться не руками, как Тим, но словами:

— Тиша, ты что, заставил меня тоже?..

Тим обхватывает его лицо, вытирает большими пальцами веки. А потом грустно тянет уголок губ.

— Ты, наверное, удивишься, но наличие члена не запрещает тебе испытывать человеческие чувства, даже если ты сын полковника…

Стах усмехается. Опускает голову. Нет, он не плачет, но тут одна капля срывается вниз прямо у него на глазах и оставляет темное пятно на светло-серой ткани, обтянувшей Тимову острую коленку.

Стах вытирает лицо. Хуже быть просто не может.

Тим целует его в лоб.

Стах затихает, приструненный лаской. И говорит как-то обреченно, раз терять уже абсолютно нечего, чтобы хотя бы Тим простил его, если он не может сам себя:

— Я все время злюсь…

Тим прижимается щекой к его волосам. Тим не просто прощает, Тим ему позволяет:

— Если бы мои родные запрещали мне быть собой — и я пытался быть кем-то другим, я бы тоже все время злился…

Тим делает Стаху больно. И не знает — насколько. Стах утыкается в него носом и остается — терпеть эту боль. Ему кажется, что Тим в ней невиновен — при том, что он единственный, кто способен извлечь ее на свет.

II

Стах не знает, как люди ведут себя после истерик. Тим вроде принял его со всеми тараканами, но теперь он чувствует себя разбитым… как будто его армию остановили одним жестом. А он, может, годами готовился к битве.

Стах не в состоянии разобрать: это унизительно? Или это о доверии? Стах был с Тимом слабым и беспомощным. Он знает, что Тим не из тех, кто будет осуждать его за такое. Но почему-то боится, что Тим к нему переменит отношение, а может, переменится с ним сам. Потому что худшее в этой ситуации: он не чувствует, что все будет по-прежнему, и его это пугает. Пугает как человека, лишенного армии в самый разгар войны, как человека, который понял, что на самом деле никакой войны нет — и она вся продолжается только в его голове, и ему даже не с кем сражаться.

А еще он не чувствует, что у него остались хоть какие-то привилегии, чтобы качать права, и если бы Тим сказал «Я не поеду», в этот раз Стах бы покорно заткнулся. Это не бесит: Стах уже набесился и даже наревелся, и теперь ему пусто, немного жалостно — и хочется прижаться к Тиму, как наказанному щенку, укусившему руку, которая его гладит и которая врезала ему наотмашь. Теперь он поджимает уши и ждет.

Он ждет, сидя на кровати, с полароидом в руках. Он вроде пытается разобраться, как пользоваться этой штукой. Но на самом деле просто тянет время. Потому что под боком переодевается Тим…

Стах уже успел поднять и поставить на место книгу и ночник. Унести обратно к столу свой стул, вернуть открытку в кабинет и зайти в зал, чтобы сказать, что можно ехать. Все это время Тим ковырялся в сумке, снимал с себя вещи, надевал другие.

Стах поднимает взгляд на пустое место в шкафу. И слабо усмехается:

— Бунтуешь против моей полки?

— Нет, я просто… — Тим замирает, потому что говорить и делать одновременно он не умеет. — Не вижу смысла разбирать вещи, чтобы собирать их через пару дней…

Стах кивает. И почему-то у него досадное чувство, что полку он освободил зря… и что ничего не получается. И снова хочется реветь.

Тим сидит на корточках, обнаженный по пояс, и перебирает сложенные вещи. Он кажется маленьким и хрупким, как мальчик. И совсем белым в своих черных джинсах.

— А куда мы едем?.. — спрашивает он.

— На набережную. Потом в зоологический музей. Потом в Эрмитаж. Потом в кафе. Потом домой…

— Там не холодно?.. на улице?..

— Градусов пятнадцать. И ветер. И вернемся поздно…

Тим надевает футболку и ищет, что бы сверху. Заранее без веры:

— Я, наверное, все равно замерзну…

Стах отвлекается от внутренней драмы. Думает, во что укутать Тима. Поднимается с кровати. Лезет в шкаф за толстовкой. Вообще-то, в прошлом году она была ему велика. Он не знает, как сейчас. Но она на меху — и должна быть очень теплой. Рукава с капюшоном у нее камуфляжные, а «жилетка» — в самый темный их тон, синяя.

— Держи.

Тим тупит. Ждет специального разрешения. И только затем надевает. Первым делом прячет руки в карманы. Затем — голову в капюшон. А после — прячется весь, как в раковину.

— Нормально? — спрашивает Стах.

Тим поворачивает голову и касается носом меха. А потом обнимает руками то ли себя, то ли толстовку. И так замирает. Глядя на Стаха снизу вверх. И почему-то очень грустный.

— Если будет жарко — расстегнешь, да? Ну, в музее…

Тим подходит ближе и склоняет голову. Расстояние между ними — шаг. Тим не вынимает руки из карманов. Касается только губами.

Стах удерживает его, запустив руки под толстовку. Тим такой худенький, что у него почти есть талия, как у девочки. Стах не поднимает взгляда. Потому что стыдно. Потому что хочет знать, как Тим относится к его истерике.

— Думаешь, я дурак?

Тим вздыхает. Достает из кармана руку, касается его плеча, поглаживая большим пальцем. Молчит какое-то время, словно подбирая слова.

— Когда мы сидели в коридоре… я вспомнил… Ты как-то сказал мне, что ненависти к ним больше, чем любви… Я тогда подумал: вы просто сильно поссорились. А сегодня понял, что я, кажется, тоже ненавижу твоих родителей…

Стах кивает и слабо усмехается.

— По шкале от одного до десяти насколько это аморально? С точки зрения семьи…

— То, что они делают?..

— То, что я их ненавижу…

Тим дает себе паузу. И то, что он говорит, из-за этой паузы становится достаточно веским, и говорит он это именно так, как мог бы сказать только физматовцу, чтобы у того не осталось ни сомнений, ни попыток уточнить:

— Ноль целых, ноль десятых.

Стах усмехается.

— Они меня вырастили, ты знаешь?..

— Арис…

Стах поднимает взгляд, и Тим говорит:

— Лучшее, что в тебе есть, — это ты, а не то, что они вложили в тебя. И, если честно, можешь считать меня сволочью…

Стах веселеет.

— Это тянет на очень интересное заявление, продолжай.

— Но я не думаю, что ты был бы несчастней в детдоме… Не обижайся.

Стах перестает улыбаться.

Тим говорит:

— Прости.

Это приводит в себя. До усмешки.

Стах возражает:

— Лучше хоть какая-то семья, чем никакой…

Тим произносит так, как если бы прожил эту мысль:

— Иногда за то, что у тебя есть… видимость семьи, ты платишь слишком высокую цену…

Тим отстраняется, оставив Стаха со сквозным ранением.

Если бы это был не он, Стах бы уже возмутился и ввязался в драку. Но это Тим. Он сказал все, что Стах хотел бы услышать, и все, чего не хотел бы — ни под каким предлогом.

I

Хотя бабушка с дедушкой в прихожую вышли позже, теперь они собраны — и ждут: Тим шнурует кеды. Стах жестом им показывает: никаких вопросов.

С дедушкой просто, он говорит, позвякивая ключами:

— Ладно, пойду. Жду вас в машине.

Он выходит и не запирает дверь, только прикрывает до щелчка замка.

А вот с бабушкой куда сложнее: она переживает. Не за Тима и шнурки, но в целом. Она спрашивает шепотом:

— Сташа, вы чего заплаканные оба? Поссорились?

Это удар под дых. Не иначе.

Стах отстраняется, отворачивается, прячет руки в карманы. Потом говорит как-то виновато:

— Нет, вообще-то, помирились…

Тим поднимает взгляд. Бабушка замечает и слабо ему улыбается. Он сразу как-то уменьшается. Потом торопливо засовывает в кеды хвостики шнурков и поднимается с места. Стах открывает дверь, пропускает бабушку. Встречает Тимов взгляд — непонимающий.

— Мы зареванные?..

Тим раскрывает глаза и смотрит на себя в большое зеркало шифоньера. Проводит по лицу рукой. Потом смотрит на Стаха. Утешительно приглаживает ему волосы, вздыхает и выходит.

Зареванные.

Ну кранты.

II

Стах чувствует себя потерянным и нелепым — с дурацким полароидом. Мнется возле Тима — неприкаянный. Дарит ему улыбку — на внимательный взгляд. Но взгляд же внимательный, а значит, Тима такой выходкой не проведешь. Стах сникает. Нет, он не знает, как поправить, как чинить. Может, оно как-нибудь… само?.. Хотя бы раз.

Они садятся в машину, и мир уменьшается до камерных размеров. Стах закрывает дверь. Тим двигается ближе, прижимается плечом и затихает.

Он рядом. «Все в порядке».

Дедушка заводит мотор. Мир за окном медленно приходит в движение.

Стах касается пальцем сгиба локтя, «раскрашенного» в синий камуфляж. Тим сползает ниже, скользит джинсами о джинсы. Нет, без подтекста, просто… Стах толкает его колено своим, чтобы отлип, и криво усмехается.

Бабушка решает проверить, как дела. Стах замирает пальцами на Тиме, сжав ткань. Она спрашивает кивком, все ли хорошо. Он отвечает так же — кивком. Она вроде хочет что-то спросить, но только размыкает губы — и молчит. Наблюдает их еще немного, вздыхает и оставляет. Не наедине, но…

Тим садится — к Стаху, вполоборота… и следит. Как там Стах. Ну а Стах — так себе.

Молчание колючее. И он нервничает. И ноет нога. Он ставит ее на носок: она дрожит. Приходится опустить. Он поворачивает голову, встречает Тимов взгляд. Выдерживает, словно ему такое раз плюнуть.

— Хочешь забавную историю? Про магазин.

Тим тянет уголок губ.

— Хочу…

— Мне очень везет на продавщиц. Одна бесплатно вручает цветы, вторая инструктирует, как пользоваться фотиком. Я как спросил: «У вас есть пленка для вот этого винтажа?» — Стах показывает «винтаж» Тиму, как будто тот не видел, — она сразу раскусила, какой я профан. И вежливо так поинтересовалась: «Может, картридж?» Вот тут-то я и обалдел. Потом она спросила: «Знаете, как вставить?» А я ей говорю: «А я похож на человека, который знает?»

Тим улыбается и утыкается носом Стаху в плечо. Тот осознает, что получилась нечаянная пошлая шутка. Как обычно: хотел как лучше, получилось… Но журит он Тима:

— Тиша…

— Прости.

— Я знаю: ты не раскаиваешься…

Тим не отрицает.

— Так, ладно. Короче. Она показала. Я говорю: «Отлично, как фоткать?» А она отвечает: «У вас восемь попыток, чтобы научиться».

— Почему восемь?..

— Восемь кадров.

— А…

— Если нажимаешь вот на эту, будет со вспышкой. А если вот на эту рядом — без.

Тим тянет руку: просит подержать. Стах отдает. Тим рассматривает, двигает ползунок. Спрашивает шепотом:

— Это чего?..

— Приближать-отдалять. Продавщица сказала: «Лучше не надо».

— Почему?

— Получится отстойная фотка…

Тим слабо морщится и заглядывает Стаху в глаза снизу вверх почти разочарованно.

— Пока что это как-то все звучит не очень…

— Да, меня тоже не вдохновило, — усмехается Стах. — Ладно. Сфоткаем тебя на фоне Невы.

— За что — меня?..

— Тиша, ты же турист. Нет фотки на фоне Невы — считай, не был в Питере.

Тим вздыхает и сникает. Ковыряет цветные полоски на полароиде и, не отковыряв, расстраивается:

— Из меня… так себе турист.

— Ничего. У меня восемь попыток.

Тим ставит перед фактом, что:

— Четыре.

Стах усмехается.

— Семь?

— Четыре.

— Шесть.

— Арис…

Стах смотрит на Тима. Тот пытается удержать улыбку.

— Четыре так четыре…

Опять проигравший — и непонятно как, Стах забирает полароид, чтобы хоть что-нибудь отнять у Тима тоже, раз тот отнял остальное. Потом вспоминает:

— Надо сделать первый снимок. Выйдет черная карточка. Это вроде какая-то защитная… Хочешь?

Нет, все-таки Стах Тиму вообще все отдает, даже несчастный полароид.

Тим ищет кнопку пальцем.

— Вот сюда?..

— Да, нажимай.

Тим нажимает. Они внимательно следят, как выезжает карточка. Тим берет ее и вертит.

— Можешь выбросить.

Тим не соглашается и прячет в карман.

III

К набережной они прибывают чуть меньше, чем за десять минут, когда солнце выглядывает из-за облаков.

Тим выбирается из машины, ежится на ветру, потерянно следит за Стахом. Потом смотрит на другой берег Невы, на пару аккуратных желтых домиков… и бесконечную синюю полосу забора, за которым, надо полагать, скрывается питерская красота. На противоположной стороне, через дорогу, — «пряничные» домики вида больше европейского, чем отечественного.

Бабушка спрашивает:

— А это что у вас такое?

Тим теряется и берет ее в поломанный фокус глаз. Потом смотрит на полароид в своих руках. Осознает вопрос:

— А…

Но ответ к нему не приходит.

Стах спасает:

— Это деда нам всучил.

Дедушка на заднем фоне повторяет со вкусом:

— «Всучил»!

— Говорит: развлекайтесь. Мы разобрались, как фоткать, и поняли, что для развлечений маловато кадров.

— А сколько?

— Восемь.

— Зато мгновенная печать…

— Не то чтобы мгновенная… — тянет Стах. — Оно будет проявляться минут десять.

— Тоня, — вступает дедушка, — у молодежи быстрая жизнь: им ждать некогда, понимаешь?..

Стах молчит, что, между прочим, у стариков уже короткая — и им как бы тоже. А потом вспоминает, что для таких комментариев у него есть Тим, и шепчет ему в ухо. Тим опускает голову и удерживает улыбку.

Стах прячет руки в карманы, вдыхает полной грудью… ну-у, не свежий воздух, но зато — питерский, и пробует заново наслаждаться жизнью после откровений. Все-таки при нем — его любимый фантом. Во плоти. Надо же — дождался…

IV

Питер насквозь пронизан ветром и утоплен в солнце, а зелень — утоплена в Питере. Небо — голубое-голубое. Вода под ним — синяя-синяя, у Тима глаза — ей под стать.

Стах огибает спешащего навстречу прохожего и снова возвращается — смотреть на эти глаза, пока они смотрят на грузоподъемные краны.

Тим говорит:

— Это как до́ма…

— Ну да, Питер ведь тоже портовый.

Стах прикусывает язык, прежде чем ляпнуть: «К чему-то даже не придется привыкать».

Бабушка с дедушкой чуть отстают. Наверное, чтобы дать Стаху с Тимом пространство. Идут неторопливо, под руку, о чем-то разговаривают. Улыбаются обернувшемуся Стаху. Тот отдает им честь двумя пальцами — и снова возвращается к Тиму.

Тим смотрит на краны через видоискатель. Стах щурится обличительно и спрашивает у него вкрадчиво, почти что заговорщицки из-за плеча:

— Хочешь сфотографировать?

Тим улыбается. И качает головой.

— Что, только меня?..

Тим мучает ожиданием, а потом поворачивает к Стаху голову и, прикусив нижнюю губу посередине, ответственно кивает. Но Стах не теряет надежды:

— Вот Тиша, зачем тебе моя рожа? Вокруг так много прекрасного.

Тим уставляется на дурака, помогая ему прочувствовать, насколько он дурак. Потом шепчет ему в ухо:

— Я люблю твое лицо.

Стах отскакивает в сторону и театрально хватается за сердце. Чуть не врезается в женщину.

— Осторожней!.. — отзывается она.

Стах шарахается еще раз и дарит Тиму полубезумный-полубестолковый взгляд. Тим закрывается рукой. Стах теперь тоже улыбается. Равняется шагом и пихает Тима плечом.

— Что, даже веснушки?..

— А ты любишь звезды на небе?

Стах расплывается, как идиот.

— Ты это заранее придумал?..

— Что?

— Оперативно ответил…

— А… — до Тима доходит. И Тим говорит: — Ну да…

Стах хохочет. И толкает его снова.

— Что еще?

— Что?..

— Что еще ты придумал?

— Отстань…

Тим закрывается рукой.

Стах не отстает:

— Вообще-то, мне больше нравится, когда белая чистая кожа.

Тим удерживает улыбку. А потом спрашивает, как не понимает:

— Это у кого же?

— Это у тебя.

Тим слабо морщится, как будто Стах спорол чушь. Пялится на него, прищурив из-за солнца один глаз.

— Болезненно-бледная, ты хотел сказать?

— Белая чистая.

Тим сомневается и опускает голову.

— Не чистая… У меня весь лоб в прыщиках.

Стах собирается смотреть и тянет с Тима капюшон.

— Покажи.

— Ты дурак?

Тим закрывается и уворачивается. Стах ловит. Тим сгибается вокруг полароида. Стах все-таки снимает капюшон.

— Арис…

— Что ты застеснялся?

— Я перестану с тобой разговаривать.

Стах цокает. И отстает. И бубнит:

— Какие секреты…

Тим отстраняет Стаха, чтобы отошел. Стах не отстраняется, а толкает Тима и выуживает у него еще одну улыбку. Еще одну. У Тима…

— Обалдеть, — решает Стах. Потом исправляется: — Я хотел сказать: наш петербургской променад благодатно на тебя влияет.

Тим прыскает.

— Дурак…

— Не притворяйся, что тебе не нравится.

Тим переводит на него взгляд. Смотрит долго. Успевает даже вниз — на губы. Потом — в глаза.

— Мне нравится.

Стах не ожидал — и усмиряет веселье. Сердце хватает остановку. Как при столкновении. Неизбежном. С Тимом.

Но Стах кивает, раз ему наконец-то нравится:

— Хорошо.

V

Дорога разрастается, становится шумнее, подвижнее, Нева — все шире, и вот они уже выходят к Ростральным колоннам. Тим окидывает ближайшую равнодушным взглядом, оборачивается на зеленый длинный Биржевый мост, который уводит поток машин и людей к малоэтажным аккуратным домикам, и смотрит дальше вправо — на пришвартованный парусник, Петропавловский собор с золотым длинным шпилем, проткнувшим небо, как игла. Правее, вдалеке виднеется Троицкий мост, а уже совсем справа выглядывает боком Зимний дворец.

Вид великолепный, а Тим спрашивает только:

— Что там за корабль?

— «Летучий Голландец».

— Ты шутишь?.. — получается почти с досадой.

Стах прыскает и провожает невпечатленного Тима на Стрелку Васильевского острова. Воздевает к небу глаза. Питер — прекрасный город. И чего в нем Тиму не хватает?..

Солнце скрывается за облаками. Стах с Тимом спускаются к воде на краешек мыса, вымощенный брусчаткой. Тим опасливо смотрит на колыхающуюся Неву, как будто она хочет его слопать.

Итак, время настало.

Стах забирает у него полароид.

— Давай, Тиша, картина «Котофей и Нева».

— Это обязательно?..

— Обязательно, — кивает Стах.

Тим отходит к воде. Застывает ровный-ровный, сцепив перед собой руки, с таким затравленным видом, что сразу видно: заставили. Типичный Тим. Типичнее некуда…

— Тиша, расслабься.

Это не действует.

Тим ждет, когда Стах сделает снимок, как мог бы ждать казни. Стах опускает полароид. Он видит больше, чем то, что помещается в видоискатель, и больше, чем показывает Тим, и у него какой-то диссонанс: вот вроде в маленьком квадратике Тим — и типичнее некуда, а вроде и не он… То есть — не совсем, не до конца.

Стах вздыхает. Смиряется.

Он уже планирует нажать на кнопку, как мимо, чуть не испортив первый кадр, с визгами проносятся дети, сгоняя стаю голубей. Народу — как обычно…

Голуби взмывают в воздух — и за спину Тима. Стах застывает раздраженно-утомленно, как будто детвора его достала — лет на десять вперед. Тим провожает ее вниманием потерянно. А потом шарахается, потому что голубь пролетает слишком близко. Тим отступает на шаг и оборачивается — на стаю.

Это всего мгновенье. Когда испуг, разомкнувший его руки, сменяется чем-то… что очень сложно уловить. Чем-то, что Стах вспоминает — болезненным уколом… Чем-то, что однажды затянуло его в фотографию, когда он смотрел на женщину с синими глазами.

Стах щелкает прямо так. Когда белое лицо — в три четверти, а взгляд — не в кадре, а где-то — с птицами, и видно — это же Стах, а как иначе! — какой у Тима ровный азиатский нос. Как будто его высекли из камня.

Полароид медленно выплевывает снимок.

Тим там тормозит со своими птицами, а Стах почему-то переживает маленькую ситуационную смерть и очень надеется, что на снимке — все то же, что в жизни.

Тим замечает с опозданием. Подходит ближе. Они склоняются над белой карточкой и собираются смотреть, что же получилось. На ней начинают проступать первые пятна.

Глядя на эти пятна, они возобновляют шаг.

— Я думал: надо ждать десять минут… — говорит Тим.

— Так это, наверное, до конечного результата…

Маленький Тим на фоне большой Невы смотрится, как статуя, которую зачем-то разодели в современную одежду. Тим забирает у Стаха снимок.

Тот говорит с облегчением, что:

— Вроде получилось…

Переводит взгляд с фотографии на Тима и улыбается ему, сверяясь: точно получилось. А Тим отчего-то теряется. Словно не признает себя. Он уставляется на Стаха. Озадаченно и особенно молчаливо.

Солнце, наигравшись в прятки с ветром, опять выглядывает из-за облаков. Стах щурит глаза, морщит нос и улыбается.

У Тима взгляд, какой Стах задумывал увидеть, по отношению к городу: поглощенный и завороженный. Тим размыкает губы — и в его выражении появляется что-то такое, от чего он становится совсем неземным. И вот он, будучи неземным, касается рукой волос Стаха, взвившихся на ветру.

Все тело прошибает ветром, словно этот ветер — наглотался пламени и обжег с головы до пят, а потом утих — до Тимовой тишины — и стало очень холодно, поэтому дрожь поднялась вверх колючей волной от самых пяток.

— Арис… — Тим грустно тянет уголок губ. — Ты такой огненный…

Стах опускает голову и прячет руки в карманы.

Ничего не становится прежним. А то, что появилось после его истерики, увеличивается в объемах, раскрывается откуда-то изнутри. Очень похоже на рану, похоже на тоску. Не по чему-то конкретному. А по всему сразу. Даже по Тиму, который рядом. Особенно по Тиму, который рядом. Стах совершенно точно ему проиграл.

И теперь усмехается:

— Не сгорю?..

I

Стах ждет, когда Тим поднимется по широкой лестнице Зоологического музея: ему тогда откроется вид на скелет кита.

Тим поднимается. Стах торжественно представляет кита.

Тим стоит с отсутствующим видом, спрятав руки в карманы толстовки.

Стаху так грустно, что смешно:

— Ну Тиша…

Тим тянет уголок губ и спрашивает:

— Кит в лесах?..

Наверное, в строительных: под ним — металлическая конструкция, чтобы удерживать кости на весу.

Стах усмехается.

Тим вздыхает и потерянно осматривается. Видимо, он совсем не знает, что здесь делать, и чувствует себя потерянным.

Чуть повертевшись, Тим замечает парусник. И зависает.

— Тебе нравятся модели? — спрашивает Стах. — Просто я обожаю. Самолетов, кораблей, поездов — всего. Иногда больше прототипов. Знаешь, есть в этом что-то… в маленьких деталях. У больших вещей такого нет. Масштаб, конечно, впечатляет, но впечатляет по-другому.

— Они как будто понарошку?.. Это как у Крапивина: «Модель кораблика не может стать кораблем. Но все равно она немножко корабль».

Стаха веселит.

— Она корабль. Просто небольшой.

Тим не соглашается и грустит:

— Они же никогда не поплывут. И никогда не полетят…

Стах смешливо морщится:

— Что ты выдумал, котофей? Точно так же могут поплыть и полететь. Зависит от модели. Даже бумажные плавают и летают. Устроил им трагедию…

Тим отходит — уводит Стаха за собой. Идет по музею — и смотрит себе под ноги. Потом тихо произносит:

— Я иногда чувствую себя моделью, которая не станет ничем бо́льшим…

— Тиша, — усмехается Стах, — тебе семнадцать лет.

Тим кивает.

— А мне всего семнадцать лет…

— Ну что ты распереживался? Какая-то модель. Давай выкрадем и спустим на Неву?

Тим тормозит.

— Даже не думай, Арис…

Стах прыскает. Он почти поражен:

— Ты что, не сомневаешься?

— В тебе?.. — не понимает Тим.

Стах усмехается. Это приятно. Как быть супергероем.

— А если налажаю?

— Ну… — Тим тянет уголок губ. — Ты хотя бы это сделаешь уверенней и убежденнее других…

— Ага. Ты все равно не будешь аплодировать. Что бы я ни сделал.

— А ты хочешь?..

Стах не сознается. Но он, может, никогда так не хотел, он, может, в целом не хотел — признания. До Тима.

Бабушка отвлекает Стаха, словно появляется из ниоткуда, хотя, в общем-то, не отходила далеко. Она спрашивает:

— Ну мы пока походим тут, да? Вы нас не потеряете?

— Если что — найдем, — кивает Стах. Он чувствует себя странно, что занят только Тимом, а вроде как все вместе, и догоняет бабушку: — Ба, а ничего?..

Она улыбается и спрашивает кивком.

— Ну, что мы сами по себе…

— Конечно, ничего, Сташа. Гуляйте. Мы же здесь за этим, да?

Он кивает. «Спасибо» приходит как-то с опозданием, когда он остается один. Он оборачивается рассеянно. Находит взглядом Тима — и возвращается к нему.

Тим среди акул.

Стах подлетает и захватывает его в плен.

Тим вздрагивает, весь сжимается — и только замирают его руки, словно он собрался прикрыть голову.

Стах сам пугается и сразу отпускает.

Тим поджимает губы. Прикрывает глаза. И леденеет:

— Никогда так больше не делай.

Стах отступает. Смотрит на Тима снизу вверх, задетый, с ощущением, что его отругали, побили по рукам и прочитали три нотации — за что-то приятное и важное.

Тим замечает и расстраивается.

— Арис…

Стах защищается усмешкой.

Нашел — кого хватать со спины. Как дурак. В самом деле.

— Просто…

«Сложно» — с реакциями на дураков и шакалов. Стах знает. Ему не надо объяснять.

— Это была тупая идея, — соглашается он.

— Нет, просто… не делай это так, ладно? Я чуть не умер…

Да, Стах тоже. Мгновенная карма. Заденешь Тима — и аукнется. Что там Тим говорил о том, что, если Стах налажает, он сделает это уверенней и убежденнее других? Он так и чувствует в себе уверенность и убежденность, как же.

Он щурится обличительно и говорит:

— Я был лучшим в бассейне, лучшим — в классе, лучшим — на областных олимпиадах. А с тобой… — он усмехается. — Я стараюсь больше, чем обычно, Тиша.

Где же результат?..

— Может, слишком стараешься?..

— Если не стараться, значит, все равно.

Тим не соглашается. Они отходят, минуя посетителей, правее, к большим скатам, распятым в вертикальной экспозиции.

Тим спрашивает:

— Ты не думал, что должно быть проще?.. В смысле… мне казалось, если влюблюсь, все станет проще…

— А я всегда знал, что это кранты, — усмехается Стах.

Не то чтобы вышло лучше, чем он предполагал. Вернее, не то чтобы он что-то предполагал… И не то чтобы… он верил, что у него получится — влюбиться. Он не хотел. Потому что мать заранее ему выела чайной ложкой мозг о том, как это будет.

Он все еще отличник, он не сбежал из дома, не ударился во все тяжкие. Не сделал ничего из того, чего она боялась. И сделал все, что ей не снилось даже в кошмарах…

— Если бы год назад ты спросил меня, — сознается Стах, — чего я не хочу больше всего на свете, я бы сказал тебе: отношений.

Тим теряется — и не задает вопросов.

— Не думаю… что это для меня. Я всегда знал, что дальше. У меня расписанный сценарий — на десять лет вперед, — он усмехается. — Образование, карьера… А уже потом… как приложение… Но образование и карьера, они стояли на первом месте. Теперь, вообще-то… — Стах смотрит на Тима и не знает, как ему сказать. Тим тоже замирает и отвлекается от скатов, и вид у него какой-то перепуганный, но Стах все равно заканчивает: — Теперь это вроде… ты.

Тим застывает. Он так хотел, чтобы Стах был с ним, а теперь у него чуть не паника — и он не понимает, куда деться — от слов, которые услышал.

— Арис…

.

Здорово.

Какого черта?..

Стах усмехается.

— Дай догадаюсь: это не то, что ты хотел?..

— Нет, я…

— Она была права. Твоя подружка. Она сказала, что все планы накроются, когда я влюблюсь… Я думал: это их нарушит. А потом понял: нет, они просто перестанут быть актуальны.

— Арис…

— Вообще-то, — он усмехается, — я люблю контроль. Это не очень. Когда что-то идет не так, это выводит меня из себя. Я знаю. Отец такой же. Только мой отец — тиран. Я не хочу быть как отец.

Дурацкие люди — находятся здесь же. Дурацкий музей — такое неподходящее место…

— Бабушка, когда спросила, надолго ли мы, сказала: «Я слышу, что ты хочешь, но не слышу, что хочет твой Тимофей». Но это не она… А я… Я стараюсь. Правда. Не знаю, что ты думал там про отношения, но я скажу тебе то, что никому не говорил: мои одноклассники, учителя, тренеры, моя семья — они почему-то думают, что мне все легко дается, а мне, Тиша, в жизни ничего не давалось легко. И ты — не исключение. Но это что-то значит, да?.. Если я все еще с тобой.

Стах до ужаса боится, что Тим когда-нибудь снова заплачет о том, что слишком тяжело, и прогонит его в шею.

— Арис, слушай…

Тим подходит ближе. Стах проверяет, есть ли рядом люди, и тянет его дальше, вглубь музея.

— Если тебе правда важно знать… Я хочу, чтобы исполнилось все, что ты задумал. Образование, карьера. Питер…

Стах останавливается. В недоумении. Потому что… если Тим хочет, в чем тогда проблема?..

Тим, вспомнив вдруг, улыбается:

— Я не аплодирую тебе, потому что ты не любишь почета… И я думал, что это не нужно озвучивать. Ну… знаешь, я… восхищаюсь честнее других.

Вот где-то здесь. Где-то здесь… Стах понял, что ему — кранты.

— И я… — Тим улыбается — да, но так, словно силится не расплакаться. А потом произносит шепотом на выдохе от заглавной до точки: — Я больше всего на свете боюсь, что ты проснешься однажды утром и пожалеешь о нас.

Стах приходит в себя — после признания, слетает с пьедестала, катится кубарем, врезается в первую же стену — и прямо головой. Хлопает глазами на Тима и торопится сказать:

— Но я не жалею. Мне… — Стах осекается: он в курсе про себя, что не подарок и наговорил, особенно сегодня. — Я не жалею. Ни о чем. И если бы я вернулся обратно, я бы… не знаю, может, я не вел бы себя, как дурак, с тобой и в целом, но я бы точно… остался.

Тим слабо кивает. А потом спрашивает:

— А если бы был выбор? Не влюбляться?..

Это ставит Стаха в ступор.

Но… без дилеммы.

Он не возвращается назад, не может — туда, где Тима еще нет. Он перестал понимать, как это — если Тима нет.

Как будто у него не было выбора.

Стах слишком долго молчит — и Тим отдает ему пространство. Весь музей. Вручает. Но Стаху нахрен не надо.

Он догоняет Тима, сужает обратно мир — до него.

А Тим, насмотревшись на акул, рыб и скатов, впадает в траур со словами:

— Ощущение, что я хожу по кладбищу… — и разжимает мир обратно.

Стах теряется — в масштабе. Среди больших возникнувших вещей. Он говорит, но слышит свой голос как чужой, как издалека:

— В музеях так всегда?.. Словно на кладбище…

Тим бредет вперед — какой-то очень тихий. А Стах не знает, что случилось, в какой момент. Все было хорошо — и никто не сказал ничего разрушительного…

II

Напетляв в стеклянном лабиринте, Тим выходит на страусов и затем ищет своих киви. Обнаружив их за первым поворотом, замирает. Они маленькие, длинноносые, пушистые. Больше похожи на зверьков, чем на птиц.

Стах хочет, чтобы Тим заговорил, хотя бы про то, что ему нравится. И спрашивает:

— А они только в Новой Зеландии?..

— Да, эндемики…

— Такие, как ты представлял?

— Нет… Я… представлял их живыми.

Стах усмехается. Но Тим выглядит грустным.

— Наверное, живые только в Новой Зеландии?..

— Наверное… — соглашается Тим. — Там, кажется, тоже непросто увидеть…

— Почему?

— Ну… они выходят только ночью — и очень пугливые. Но я бы хотел… слетать в Новую Зеландию. Это не глупо?..

— С чего бы? А ты хочешь только из-за киви?

— Нет, не только… Но в основном, наверное, потому, что «остров птиц». Как-то с детства запало в душу…

Стах кивает. Делает заметку. Может, если Тиму подарить Новую Зеландию хотя бы на неделю, он покорится — и станет послушный? Стах в это не очень верит, но надежда, как известно, самая живучая.

Тим потерянно оборачивается и выглядит так, словно закончил — и теперь ищет выход.

Стах спрашивает:

— А пингвины?

— Что?

— Пингвины тебе нравятся? Они вроде тоже не летают.

Тим ищет взглядом экспозицию с пингвинами: она под боком. Он застывает задумчиво. Потом вспоминает:

— Я в детстве как-то смотрел мультик… и там два пингвина приплыли на остров — высиживать яйца… — Тим погружается в себя — и зависает. Произносит тише: — Интересно, что, кажется, самок совсем не показали…

— Почему?

Тим, помедлив, возвращается — к Стаху.

— Может, они были не нужны для сюжета?.. У пингвинов же яйца самцы высиживают.

— Серьезно?

— Ты не знал?..

— Нет, — Стах усмехается. — Это был какой-то европейский мультик?

— Советский.

Тим склоняется и стихает, глядя на пушистых маленьких птенцов.

Стах зовет его обратно к себе:

— Так чем все кончилось?

— Ну… — Тим, озадачившись — и чересчур ответственно, теряется. — Кажется, один пингвин очень проголодался и отправился в океан ловить рыбу… Он попросил своего друга присмотреть за его яйцом.

Стах прыскает. Тим сдается — его несерьезности. Выпрямляется. Толкает. Стах перехватывает белую руку и держит при себе, чтобы она перестала — отстранять. Они возобновляют движение.

— Ладно-ладно, не капризничай… Так что там дальше? Он попросил присмотреть за его яйцом — и тот отказал?

— Нет, он уснул и яйцо потерял… А потом испугался и подложил камень.

— Другой пингвин набил ему клюв?

— Нет, он же не ты…

— Жаль.

— Бедный пингвин высиживал камень…

Стах смеется.

— Арис… — Тиму не нравится — и он пытается вырваться, но Стах его не пускает.

— Нет, конечно, очень грустно…

— Очень грустно. У всех вылупились птенцы, а у этого пингвина нет…

— Ну, разумеется, у него же был камень — что бы оттуда вылупилось? Галька?

— Он еще в конце потом утонул из-за этого яйца, потому что не смог его оставить и думал, что там маленький птенец…

— Ты плакал?

— Ненавижу советские мультики…

Стах пытается не заржать изо всех сил. Ему почти удается, потому что он переживает за маленького Тима, проплакавшего лучшие годы. Ну и потому что, если Стах заржет, Тим его тогда точно пошлет куда подальше.

Стах ловит чужие взгляды и все-таки Тима отпускает.

А тот, подумав немного, возвращается обратно, в начало разговора:

— А меня в детстве совсем не удивило, что они были самцами…

— Мне кажется, мы в детстве ничему не удивляемся, просто принимаем все как есть. К тому же ты жил с папой…

Стах вспоминает о причине — и затыкается. С тех пор, как он узнал, что случилось с Тимовой мамой, он так и не решался с ним заговорить об этом.

— Нет… меня, кажется, правда никогда не удивляло отсутствие гендерных ролей. Наоборот… Когда я был маленький, никак не мог понять, почему мне нельзя носить красивые платья, как девочкам в садике…

К такому повороту событий Стах готов не был — и уставляется на Тима, чтобы объяснил.

Но Тим не объясняет.

— Папа отвечал: «Мальчики так не одеваются». А я как-то очень расстроился, что ничего нельзя, и сказал, что в таком случае не хочу быть мальчиком… Наверное, было бы проще, если бы я был девушкой? В смысле… нам с тобой… Я об этом думал. Когда ты… ну…

Стах затихает — и заталкивает назад все возражения по поводу платьев и прочего.

Он не представлял Тима девушкой. У него таких идиотских мыслей даже не появлялось. Тим есть Тим.

И он отрезает:

— Нет.

— Да, ты… говорил, что не хочешь… Я просто думал, может… Ну, тогда.

— Мы бы дружить не стали, Тиша.

— Если бы я был девушкой?..

— Да. Я девушек как друзей не воспринимаю. Это, может, из-за семьи. Не знаю. Я бы тебя задевал. И обижал. А ты и так ранимый…

Тим тянет уголок губ:

— Ты задевал. И обижал…

— Неправда. Я был очень сдержан. Я, вообще-то, тот еще тип. Ты же общался с моими одноклассницами. Они вон тебе рассказали, какой я в школе.

Тим опускает голову, прячет улыбку.

— И какой?

— Заносчивый. Грубый. Хам и хулиган.

— Ты?..

— Не веришь?

Тим не верит и качает головой. И заявляет:

— Опять обвел всех вокруг пальца…

Стах усмехается. И вдруг плывет, и чувствует, что плывет, как будто его растопили, как будто он какая-то фигня из снега.

— Это еще в плане?..

— Просто… ты все время делаешь такой вид, как будто мир у твоих ног…

Стах почти поражен и почти по-настоящему:

— Я делаю такой вид?..

— Всегда… — соглашается Тим. — А они тебе верят. Что ты не притворяешься. Но только тебя заденешь — и ты вдруг смешной и робкий… Краснеешь… Возмущаешься…

Стах говорит почти серьезно:

— Меня никто не задевает.

«Никто, кроме тебя».

И совсем серьезно спрашивает:

— Знаешь?..

Тим улыбается. Может, потому что знает.

— Я догадался, что ты всех обвел вокруг пальца, еще до нашего знакомства… Иногда… пока я ждал, что люди разойдутся, я смотрел на доску почета. Ну, внизу…

— У раздевалки?

— Да. И там… — Тим зависает. Перечисляет медленно, словно от фотографии к фотографии: — Отличники, отличники, отличники… Вдруг ты… такой…

Стах прыскает. Помогает:

— Хулиган и хам.

— Да. И написано: «Лучший ученик». И у тебя такой хитрый вид…

Стах смеется и заканчивает за него:

— Как будто мир у моих ног.

— И я смотрел, и думал… — Тим срывается на хриплый полушепот. — «Боже, как они не замечают?»

Стах запрокидывает голову. Потом ловит Тима за предплечье, мол, притормози. Вглядывается в него.

— Ты смотрел на меня?

— Немного. Я не успевал… Ты обычно проносился…

Это был вопрос — о доске почета. А Тим — про жизнь. Стах разжимает пальцы, отпускает. Ему вдруг нервно и мучительно, что Тим смотрел, а он, болван, носился и не замечал.

— А ты меня узнал? Когда я спустился за самолетами?..

Тим перестает улыбаться.

— Узнал. И очень растерялся. Ты был каким-то… словно уже на грани?.. И притворялся, что в порядке.

Стах не понимает, как Тим разглядел…

— В общем… «хулиган и хам», — шепчет Тим, глядя ему в глаза — и замедляя не свой, но его — шаг, — ты тоже ранимый. Ранимее меня. И тем грустнее, чем больше я осознаю: я себе разрешаю, а ты себе — нет.

Стах не знает, как реагировать на Тима. Это полная, полная победа. А тот даже не затевал войну. И справился без оружия. Как настоящий пацифист. Это почти что подло.

Тим улыбается:

— Весь покраснел…

— Это аллергия, — защищается Стах. — На тебя. Ты все время говоришь такие вещи…

— Какие?

— Такие. Чтобы я краснел.

— Нет… На самом деле я с тобой… «очень сдержан».

Стах смотрит на Тима вполовину заинтригованно, вполовину смешливо.

— Хочешь сказать: то, что в тебя утром вселяется, оно как бы всегда, а ты просто не хочешь нас знакомить?

Тим, основательно задумавшись, отвечает:

— Нет, утром я просто недовольный и все ненавижу…

Стах хохочет. А потом делается очень тихим. Приструненным.

— Тиш…

Тим дарит Стаху все внимание.

— Я бы не хотел, чтобы ты был девушкой.

Тим прячется за черными ресницами и кивает.

Стах не знает, что — в этой голове, за потухшей улыбкой, но переводит тему на заведомо веселое:

— Так что? Говоришь, все твои пингвины — домохозяйки?

Настроение к Тиму даже чуть-чуть возвращается. Он снова прижимается, чтобы спросить у Стаха, наклонившись к его уху, обжигая это ухо:

— Ты слышал про скандал в немецком зоопарке?

— С пингвинами? — Стаху заранее смешно.

— Ну да… В зоопарке было пять пар пингвинов… и три из них состояли только из самцов.

Стах не знает, как реагировать на эту информацию, и слабо хмурится, вслушиваясь в хриплый Тимов голос.

— К ним подселили самок, чтобы эти пары разбить… Ничего не вышло. Но сотрудники зоопарка… Ну, им нужно было потомство, так что… они решили, что позже попытаются еще. Но про это уже узнало ЛГБТ-сообщество… Потом были протесты… и сотрудники сдались. Им пришлось признать, что насильно ориентацию сменить нельзя.

Стах не знает, заржать или… что? И все-таки смеется. Потом интересуется:

— Ты серьезно?

— Это было в пятом году, в Бремерхафене.

О времена, о нравы?.. Нет, Стах не знает, что на это говорить.

— На самом деле… — добавляет Тим уже серьезно, — я против зоопарков. И зоологических музеев… Может, мы уже пойдем?..

— А там дальше есть мамонты. Не хочешь посмотреть?

Тим вздыхает.

— Но потом пойдем?..

Стах, полный воодушевления, хватает его за руку, но быстро отпускает, вспомнив, что, вообще-то…

Тим замедляется, прячет руки в карманы. Он грустно улыбается, но идет. И Стах опять становится смирным.

I

Большие кошки в музее выглядят мертвей всего, поэтому становятся последней экспозицией и последней каплей, упавшей в Тимово море печали.

Тим выходит тихий, задумчивый и несговорчивый на задний двор, тут же теряется, словно остался один, и озирается в поисках Стаха. Тот ловит Тима сбоку. Тим слабеет и рассеивает шутку в близости. Стах клацает зубами рядом с его ухом, чтобы перестал безобразничать. Это не помогает: Тим отклоняет голову и совсем тает.

— Ну что ты загрустил, Тиша?

— Потому что они там все мертвые…

Трагедия мирового масштаба: в музее с чучелами одни чучела.

— Беспредел, — усмехается Стах.

— Ну Арис…

— Что? Ты хочешь, чтобы я их воскресил? Ты представляешь, что начнется? Мамонт по Питеру загуляет…

Тим улыбается. Стах доволен: все идет по плану. Но тут уже выходят бабушка с дедушкой.

— Ну что, в Эрмитаж?

Стах Тима отпускает и шепчет ему в ухо утешительно:

— Там люди на портретах, даже если мертвые, нарисованы как живые. Честное пионерское. А… — тут он опоминается. — Еще там мумии лежат. Нормально упокоились? Но мы к ним в гости не пойдем, чтобы ты не грустил. Ну или придется выкрасть и захоронить по-человечески.

— Арис… — Тим тянет уголок губ.

И смотрит на Стаха как-то ласково, из-под опущенных ресниц. Стаху кажется, что Тим все лучше — с каждой минутой, проведенной вместе, и скоро совсем станет невмоготу от того, какой он.

II

Тим неспешно идет по Дворцовому мосту, спрятав руки в карманы, морщится на шум и выхлопные газы. Голову он держит, разумеется, опущенной и видами совсем не любуется.

Стах собирается чего-нибудь предпринять, толкнуть Тима плечом. Но Тим оживает раньше.

Все происходит слишком быстро. Вот Тим был в своем темпе и в себе, а вот он — вернулся в мир и перепугался еще до того, как хоть что-нибудь случилось. И шарахнулся в сторону он до того, как ему преградили путь двое, махая кулаками друг на друга в шутку.

Стах ловит Тима, и тот почти уходит за него, вжимается в кованый зеленый парапет моста.

Виновники не замечают, возвращаются в свою компанию. В шум голосов и смех. Но Тим застывает. С закрытыми глазами. Застывает неживым и не шевелится.

— Тиш?..

Стах пытается подтолкнуть его, вовлечь в движение, но Тим вцепляется в парапет пальцами — и то ли не может, то ли не хочет сдвинуться. У него какой-то сбой. Перегрузка системы.

Но это пустяки, глупая шутка для своих между своими. На Тима не напали, это не было специально.

— Тиша.

Стах ненавидит Колю за то, что он назвал причину заранее.

«Мы уедем. Я увезу его в Питер».

«Ну попробуй. Физически, может, и увезешь…»

Стах старается с начала поездки. Вырвать Тима из состояния потонувшего айсберга. Ну, разумеется, когда сам не устраивает ему истерики… А тут проходит целый ряд шакалов — и расхерачивает все в секунду.

Стах пытается шутить:

— Давай догоним и побьем их?

Тим не реагирует. И Стах затыкается. Потому что, может, они ни при чем, может, это не проходило, может, вообще не пройдет. И Стах пытается нивелировать ущерб, уже нанесенный, отстраниться от него, опустить. И он опускает. Всю дорогу. Шутками, попытками растормошить. Чтобы не чувствовать себя бессильным перед тем, что нарывает в Тиме. Только он бессильный. И не может сдвинуть Тима с места после какой-то нелепой выходки случайных прохожих.

«Я понял, почему с тобой хорошо. Я для тебя не потерянный».

«Решено: буду боевой товарищ. Потащу на себе, даже если шансы выжить — сотня к одному. Даже если ты начнешь сопротивляться».

«А потом окажется, что по дороге мне прострелили голову…»

Стах провожает взглядом бабушку с дедушкой, встает рядом — лицом к парапету, тогда как Тим — спиной. Удерживает Тима за бок, приобняв поперек живота. И, повернув к нему голову, шепчет что-то, что уже сработало однажды:

— Я здесь.

Тим сжимает его руку и оживает.

— Ну что ты?..

Тим качает головой. Шумно выдыхает. Опускает голову. И шепчет:

— Слишком много…

Стах не знает, чего много — воспоминаний или?.. Но, если слишком много, значит, нужно убавить?.. Найти тихое место.

— Давай дойдем до Зимнего Дворца? Мы немного посидим там где-нибудь, хорошо? Где поменьше людей.

Тим слабо кивает. Стах находит взглядом бабушку с дедушкой: они обернулись и тоже ищут. Стах отпускает Тима и поднимает руку, мол, мы здесь. Он слабо им машет, а потом подталкивает Тима — и тот даже идет.

III

Дедушка уходит занимать очередь, а бабушка обеспокоенно вглядывается в Тима. Она пытается узнать, все ли в порядке, может, чем-то помочь. Она думает, что Тиму плохо, как на вокзале.

У фонтана в саду у Зимнего Дворца вкруг стоят скамейки — и на каждой кто-то сидит. Стах хитрец и хулиган — и он уводит Тима к дворцовому крыльцу. Там он садится на ступени и тянет к себе Тима, и тот падает рядышком, и угождает прямо к Стаху в руки, и весь жмется ближе. Нечаянно выходит, что Стах его опять обнял, и вроде хочется так и остаться, а вроде и бабушка…

Она тоже опускается на ступени, склоняется к Тиму и спрашивает:

— Вы очень бледный… Не кружится голова?

Стах пытается высмотреть, как там Тим, зажатый с двух сторон. Тот потерянно качает головой, гнет брови, словно он сейчас сойдет с ума от шума, но шум — обычный городской, такой же, как всегда.

— Нет, я просто… я не привыкаю, — шепчет Тим. — Не могу.

Бабушка теряется, а Стах вспоминает с опозданием… что медленный темп — часть Тима. Не только когда он ходит, не только если берет паузу во время разговора, чтобы дать себе обдумать и чужие слова, и свои. И Стах чувствует себя дураком, потому что: «Я не успевал… Ты обычно проносился…» Не успевал Тим за столом, когда все говорили и нужно было вовремя отвечать, не успевал, когда Стах принес фотик и разработал целую программу по захвату Тима Питером, не успевает и сейчас.

Стах не знает, как он выглядит теперь, осознав. Но бабушка, переведя на него взгляд, решает взять все в свои руки, находит в сумке кошелек и говорит:

— Сташа, возьмешь воды? И шоколадку, наверное, да?

Бабушка Стаха прогоняет. Прогоняет, когда до него дошло, что случилось. Он вырвал Тима с корнями из тихой пустой квартиры и устроил шоу, Тим ходит задумчивый, замученный и грустный. Стах торопится вперед — показывать Тиму весь мир, а Тим спрашивает: «Может, мы уже пойдем?..»

Стах проводит рукой по Тимовой голове, поднимая от виска черные волосы, и шепчет:

— Посиди. Я сейчас приду.

Стах поднимается. Потом замечает, что волосы у Тима теперь топорщатся. Усмехается. Приглаживает. Тим тянет уголок губ и поднимает взгляд:

— Что ты делаешь?..

— Исправляю.

IV

Тим провожает Стаха взглядом и остается с Антониной Петровной наедине. Он заметно напрягается, весь выпрямляется струной, и она просит:

— Вы не пугайтесь, что я его отослала. Сташа, когда нервничает, начинает сходить с ума без дела. Лучше скажите мне, что у вас случилось. Вы как будто боитесь открытых пространств…

У Тима ушел Стах, и теперь он, глядя на него, пытается собраться с мыслями:

— Нет… Да… Просто…

— Только не волнуйтесь, ради бога. А то и так что-то все волнуются… Это потому, что вы в Питере первый раз? Или из-за большого города? У вас, наверное, потише?..

— Не в Питере, в целом…

— Вы никуда раньше не ездили?.. А отдыхать? Или в какой-то лагерь?

Тим следит за Стахом, который почему-то ошивается у киоска с мороженым. Стах указывает на киоск и спрашивает у Тима кивком. Тим почти соглашается.

— И все на севере? А чем вы летом занимаетесь?

Тим, кажется, выпал из разговора, и теперь теряется, и переводит взгляд на Антонину Петровну. Она внимательно вглядывается в него и все еще пытается понять, что же случилось.

— Бывает, что хожу гулять. Кормить птиц. Иногда… Обычно дома.

— Читаете, наверное? Как Сташа…

Стах легок на помине и спешит на всех парах, и, склонившись к Тиму, смеется сам над собой:

— А что ты любишь? Я не знаю.

Тим зависает, обрабатывает, думает, отвисает:

— Без ничего…

— Все, понял.

— Сташа, возьмешь мне банановое?

— Да, я помню.

Стах уносится обратно. Антонина Петровна вздыхает ему вслед. А потом смотрит на Тима и спрашивает у него почти что по секрету:

— Он для вас не слишком суетлив?

Тим вдруг улыбается, словно услышал шутку.

— Заметно?..

— Очень.

Тим кивает и чуть сникает:

— Он не замечает.

Стах приглядывает за Тимом издалека и между делом скучает в очереди. Чтобы Тим знал, как он скучает, он устраивает пантомиму.

Тим смотрит его представление отстраненно, как из другого мира, как из самого себя, и говорит:

— В детстве папа таскал меня то в цирк, то в театр, то на какой-нибудь городской праздник… Домой он уносил меня в слезах. И с тех пор всякий раз, как салют, даже если далеко, я не могу избавиться от ощущения, что небо вот-вот упадет…

— Это когда стоишь очень близко и кажется, что оно все на тебя летит сверху?..

— Да, — соглашается Тим. Потом объясняет: — Это о вашем вопросе. У меня правда кружится голова. Но не так, как вы подумали…

Антонина Петровна улыбается Тиму ласково и успокоенно. А потом вдруг смеется и не понимает:

— А как вы умудрились познакомиться?.. Наверное, где-то на олимпиаде?

— Нет… — Тим качает головой. — На меня чуть не упало небо. Арис выбежал и отказался от него. А потом сказал мне: «Забери себе».

Антонина Петровна щурится на Тима смешливо. Тут он улыбается ей и объясняет:

— Я тогда шел домой, смотрел себе под ноги, и на асфальте закружили тени. Мне сначала показалось, что птицы. А это были самолеты…

И тут до нее доходит, о чем он. И она понимает больше, чем кто-либо другой. Поэтому серьезнеет — стремительно и глубоко.

— Отец или брат?

— Брат…

Она вдруг отворачивается, а потом, не усидев с этой мыслью, поднимается с места. Она смотрит на Стаха, схватившись за шею, словно у нее встал в горле ком. И стоит она прямая и гордая, одну руку уперев в бок, но кажется хрупкой и раненой.

Тим опускает взгляд и кивает. Может, он знает, о чем она думает. Может, он согласен.

Стаху нельзя возвращаться на север.

I

Стах приносит мороженое, вручает Тиму одно, бабушке два. Она спровадила его, он спроваживает ее: второе для дедушки. Она улыбается и говорит:

— Сташа, долго не сидите, у вас не больше получаса…

Потом она берет Стаха за руку, и он послушно склоняется ближе, подставляя ей ухо.

— Ты, кажется, составил для своего Тимофея слишком плотную программу…

— Да, я уже понял.

— Хорошо.

Бабушка мягко улыбается, а Стах смотрит ей вслед потерянно, откручивая и закручивая крышку на бутылке с водой. Потом он отвлекается на Тима, зашелестевшего упаковкой. Садится с ним рядом и, помедлив, обнимает снова, как если бы не уходил. Тим прижимается.

— Почему ты себе не взял?..

— Мое «без ничего» нигде не продается. Мир создан для сладкоежек.

— Может, где-то продается… — Тим думает вслух, приподнимая пломбир над упаковкой. Он тянет Стаху мороженое с тихим вопросом: — Что, совсем-совсем?..

Стах сдается (чего не сделаешь для Тима?) и угощается. Это почти терпимо. Он облизывает губы. Потом открывает бутылку и запивает свое великодушие водой.

Тим улыбается:

— Хоть бы раз отказался…

— Я не теряю надежды, — усмехается Стах.

Тим не ест мороженое. Тим его облизывает, лачет и пялится на него. Стах наблюдает и терпит аж полминуты, но, не выдержав, смеется.

— Ну Арис…

— Ну что? — не понимает Стах. Потом серьезнеет: — Легче?

— Угу…

Тим занимается мороженым. Стах ловит несколько подозрительных взглядов и один в упор. Он отпускает Тима от скандала подальше. Да, сидеть на крыльце Зимнего Дворца и обжиматься — это, конечно, интересное заявление…

Стах отклоняется назад, уложив локти на верхние ступени, и задирает голову, глядя в небо. Щурится на выглянувшее солнце. Прислушивается к Тиму сквозь рокот большого города.

— «Слишком много» — это было о последних днях?

Тим молчит какое-то время. Потом тихо соглашается:

— Начиная с отъезда…

Стах кивает. Значит, он правильно понял.

— Тебе надо было мне сказать.

— У меня не получалось…

Стах пытается вспомнить, был ли такой момент, когда он не бежал, когда он не решал, что дальше, когда они просто бы сидели вот так… И он, наверное, забыл, что это и было лучшим. Когда они просто сидели вот так.

— Я как модель кораблика… — говорит Тим. — Ты спустил меня на воду, привязал к себе, и говоришь: «Плыви». И ты вроде фрегата — настоящего, а меня сносит волной… И я просто… — Тим усмехается — надсадно, и Стах переводит на него взгляд, следит, как он поживает, ковыряя упаковку из-под мороженого. — Я просто выставочный экспонат… И мне было хорошо в пыльном углу, в своей маленькой квартире, под стеклянным куполом надо мной…

— Тиша…

И до Стаха доходит, что, вообще-то, Тим говорил. В музее тоже. А он не слышал. Стах трогает Тима пальцем. Касается локтя чуть-чуть. Тим расстраивается еще больше:

— Ненавижу, что так много людей… В поезде, здесь… Я все время по тебе скучаю. А когда мы одни — ты меня отталкиваешь.

Стах вдруг чувствует, что горит лицо. Как если бы Тим влепил ему пощечину. Заслуженно. Тем хуже.

Но он говорит:

— Ты меня тоже. В музее. Везде. В поезде вообще завел себе какую-то девочку… Я подумал: кранты, очередная Маришка.

Тим прыскает с таким видом, словно снова хочет расплакаться. Стах серьезнеет.

— Только не реви.

Тим не ревет. Он просто очень расстроенный.

— Мне понравилось твое письмо с утра…

— В два часа дня, — защищается Стах — от Тимовых сантиментов.

— Я потом тебя очень ждал. А ты пришел — и говоришь какую-то ерунду. То есть не ерунду. Но ерунду. Про фотик, еду, музеи… А потом мы поссорились… Нет, Арис, я рад, что ты мне сказал. Только твои музеи после того, что ты сказал, тоже какая-то ерунда… Не обижайся.

Стах не обижается. Хотя, вообще-то, обидно. Он к Тиму со всей душой, со всем Питером, а Тим говорит: «Ерунда». Нет, разумеется, он понял, в каком контексте. Но…

— Мне так проще… Я не знаю, чего ты ждешь. Но я тебе писал об этом в поезде. Что не понимаю, как себя с тобой вести. И потом говорил в музее. Знаешь, — Стах усмехается, — составь ты мне список, что я должен делать, а чего не должен, я бы пришел в восторг и внимательно изучил.

Тим закрывается рукой.

— Дурак…

А Стах серьезнеет и соглашается:

— Ну да…

Тим вдруг кусает губы, чтобы не разулыбаться. Стах напрягается. Задевает Тима коленом.

— Вот я понимаю, что мне не понравится, но…

— Это, знаешь, с билетами…

— Так, Тиша… — Стах начинает смеяться тоже — от неловкости.

— Ты говоришь: «Скажем, что я молодой и неопытный».

Стах запрокидывает голову и протестует:

— Да ауч. Зацарапался…

— «И весь из себя деловой и зеленый…»

Стах толкает вредину, чтобы замолчал. Тим роняет почти целый шматок мороженого на ступени и остается с пустым стаканчиком. Поделом. Стах довольно валится на него в приступе хохота.

Тим говорит расстроенно:

— Ты бессердечный, Арис Лофицкий, ты знаешь?

Стах видит в этой ситуации глубокую метафору всего общения с Тимом. Он должен перестать смеяться, но не может.

II

Насвинячив на крыльце Зимнего Дворца и скрывшись с места преступления, Стах с Тимом обошли фасад, проникли во внутренний двор и узрели многометровую очередь в Эрмитаж. В общем, за свои прегрешения они тут же начали страдать еще до того, как обнаружили бабушку с дедушкой.

Но, когда обнаружили, бабушка улыбнулась Тиму — и он даже улыбнулся ей в ответ, хотя, кажется, застеснялся. Он опустил голову и сцепил перед собой руки. Стах ничего трогательнее в жизни не видел, его, можно сказать, ранило в самое сердце.

III

Тим теряется среди больших колонн и замирает, как при смерти, под высоким потолком, скопившим под собой звонкое эхо голосов. На Иорданской лестнице, потоптавшись на красном ковре и оглядев дворцовую отделку, он с досадой произносит:

— Золото…

Стах смеется в голос: мамонты хотя бы удостоились полуулыбки, южный слон — обсуждения. Дворец был отвергнут. Сначала Тим положил на него мороженое, теперь — свое грустное мнение.

— Чем тебе золото не угодило?

Тим пожимает плечами и плывет темным пятном среди белых стен по красному ковру. Он топчет его своими дешевыми кедами и прячет руки в камуфляжную толстовку. Бубнит куда-то в воротник:

— Вот знаешь, есть выражение, «с милым рай и в шалаше»…

Стах заранее начинает хохотать уже с того, что «с милым». Но Тим добивает:

— Арис, ты, конечно, делаешь мир лучше, но у меня рай в шалаше даже без тебя…

Стаха слишком смешит этот контраст, чтобы вести себя серьезно. Смешит почти неадекватно, и он чуть не сгибается пополам, навлекая на себя осуждение интеллигентной публики.

Тим пытается оправдаться, но на самом деле вгоняет Стаха в отчаяние, похожее на шутку:

— Меня угнетает роскошь. Большие комнаты, высокие потолки, классическая мебель… Нет, это, наверное, красиво и все такое… Но… я иногда от всего устаю и просто ложусь на пол. А на нем даже ковра нет…

Дедушка подходит и говорит:

— Веселитесь, смотрю.

Тим поднимает на него свои большие печальные глаза. Стах все-таки сгибается пополам.

Бабушка пытается разогнуть его словами:

— Сташа… ну в самом деле…

— Тимофей, — спрашивает дедушка, — а вы же птиц любите? Не хотите на местного павлина посмотреть?

IV

В общем… павлин из золота.

Да и павильонный зал, где он стоит в застекленной клетке, как и остальные залы в Эрмитаже, обычных посетителей восхищает и поражает, а Тима угнетает с порога.

Тим входит и ободряется только дедушкиным настроем и попытками Стаха подтолкнуть его ладонью вперед.

— Не дрейфь, котофей.

— Не создавай мне плохое предчувствие…

Стены и колонны мраморные, белые, с паутинкой седых прожилок. Ажурная золотая отделка и арки навевают восточные мотивы, хотя, кажется, в них помещаются и античность, и ренессанс. Большие окна пропускают дневной свет, и люстры, гигантские, хрустальные, с сотней свечей, нависают сверху. Зал источает какое-то внутреннее свечение. И вот именно в этом зале стоит золотое дерево, а на нем сидят три птицы и несколько белочек, занятых своими беличьими делами.

Дедушка рассказывает воодушевленно, что часовой автомат императрице Екатерине Великой подарил князь Потемкин…

Тим шепчет:

— Как-то он выбился своей фамилией из антуража…

Стах обнажает зубы в глупой улыбке.

А дедушка продолжает… что создал часы великий английский механик Джеймс Кокс, который ко всему прочему был ювелиром и признанным еще при жизни изобретателем, что доставили часы в разобранном виде в 1781 году, какие-то части повредили при транспортировке, а какие-то и вовсе утратили, и лишь спустя тринадцать лет часы оживил умелец Иван Кулибин. Теперь они — единственный «доживший» до наших дней механизм Джеймса Кокса, и он находится здесь, в Санкт-Петербурге, в Эрмитаже.

В часовом автомате целых четыре механизма: только один из них часовой, а остальные приводят в движение птиц. Часы заводят лишь раз в неделю, в среду, и тогда они оживают, и птицы двигают головами, и крутятся, а павлин расправляет хвост, который золотой только сейчас, а раньше был золотисто-изумрудным.

— А циферблат во-он там внизу, в виде шляпки гриба.

Тим подходит ближе к стеклу — и вот тут он наконец оживает, и сбрасывает с себя корону главного привередливого зануды. На шляпке небольшой кусочек, словно кто-то его выел, и на нем арабские и римские цифры — одни про минуты, другие про часы. И плавно, очень медленно сдвигаются арабские, а на шляпке крутится вокруг своей оси золотая стрекоза.

— Это секундная стрелка.

Тим размыкает губы, и Стах улыбается дедушке: Тим, может, и владеет тишиной, но дедушка — волшебник, у которого горят глаза.

— Считается, сова обозначает старость, павлин — зрелость, а петух — молодость. Ветка с листьями — жизнь, а без листьев — смерть. А белки, они о бесконечном беге. Еще существует версия, что сова — это символ ночи. Когда оживают часы, она просыпается первой. Вот эти колокольчики, которые подвешены на клетку, начинают звенеть, а сова двигает головой и лапкой и вращает своими большими глазами. И так она звенит и движется, пока часы не замирают. За ней просыпается павлин, он кланяется и потом распускает свой хвост — символ солнца. Потом он встает спиной. Хвост сзади у него посеребренный и символизирует ночь. А последним просыпается петух и кричит. Павлин тоже должен был говорить, но механизм, увы, не сохранился… и павлин лишился голоса.

— А почему петух просыпается ночью?..

Дедушка сначала теряется. А потом смеется:

— А черт его знает. Подлец.

Тим смотрит еще немного на птиц и говорит:

— Это будет мой любимый экспонат.

— Много ты успел увидеть, — журит его дедушка.

— Ну, иногда… чтобы увидеть, не приходится перебирать варианты. Ты просто знаешь, что лучше уже не будет…

Стах переживает маленькую ситуационную смерть, потому что у него так с Тимом. Увидел — и все, кранты.

— Да, — усмехается дедушка, — я тоже так подумал, когда мальчиком первый раз увидел.

Они отходят от часового автомата, и дедушка идет дальше, а Тим увязывается за ним с вопросом:

— А вы с детства это любите? Часы?

Стах округляет глаза и тут же шустро подкрадывается к ним со спин, чтобы слушать.

— А как же? Часами занимался мой отец. Часовщик — это вообще потомственная профессия, ей нигде не учат… Томе это, к сожалению, было почти неинтересно, может, потому что девочка. А Стаху нашему тяга к механизмам передалась. Он, когда маленький был, мог сидеть со мной с утра до вечера. Он вообще шебутной совсем, а тут придет в мастерскую — и даже шепотом говорить начинает, а дашь ему занятие — и затихнет. Для часов ведь усидчивость нужна и терпение… Он как увлечется… Правда, с возрастом его любовь рассеялась во всем понемногу. А потом он увидел тот самолет, по телевизору, и стало понятно, что часовщиком он вряд ли станет, как дедушка.

Тут дедушка смеется, и Стах улыбается чуть виновато.

— Арис говорил, что вы преподавали мифологию.

— Преподавал, почему нет? Одно другому не мешает.

— А что вы изучали? Время?

Дедушка усмехается.

— Мифы.

— Ну не смейтесь… — просит Тим.

— Так я же говорю: одно другому не мешает. Часы, конечно, отсчитывают время, но они ведь им не управляют — и мной тоже. Время не относится прямо к часовому механизму, оно гораздо неуловимей. И если исправные часы работают всегда одинаково, время — оно же очень разное… Можно всю жизнь часами заниматься и по сути этой вещи не постигнуть. Да и жизни в целом.

— Время не встанет…

— Может, и не встанет. А часовой механизм все-таки внутри каждого есть. Вот, кстати, «мертвые» часы, внутри или на руках, или на стене, говорят, не к добру. Часы ведь должны ходить. А если стоят, они мешают двигаться вперед.

Тим обхватывает пальцами запястье и стихает.

— А вы птицами один увлекаетесь или в кого-то?

— Один…

— С детства?

— Вы смотрели «Возвращение к жизни»?

— Смотрел, — улыбается дедушка. — Отличный фильм.

— И там есть песня. «Птицы возвращаются домой».

— И песня отличная, — одобряет, — душевная. Я иногда до сих пор ее слушаю.

— И Матусовский отличный поэт.

— Да, этого не отнять.

— И он в этой песне написал все, что я мог бы о птицах сказать.

Дедушка, помолчав, кивает. Изучает Тима взглядом. А тот говорит тише, словно стесняется:

— Мне еще нравятся «Журавли» Агашиной…

— Да? А я не слышал. Ты по памяти начитаешь?

Тим берет паузу, обдумывая предложение, а потом… начитывает по памяти. И Стах открывает рот — демонстративно, для бабушки, которая тоже подкралась и слушает. Она улыбается, а потом тянет Стаха чуть назад, чтобы он не мешался под ногами, даже если он — позади ног. Стах упирается: тут Тим стихи читает, как он такое пропустит?..

Бабушка все-таки отходит, махнув на него рукой. А он идет и вслушивается в Тимов голос. Главный привередливый зануда идет по Эрмитажу среди золота, рюшей, антиквариата — и читает стихи.

И экспонат у него теперь любимый есть.

V

Оставшись без дедушки, Тим вдруг вспоминает, что он в Эрмитаже — и вокруг золото, рюши, антиквариат. Вздыхает на картины французских художников — вот тут-то Стах его и ловит.

— Мне французское искусство нравится меньше, чем английское. Английское как-то сдержаннее, что ли?

— Может…

— Завтра поедем в Петергоф, — и мы с бабушкой что решили? — что лучше ближе к вечеру, когда ты отдохнешь и проснешься. Сначала в Нижний, а потом в Александрию. Так вот, Нижний — это парк французский, а Александрия — английский. И Александрия лично для меня приятней. Ну и там без золота…

Тим очень тихий и улыбается уголком губ утомленно. И все-таки поддерживает диалог:

— Ты не любишь?..

— Если мне предложат выбрать, золото или природа, я скажу: «Природа».

— И не прогадаешь: земля дороже стен…

Стах смеется, запрокинув голову, и возражает:

— Слушай, тут такие стены…

— Арис…

— А, ты — не буквально. Жаль. Я материалист.

Тим тянет уголок губ:

— А я идеалист…

— Так вот ты почему воротишь нос от всего мирского? Хотя картины тебя тоже не особо впечатляют.

— Нет, от них ворочу нос, потому что впечатляют. Я в них как… ну, «проваливаюсь». Особенно если какие-то масштабные…

Стах задумывается. Потом обгоняет Тима и щурится обличительно.

— Твой любимый художник?

— Ты будешь смеяться…

— Я скажу своего — обхохочешься.

Тим тянет уголок губ.

— Арчибальд Торберн…

— А что он писал?

— Он был анималист… Мне нравятся его птицы…

— А-а, — Стах улыбается. — С чего ты взял, что я засмеюсь?

— Не знаю… Похоже на помешательство?..

Стах думает и пожимает плечами.

— Нет, вообще-то, нет. Ты об этом мало говоришь.

Тим затихает. Отходит от туристов, возвращает себе пространство. Но Стах не отдает ему одиночество.

— А картины? Торберна или вообще?

— Ну-у… — Тим вздыхает. Подумав, сдается: — Наверное, самое банальное, что я мог полюбить в романтизме… «Странник над морем тумана» Фридриха. Еще… «Миранда» Уотерхауса. Та, что семьдесят пятого, в белом платье… Она похожа там на Венеру. И, может, «Песня ангелов» Бугро… А, у Крамского — «Христос в пустыне». Мне еще у него нравится портрет Соловьева; я как-то увидел в книге, даже не помню какой, и не то чтобы мне нравился сам Соловьев… ну знаешь… — тут Тим запинается — и не объясняет. — Но Христос, конечно, лучше…

— Тиша, — смеется Стах.

— Нет, серьезно. Очень задумчивая картина.

— «Задумчивая картина».

— Арис…

— Нет, хорошо звучит.

— Ты смеешься.

— Ну и что? Я все время смеюсь. Ты просто никак не привыкнешь. Так почему ты, говоришь, Эрмитаж невзлюбил? Я из всего этого только «Странника» знаю.

Тим пожимает плечами.

— Я не невзлюбил… Просто людно… и как-то слишком?.. На тебя не давит?

Стах усмехается:

— Золотая клетка?

— Вроде того…

Они входят в очередной зал, где смотрят на картины «с интонацией элегичной мечтательности». И тут Тим находит, кого спросить:

— А твой любимый художник?

— Малевич, конечно. Что за вопрос?

Тим прыскает и чуть пихает Стаха локтем.

— Арис…

— А я вот, между прочим, не шучу. Малевич сказал: искусство может быть всем и может быть ничем. Потом нарисовал квадрат, оправдался в целых двух томах за свое злодеяние — и был таков. Я, как узнал, решил, что это он — мой любимый художник.

— Категоричный…

— Нет, «категоричный», Тиша, это когда либо все, либо ничего. А Малевич провозгласил, что «все» и «ничего» едино, и даже такой технарь, как я, не устоял.

— Значит, «Черный квадрат»? Что еще?..

— У Малевича был оппонент, — произносит Стах таинственно — и выжидает театральную паузу.

Тим, заулыбавшись, шепчет:

— Так…

— Однажды он выбил из-под Малевича стул — и говорит: «Вот сиди теперь на своем цвете и геометрии».

Тим смеется. Стах заверяет:

— Так и было. Его звали Татлин, он основал русский конструктивизм. Он сказал: искусство должно служить цели и жизни. А «Модель памятника III Интернационалу» — это вообще моя любимая картина.

— Это не картина…

— Да. И что ты мне сделаешь?

Тим ловит Стаха почти под руку и утыкается носом ему в плечо.

— Что ты смеешься? Я серьезно говорю. Сейчас обижусь.

— Прости…

— А я сказал, — усмехается Стах.

Тим вдруг заглядывает ему в глаза — своими темными, глубокими, влажно блестящими.

— Арис, я думал: ты несерьезно…

— Еще как серьезно.

Тим, поуспокоившись, просит:

— А еще?..

— Третью для красивого числа?.. — Стах смотрит на Тима и словно решает, говорить ему или нет. И все же, посерьезнев, говорит: — «Потерянный жокей» Магритта.

Тим усмиряет улыбку. И размыкает губы. Он точно-точно знает, как она выглядит, — таким он стал притихшим. И сердце Стаха пропускает удар, потому что он понял.

— Это как мой «Странник над морем тумана»…

— Нет, Тиша, Магритт делал сюр.

Стах знает, о чем Тим сказал, — и не разрешает этому знанию между ними утвердиться. А оно все-таки утверждается, и Тим касается пальцами его пальцев. Стах шутливо пихает его в сторону. Потом вспоминает их недавний разговор — и удерживает его запястье.

— Я не отталкиваю.

Тим осматривается и говорит:

— Здесь нет твоих бабушки с дедушкой.

Стах щурится на Тима обличительно:

— Ты что, сам предлагаешь авантюру?

— Хочешь — пройдемся за руку перед каким-нибудь изображением адовых мук?..

— Тиша…

Стах хохочет. А потом понимает, что после такого Тима ему в жизни не разлюбить. И они отправляются на поиски библейских мотивов и не библейского возмездия от местной интеллигенции.

И как-то с опозданием, уже на выходе из Эрмитажа, на холодном воздухе, остудившем лицо питерским северным ветром, до Стаха доходит, что тихий Тим призвал его бунтовать. В общем, ужас, чего опять творит. И почему-то Стах ловит себя на мысли, что Тим «как обычно».

Примечание автора

Картины можно посмотреть здесь: https://vk.com/@ar_anamnesis-lubimye-kartiny-malchishek

Стихи:
1) https://vk.com/ar_anamnesis?w=wall-194305282_189
2) https://vk.com/ar_anamnesis?w=wall-194305282_190

I

Тим прячет руки в карманы и вдыхает свежий воздух, глядя в синее небо, которое опять затянуло облаками. Стах пялится ему в глаза, встречает его взгляд — и улыбается, вовлекая его в движение.

На Дворцовой площади они оказались только в полдевятого. И хотя Дворец уже светится огнями, еще светло.

— Ну что? — спрашивает дедушка. — Дальше по плану Невский и кафе?

— А в какое кафе? Может, в «Литературное»? — предлагает бабушка. — Тимофей, вы как?

Стах вспоминает, как Тим реагировал на Эрмитаж, и усмехается:

— Ага, место нафталиновей представить сложно. По мне, так лучше уж в «Бродячую собаку». Там тоже прибабахнутая атмосфера, но хотя бы подвал и стреляться под живую музыку не хочется. Правда, если местные творческие опять начнут разыгрывать сценки…

— Сташа…

— Ладно-ладно. Это я к тому, что все равно «Бродячая собака» подушевней будет.

— Ты, конечно, сравнил… — не соглашается бабушка.

— Подвал или «Литературное кафе»? Хм… — Стах показательно задумывается. — Подвал. Любой.

— Маме твоей в «Литературном» нравилось…

— У нее всегда были специфические вкусы.

— Сташа…

— Нет, а как я должен относиться к месту, где, как в краеведческом музее, медведь стоит на входе с «хлебом-солью»? Я такую клюкву только в американских фильмах видел… ну и в «Литературном кафе».

— Что за кафе?.. — не понимает Тим.

— Да есть на Невском одно такое очень «Литературное кафе». Ты туда входишь, а там интерьер — что-то среднее между девятнадцатым веком, совком (Тут дедушка громко хмыкает.) и кабинетом литературы. Внизу сидит Пушкин — по легенде, перед той самой дуэлью, а как поднимаешься наверх — висят портреты наших классиков. Я на Достоевского смотрю — и сразу аппетит теряю. А потом подходит официант в белых перчатках, и я думаю: «Ну что за ресторан?» А вообще, это действительно ресторан, смотришь на людей и понимаешь: «Так вот как выглядят снобы»…

Тим тянет уголок губ и спрашивает:

— Чем тебе не угодил Достоевский?..

— Ты сейчас шутишь, не пойму?

— Сташа, что ты разгорячился? — спрашивает бабушка. — Не хочешь — не пойдем.

— Я не разгорячился, я объясняю Тиму, что за кафе. А то мы туда зайдем — и он сразу начнет грустить, смотреть на местные абажуры и вздыхать: «Абажуры…»

Тим поднимает на Стаха взгляд, и тот сразу становится тише и мягче.

— Скажешь: я не прав?

Тим не понимает:

— Ты издеваешься так?..

— Мне хочется, чтобы тебе хоть что-нибудь понравилось…

— Арис… — Тим касается его рукой.

Стах ловит эту руку, возвращает себе громкость и решает:

— Отлично, культурный минимум осилен, Тим пропитался в Эрмитаже позапрошлым веком, теперь можно и в «Чердак».

— Сташа, далеко… — говорит бабушка.

— Недалеко. И там «Аврора». И мы через машину. И на машине. Так будет проще. Все равно надо за ней вернуться. Можно без Невского, черт бы с ним.

Стах смотрит на дедушку глазами, полными надежды.

— Вот так воспитываешь внука, — говорит дедушка, — стараешься. А он, значит, как позовешь его в «Литературное кафе», начинает: «Нафталин, клюква, совок…»

— Ну деда…

— И потом говорит: «А давайте лучше в кабак!»

— Да там мультики на столах.

— Да там барная карта длиннее меню!

— Ну деда…

Дедушка вздыхает. Вздыхает бабушка. Вздыхает Тим. Возвращаются они прежним путем — через набережную…

II

Тим грустит по дороге обратно и прячет нос в воротник. Он смотрит себе под ноги и отдаляется. Стах ловит его и возвращает в темп, не медленный и не быстрый.

— Деда не разбирается. Там хорошо.

Тим ничего не отвечает, и Стаху приходится подумать за него, что, вообще-то, они все обсудили на крыльце Эрмитажа, пока Стаха не ужалила очередная муха. Но она уже его ужалила.

— Один день, а потом природа, договорились? Тебе правда понравится, я обещаю. Это лучшее место в Питере.

Тим поднимает на Стаха взгляд и грустно улыбается.

— Арис… знаешь, какое лучшее?

Стах спрашивает кивком.

— В твоей комнате, когда вот это все… на карте.

Стах опускает голову. Другого дня не будет. Потому что потом — поселок. Нет, конечно, может, они смогут сходить, когда вернутся. Только он настроился — и у него с утра был план: набережная, Эрмитаж, прогулка по городу, кафе.

Он улыбается:

— А как же «Аврора»?

Тим тоже улыбается в ответ, но ранено. Опять вздыхает, прижимается боком и тычется носом ему в волосы.

Стах отвечает Тиму в пропущенный удар сердца:

— Я тебя тоже.

А потом осознает, что шутка не вышла, вышло почти оружие, что это против правил — и так нельзя.

Но Тим почти сразу сдается:

— Только ради «Авроры»…

«Котофей, ты же в курсе, что это откровенная манипуляция? Откровеннее некуда».

«Думаю, я переживу».

Стах усмехается:

— Ладно, теперь мне стыдно…

Тим царапает Стаха шепотом в ухо:

— Просто я тебя — больше.

Стах принимает и царапины, и чувство вины. Озвучивает:

— Ауч.

Но не поддается на эту Тимову манипуляцию, как поддается на его манипуляции Тим. То ли из гордости, то ли из глупости, то ли из убежденности, что действительно не поддается — ни сейчас, ни позже, когда слова осядут и врастут под кожу.

III

В «Чердаке» состаренная выцветшая мебель; деревянные балки под потолком, с которых свисает и самолет, и фотографии, развешанные на веревках с помощью цветных прищепок, и ракетки, и бог знает, что еще, если не вглядываться в каждую деталь.

Чердак, как полагается, — единственное место, где под распятыми на стене доспехами приклеена хоккейная клюшка. Здесь можно найти коллекцию галстуков, развешанных по перегородкам, коллекцию пластинок, стопку книг, несколько гитар, старый сундук и печатную машинку. Или лопату рядом с бюстом Нефертити, который стоит на античной колонне…

Барная стойка в центре чердака обклеена остатками плакатов прямиком из прошлого века и купюрами разных стран, а где-то среди бутылок в самом баре притаился череп.

В общем, «Чердак» — самый что ни на есть чердак и обаятельный авангард со своей неповторимой атмосферой. Но самое, наверное, приятное: здесь есть на что смотреть, пока ожидаешь заказ.

Тим проходит медленно. Осмотревшись, не спеша пленяется. А потом замечает, что на столах — персонажи из советских мультиков, у каждого свой. Тут он находит солнечного львенка и уже хочет сесть, но этот столик — для двоих, а не для четвертых. Тим вспоминает и вздыхает. За львенком подходящее место — и его как раз освобождают, столик в самом углу под окном на питерскую улицу. На этом столике Тим находит поросенка Фунтика — и довольно занимает место, и поднимает на Стаха блестящие глаза.

А Стах… ну он теперь просто король мира, поэтому, свалившись рядом, он занимает почти всю скамейку, растекаясь на ней во все стороны. Тим укладывает затылок на его руку и замечает, что перед ним в углу подоконника — нога от доспехов, распятых на стене, а выше на настенном шкафчике — здоровенный и очень глазастый паук.

Тим улыбается пауку, потом улыбается Стаху, поджимая губы, и дарит ласковый взгляд, полный всего, что нужно.

Стах, постучав пальцами по спинке скамейки, бросает что-то вроде:

— Ну я же обещал, что тебе понравится…

— Ладно, — смягчается Тим, — я почти тебя простил…

Тут со Стаха слетает корона.

— Не понял.

То, что Стах не понял, — это, конечно, его личные проблемы. Стах вздыхает и улыбается бабушке с дедушкой, присевшим напротив.

Тиму в руки дают меню, в котором блюда чередуются с анекдотами, а список продуктов в авторских рецептах — с шутками, в которых, как известно, доля своей правды: «Чтобы ни у кого не осталось сомнений, что мы очень плохо готовим…»

IV

Нарешав головоломки с меню и замучив официанта до того, что дедушка сказал: «Я разорюсь на чаевых после твоих допросов», Стах наконец оставляет свой колебательный (или колебающий?) окружающих пост и говорит, что уходит мыть руки. Тим увязывается за ним.

Тим увязывается за ним, а Стах, вообще-то, не только мыть руки и усаживает Тима обратно со словами:

— Нет, давай по отдельности, хорошо?

Но Тим спрашивает:

— Почему?

Стах даже не знает, что ему на это ответить. Из всего, что ответить хочется. «Унитаз один», «Это гетеросексуальный бар», «Мы не на той стадии отношений», «Твоя поддержка, даже моральная, скорее стеснит, чем поможет» и, наконец, что-нибудь чрезвычайно оскорбительное вроде: «Мой член все еще не нуждается в твоей компании».

Стах смотрит в синие глаза напротив, которые бликуют сталью похлеще ножа даже в свете большой желто-оранжевой лампы, и хлопает Тима по плечу со скромным:

— Нас неправильно поймут.

V

Нельзя вернуться без впечатлений из туалета, где зеркало — это дно железного тазика, вместо раковины — тоже тазик, а кран заменяет деревенский умывальник, подключенный совершенно колхозным образом к трубопроводу. Стах насчитал там на двери пять параноидальных задвижек, три рулона туалетной бумаги, развешанных рядом друг с другом, и одного мужика, который очень настойчиво пялился на него из стены, как бы вылезая оттуда.

Но Тим возвращается к Стаху, двигается вплотную и шепчет в ухо горячим пронизывающим шепотом:

— Там в туалете есть карточка… И на ней написано: «Когда у меня плохое настроение, я вспоминаю, что у меня очень большой член, и мне сразу становится лучше». До прочтения этой карточки настроение у меня было ничего…

Стах не смеется — он хнычет, закрыв лицо руками и сползая под стол. А потом полчаса думает, какой у Тима член, вспоминая ко всему прочему, что он «не настолько изогнутый». Насколько?..

Тим. За какие грехи?..

Тем временем со всей скромностью, на какую способен, Тим достает себе оранжевую салфетку и складывает Стаху крейсер, скрашивая ожидание заказа. Самым невинным трогательным способом он двигает ему бумажную игрушку. Стах трогает ее пальцем и думает, что все, с игрушками все.

Еще позже, когда дедушка с бабушкой обсуждают Эрмитаж, вовлекая Тима в светский разговор, Тим, как ни в чем не бывало, почти вовлекается, бесстыже касаясь коленкой коленки Стаха под столом.

Стах, подперев рукой голову, грустно смотрит на Фунтика, заставленного едой, и понимает, что Тим окончательно и бесповоротно прямо сейчас и в целом лишает его остатков детства.

И вот где-то тут Тим спрашивает у него, притихшего, переставшего создавать шум:

— Арис, о чем ты думаешь?..

Стах смотрит на него внимательно, и ему кажется, что Тим подозрительно весел. Стах шепчет ему в ухо:

— Только о тебе. Всегда, — и ни капли не врет.

Когда он отстраняется, заметив краем глаза приоткрытые губы и дрожащие ресницы, он хочет биться головой об стол, но перед ним стоит горячая фарфалле с беконом и грибами, так что он решает воздержаться.

Еще и в этом.

И, поймав себя на последней мысли, снова стекает под стол.

VI

Холодный воздух остужает голову, мысль о возвращении невыносима, крейсер «Аврора» несмотрен, и уже одиннадцатый час. Стах наблюдает, как бабушка с дедушкой садятся в машину и останавливает Тима за рукав. Спрашивает у него тихо:

— Не хочешь со мной погулять? Без суеты и музеев. Просто пройдемся…

И Тим оборачивается с каким-то таинственным выражением, и Стах осознает — со всей неизбежностью своего положения, что зовет Тима на свидание. Даже если и в мыслях такого не было.

Тим спрашивает хриплым полушепотом:

— Только с тобой?..

И Стах сразу решает, что, может, дома безопасней:

— Нет, если ты устал…

— Хочу.

Тим отвечает, как обычно, невпопад и с опозданием. Стах усмехается. Подходит ближе к машине, наклоняется к окну, уложив на крыше руку.

— Мы еще погуляем, ладно?

— А вы не утомились, молодежь? — не понимает дедушка. — Во сколько хоть вернетесь?

Стах смотрит на часы, напрягается, но отвечает честно:

— Так, наверное, уже после двенадцати…

— Сташа, — просит бабушка, — если в центр пойдете, долго не гуляйте, а то застрянете до утра…

— Я помню, когда Дворцовый разводят…

— Так вы, наверное, смотреть останетесь? — усмехается дедушка.

— Может, — Стах не отрицает.

— Или по клубам будете шастать?

— Ну прям…

— К утру-то будете? Нам когда обзванивать больницы с моргами, если что?

Бабушка просит:

— Пусть идут, не маленькие уже… Сташа, только давай без алкоголя, ладно?

— За кого ты меня принимаешь?

— За мальчика-подростка.

— Ба, у меня похмелье даже после Ремарка, я в завязке.

Дедушка хмыкает:

— В завязке он…

— В конце концов, деда! Я ведь только из кабака…

— А, ну да… Я и забыл. Все, давай, иди, пока мы не передумали.

— Сташа, только не делай глупостей…

Стах не может такого пообещать, но все-таки кивает.

— Спокойной ночи.

— Да уж, — соглашается дедушка. — Когда придете — чтоб как мыши, понял?

— Понял.

— Свободен.

Стах отлипает от крыши, следит, как РАВчик трогается с места и сливается с потоком машин. Тим ловит сзади за руку. А Стах думает, что впервые, буквально впервые отпросился так поздно гулять. И вообще гулять. Да еще и с кем-то.

Он заявляет Тиму:

— Ты меня портишь.

Тим улыбается и шепчет:

— Я бы рассказал тебе, как меня портишь ты, но тогда… наверное, я еще сильнее тебя испорчу?..

Стах возобновляет движение и бросает Тиму, не успевшему за ним:

— Мне нравилось, когда ты был со мной сдержан.

Тим догоняет.

— Так ведь я не стал рассказывать…

— Даже не начинай…

— Не соблазняй меня, — просит Тим. На тяжелый взгляд Стаха добавляет: — Ну, на начинания…

Стах воздевает к небу глаза и расплывается в идиотской улыбке. Хотя улыбку старается сдержать изо всех сил. Ничего у него не выходит, особенно когда Тим «толкает» плечом. Ну кранты. Подписался.

I

Стах так и стащил оранжевую салфетку, сложенную Тимом. Теперь он достает из кармана и решает сравнивать с настоящим крейсером, который возвышается над ним.

Тим тянет уголок губ и говорит:

— Если спустить на воду — сразу же потонет…

Стах обличительно щурится на Тима.

— Я тебе спущу.

Стах толкает его плечом. Тим вздыхает. Они встают напротив «Авроры», облокотившись на парапет. Тим задумчиво смотрит в воду, Стах — на крейсер, думая, как сформулировать — про Тима и модели.

Но Тим уводит его в сторону заранее:

— Я сегодня вспоминал Матусовского. У него про «Аврору» была песня. Что-то вроде «Что тебе снится, крейсер “Аврора”?» Кажется, так… Мне там нравится строчка о том, что судьбы кораблей похожи на судьбы людей.

Стах смотрит на «Аврору» — осмысленней, чем прежде. Переводит взгляд на Тима.

— Я бы не хотел закончить так.

— По-моему, это не самый худший исход…

— Похоже на исход всех ветеранов. В итоге они занимают свое «вечное место стоянки» и хранят память.

— Кто-то должен.

Стах усмехается:

— Ты сегодня дедушке читал стихи?

Тим прикрывает лицо рукой и почему-то стесняется.

— А почитай мне что-нибудь…

Тим выглядывает из-за тонких пальцев. Опускает руку.

— Я выучил «Пьяный корабль», хочешь?

— Серьезно?

Тим как-то скованно улыбается, чуть прикусывает губу, поднимает на Стаха свои невозможные синие глаза. Потом прячется за черными ресницами, касается его руки пальцами и неторопливо начитывает. Стах ловит его тихий голос в шуме города с остро-ноющей жадностью — и с ощущением, что все-таки не в состоянии поймать.

Он делает шаг ближе, прижимается плечом к плечу, и ему жаль, что он не может абстрагироваться — от шума и от города, от окружающих людей. Жаль, что не может спокойно согласиться на касание рук, и жаль, что жест в сущности безобиден — и таит в себе страшный секрет, порицаемый и неприемлемый. Да, ему жаль. Насколько мало этого касания теперь для него самого, насколько много для других, насколько значимо — при прочих данных.

И он слушает, слушает притихшим зверем, и не может выразить ни чувства, ни ужаса перед этим чувством, и усмехается себе. Он пойманный лис. Он хотел бы по-собачьи подчиниться — и все-таки бунтует, потому что подчинение для него равно отказу от всего, что знакомо и привычно, от законов, по которым он живет, благодаря которым выживает, и от инстинктов, которые велят ему бежать, велят так яростно, как если бы грозила смерть. Он не бежит. Он не шевелится и слушает. Потому что это чувство — самый сильный из его инстинктов, даже сильней, чем страх. Как жажда. Острая необходимость — быть.

II

Стах ведет Тима вокруг Петропавловской крепости, вдоль Невы, по пляжику, под насыщенно-синим пасмурным небом и среди городских огней. Песок замедляет шаги.

— Кстати, по поводу твоего: «Ты вроде фрегата, а я как модель». Это, конечно, очень мне польстило, но я, во-первых, не понимаю, зачем ты сравниваешь несравнимое — и хочешь, чтобы модель корабля выполняла те же функции, что и корабль. Для меня нет трагедии знаешь почему? Для меня модель — это не то же, что корабль. Она не хуже и не лучше, она просто о другом. А во-вторых, я думаю, что ты судишь рыбу по способности взбираться на дерево. Не то чтобы ты рыба… Может, какая-нибудь птица. Тебя же все земное угнетает…

Тим тянет уголок губ.

— Проблема в том, что я не знаю, кто я… или кем я хочу стать, или что я могу делать. Так что я не знаю, по какой способности себя судить…

— Ты же хотел быть орнитологом.

— Но не потому, что это мне подходит, а потому, что я другой роли для себя… просто не смог подобрать. И мне… завидно, когда люди принадлежат чему-то — и не колеблются.

— На самом деле… Я уверен: нет ничего страшного, если у тебя нет четкого пути. В смысле… я вот люблю конструировать, так? И я ищу, где это будет нужно. Мне в сущности все равно, в чем я пригожусь.

— В том и разница, Арис… Ты знаешь, что в любом случае пригодишься. Я про себя такого не скажу.

Стах щурится на Тима.

— Ты очень пригождаешься мне.

Тим улыбается, но говорит:

— Это не то же самое…

— Все время. С тех пор, как появился.

Тим тает. Стах его толкает, чтобы он повеселел совсем. Тим канючит:

— Ну Арис…

Стах дразнится:

— Ну Ти-иша.

Тим почти что собирается напасть — и даже нападает взглядом. Стах отбегает — и не вовлекает Тима в свою глупую игру. Поэтому он возвращается и вроде как планирует быть послушным, но потом опять толкает Тима.

— Да Арис. У меня и так песок в кедах…

— Принесешь домой чуть-чуть Невы…

— Дурак.

Тим отстраняет Стаха рукой. Тот не отстраняется и захватывает Тима в плен. И, захватив, понимает, что очень хочет его целовать. И не может. В этот раз даже не из-за своих тараканов, а из-за посторонних — и людей, и тараканов. Он цокает.

— Пошли.

— Куда?..

III

Стах собирался вести Тима к Мраморному дворцу, но Тим уже увидел площадь и отправился на поиски скамеек. Обнаружив одну, он падает без сил и стекает в самый низ с блаженным шепотом:

— Скамейка…

Стах садится рядом и усмехается. Повторяет тем же тоном:

— Котофей…

Тим весь вытягивается, потягивается, высоко подняв руки над головой и сцепив в замок пальцы. Обнажает белую полоску живота. Стах проникает под его футболку ладонью, и Тим сжимается клубком вокруг его руки.

— Ну Арис…

— Что?

Стах отпускает Тима, потом перехватывает уже поверх одежды, и Тим садится к нему спиной, подложив под себя одну ногу, и почти падает назад, запрокидывая голову. У Тима прикрыты глаза и разомкнуты губы. Тим весь — растаявший воск.

Он сводит Стаха с ума. То ли этим вечером, то ли в целом. То ли сводит с ума его доступность и недоступность. И Стах осознает с каким-то опозданием, о чем Тим говорит, когда скучает, если они вместе, но не могут остаться наедине.

Тим улыбается почти лукаво. И кажется: он точно знает, о чем Стах думает, потому что у дураков, как известно, мнения редко расходятся. Тим задевает Стаха рукой, лениво закрывает глаза и вздыхает. Он устраивается удобней и шепчет:

— Все, больше не встану…

— Тебе лишь бы полежать…

— Ты не устал?..

— Что, Тиша? Старость не в радость? — усмехается Стах.

Тим удрученно кивает:

— Да…

Стах смеется и пытается вернуть Тима в приличное положение. Тот остается один и опять грустит об утраченном:

— Тепло…

Какое-то время Тим сидит очень тихо, как нахохлившийся воробей. Потом он расшнуровывает кеды по очереди, поставив пятку на скамейку, и вытряхивает песок. Точно так же он их зашнуровывает, гипнотизируя Стаха. Затем Тим забирается с ногами, садится по-турецки и прячет руки в карманы.

Наблюдает, как девушка с парнем проходят мимо за руку. Он даже поворачивается за ними. Стах толкает его плечом.

— Тиша…

Тим падает на Стаха и бубнит:

— Сейчас умру от зависти…

— Не умрешь.

— Жаль… — расстраивается Тим. — Они еще при всех могут целоваться, знаешь?

Стах знает и молчит.

Тим смотрит на него снизу вверх и канючит:

— Это несправедливо… Мне, может, тоже неприятно, что они при мне целуются. Пропаганда. Гадость.

Стах хохочет.

— Тиша…

Тим утыкается в него носом и окончательно сникает. Немного посидев в тоске, он оборачивается, осматривает открытое пространство, наклоняется к Стаху и заглядывает ему в глаза просительно.

— Ну пожалуйста…

Стах усмехается и отворачивается.

— Ну Арис…

Стах думает. Осматривается тоже — и не решается. Ему кажется, если кто-нибудь скажет хоть слово, весь этот хрупкий мир — их мир — разлетится к чертям в то же мгновенье.

— Иногда у меня складывается ощущение, что тебя никогда не били.

— За поцелуи в общественных местах — ни разу.

— Сохраним эту прекрасную тенденцию.

— Ну Арис…

Стах усмехается.

Тим грустно хлопает глазами, глядя на Стаха снизу вверх, и просит:

— Ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста…

Где-то на этом моменте Стах, услышав голос зла, ловит идею, одержимость и энтузиазм. Он поднимается и дергает Тима за руку. Тот послушно встает — и ничего не случается.

Стах, повернувшись спиной, говорит:

— Дойдем до собора?

Тим плетется медленнее, чем обычно. Он не понимает:

— Ты хочешь помолиться за мою душу?

— Или за свою. Я еще не решил.

IV

Спас на Крови зловеще возвышается над Тимом в сумерках под тяжелыми облаками. Тим наблюдает его молчаливо и послушно ровно до тех пор, пока Стах не проходит мимо. Теперь они идут вдоль канала Грибоедова.

— Это же был собор?

— Нам нужен Казанский.

— Зачем?..

— Там молиться лучше.

— Ну Арис…

— Ну Тиша, — усмехается Стах.

— Ну что ты издеваешься?..

— Ни капли.

— Зачем мы туда идем?

— А что ты у меня просил?..

Тим затихает. Потом ловит Стаха за руку и шепчет в ухо:

— Ты что, собрался целовать меня перед иконами?

— Нет.

— А где?

— Что ты сразу оживился? — усмехается Стах.

Тим оживился. Теперь он сминает губы, чтобы не улыбаться, но Стах все равно видит, как он улыбается.

— А долго идти?

— Еще минут десять.

— Я же умру.

— Сколько можно умирать? Угомонись.

Тим не может угомониться: он еще ускоряет шаг. В последний раз Стах видел Тима в таком темпе, когда тот удирал из кабинета Соколова, замученный физикой.

Знал бы Стах, что Тим сразу сделается таким довольным и взволнованным, сказал бы еще в начале пути, что где-нибудь поцелует. Тиму бы тогда все на свете понравилось: и Зоологический, и Эрмитаж.

Стах замедляет шаг.

— Ну Арис…

Стах хохочет, запрокинув голову.

Тим говорит:

— Садист.

Стах оскорбляется.

— Ну-ка верни «дурака» обратно, я к нему прикипел.

— Не верну.

— Что ты вредничаешь?

— А ты?

— Ладно, — сдается Стах, — ничья.

V

Тим довредничался — и Стах все-таки гонит его вдоль канала, как нашкодившего кота. Они замедляются только у Дома Зингера, чтобы спокойно перейти дорогу. Загорается зеленый, Тим вовлекается в поток немногочисленных пешеходов и спрашивает у Стаха:

— Почему собор?

— Просто так.

— Ну Арис…

— Да что ты все канючишь?

— Садист.

Стах тяжело вздыхает и подталкивает Тима вперед. Казанский собор стоит, обнимая светящимся полукругом колоннады улицу. Но весь этот торжественный парадный фасад Стах минует вдоль. Тим, кажется, впервые за долгое время проявляет любопытство — и осматривает архитектуру, по крайней мере — собора. Может, он пытается понять, куда Стах ведет его. Но теперь он не смотрит себе под ноги и спотыкается на ровном месте. Стах ловит его за шкирку.

— Тиша…

— А он весь в заборе?.. — спрашивает Тим.

— Как и Питер. Словно двор Господний.

— В смысле?..

— Ты Оруэлла не читал? На загоны похоже.

Стах заходит под проездную арку и тянет Тима через импровизированную парковку местных и не очень жителей — к западному фасаду: по сравнению со всеми остальными он почти не освещен.

Стах перелезает через серое ограждение и спрыгивает на асфальт. Шепчет Тиму:

— Давай, я помогу.

Тим смотрит на забор недоверчиво: слишком высокий.

— Сначала ставь ногу на нижнюю перекладину, потом на верхнюю. Только не зацепись об эти штуки…

Под «этими штуками» Стах имеет в виду выступающие вверх прутья. Тим ставит ногу на нижнюю. Замирает. Спрашивает:

— Арис, я похож на акробата?

— Не дрейфь, Котофей. Иди сюда.

Стах помогает Тиму перелезть и ловит еще во время прыжка. Тим вцепляется в него, как утопающий.

— Что ты перепугался?..

Стах поднимается на портик по ступеням и уходит в тень за второй ряд колонн. Тим замедляет шаг и осматривается. Потом выглядывает из-за колонны на улицу: смотрит на пешеходов, на машины. Лукаво пялится на Стаха. Тот отдаляется еще и увлекает Тима за собой, а когда Тим подходит — прижимает его к колонне спиной.

Стах однажды вернулся к Тиму, чтобы его обнять, и решил, что ничего страшней не делал. Так вот…

Стах чувствует себя преступником. Тим доверчиво тянет ближе, и Стах делает шаг, касается его носа своим, склоняет голову и целует мягкие податливые губы, которые послушно раскрываются навстречу.

Они в тени и за большой колонной, но кажется, что совершенно нагие посреди площади. И Стах почти не чувствует самого поцелуя, только собственное сердце: оно бьется аж в перепонки. Где-то на периферии сознания угадывает, улавливает, что Тимов язык скользит по его собственному, чуть горчит на вкус и вышибает пробки. Тим ведет холод своих рук по плечам, касается шеи, забирается пальцами в волосы. Стах отстраняется, тяжело дышит ему в губы, ловит его дыхание — северное на влажной коже — и ныряет в шквал ощущений еще.

Никогда прежде не было настолько нервно — Тима целовать. Стах отстраняется — и какое-то время просто стоит рядом, пытаясь восстановить звук. Город возвращается к нему постепенно резкими голосами, цоканьем каблуков, заводящимся мотором. Стах усмехается Тиму в губы, а Тим просит:

— Можешь в последний раз?..

— Крайний.

— Что?..

— Крайний. Не последний. Я сейчас очень суеверный. Мы на крыльце собора. Я теперь жду возмездия.

Тим улыбается и шепчет:

— Еще один раз…

А потом будет еще один. Стах не знал, что до сих пор — так не хватало.

I

Стах с Тимом все-таки выходят гулять по Невскому, совершив какой-то возмутительно нерациональный крюк. Нацелованный Тим — почти как пьяный, только нацелованный. Его немного заносит и много улыбает. И еще он разговорчивый. Жмется плечом и спрашивает, заставляя Стаха вслушиваться в звуки, паузы и тишину, когда вокруг — шум:

— И как там… поживают твои средневековые оковы при католической церкви?.. После святотатства…

Стах усмехается. Смущается. Запрокидывает голову. Толкается.

— Учитывая, что это был православный собор?..

Тим слабо хмурится, смотрит смешливо, смотрит, как если бы просил: «Ну брось».

— Вообще-то, — говорит Стах, — я просто вспомнил, что мы не очень-то ходили перед изображением адовых мук за ручку, так что…

— А… Не хватило острых ощущений?..

Острые ощущения все еще живут внутри Стаха.

— Знаешь, Тиша, — он усмехается, — ничто меня не приближает к богу так сильно, как твои языческие выходки.

— Мои? языческие выходки?

— Да, а что? Начал не ты?

Тим возмущен и протестует полушепотом:

— Никогда. Арис, ни разу. С того дня, как мы познакомились.

— Ах ты хочешь про день, когда мы познакомились. Ну хорошо. Я выглянул на кладбище, а ты устроил госпиталь. И я решил, что ты святой, так вылез из окна, что чуть не полетел за самолетами. Ты хочешь сказать: это я виноват?

Тим ничего не хочет говорить. Тим хочет прижиматься плечом.

— Потом я выбегаю, — продолжает Стах, — и мы стоим. Посреди улицы…

— Ничего стоим…

— Думаешь?

— Думаю… — шепчет Тим. — «Это же тот хитрый, с доски почета…»

— Серьезно? — Стах даже разочарован.

— Да… А ты что про меня подумал? Ты просто… ну… так смотрел…

Стах не знает. Пытается понять сейчас, вспомнить, как смотрел, когда не знал. Что он подумал? Еще до того, как спустился с колотящимся сердцем. Еще до того, как Тим оборвал ему пульс, просто подняв глаза.

Думал ли он что-нибудь? Ему казалось, что он потерялся.

Может, он просто… ну, как говорят, с первого взгляда?..

— Ну… — Стах почему-то вдруг становится серьезным. — Ты был…

«Хорошенький»? Кранты.

Стах находит Тимово любимое «ничего». Заканчивает предложение.

Тим смотрит на Стаха, улыбается осторожно, словно не уверен, стоит ли вообще, и не понимает:

— Заплаканный, неспавший, с синяками под глазами?..

— Заплаканный?..

— Кажется… Может, тогда уже нет…

— Почему?

Тим тушуется. Хранит страшный секрет.

— То-то я думаю, — Стах возвращает себе бодрый нагловатый тон, — почему мне захотелось пореветь, когда ты меня схватил за рукав. А это было горе в квадрате. Ну или ты колдун. Язычник.

Тим опять это делает. Придерживает за рукав, обжигая Стаха шепотом:

— Не обратишься в мою веру?

Стах тут же загорается. От чего-то настолько же едкого и голодного до огня, как керосин и стыд.

Но он усмехается. И делает вид, что ему такое — раз плюнуть, даже если тон становится тише и хрипче:

— Еретик. Рыжий. Это не канон?

Тим сначала основательно затихает, а потом по секрету признается:

— Я придумал ужасную шутку…

— Хочешь сжечь меня на костре?

— Нет, просто… твоя мама очень красивая, да?

— Ты хочешь сжечь мою мать?!

— Боже, нет…

Стах запрокидывает голову и открывает рот то ли пораженно, то ли пытаясь захватить побольше воздуха. Потом серьезнеет:

— Изящно.

— Не обижайся, — умоляет Тим.

— Я смирился, что вы друг другу не нравитесь. Но у тебя были все шансы, знай.

Тим сразу серьезнеет и уходит в себя.

— Арис… А что… что ты будешь делать, если я не понравлюсь твоим бабушке с дедушкой?

— Тиша, — усмехается Стах, — ты уже понравился. Сколько раз ты еще хочешь?

— Нет, я… — Тим запинается, как будто заготовил другой ответ.

Они доходят до Зеленого моста, который меньше всего похож на мост — такой он широкий, и Стаху кажется, что внутри он немного поостыл. После «ужасной шутки». Но ветер не остужает щек.

— На вокзале ты меня спросил: «Что во мне такого?» И у тебя был тон дурацкий… Это, скорее, прозвучало как «Что во мне плохого?». Вот плохое ты очень любишь искать. А у меня не было мысли, что ты не понравишься. Тебе просто нужно было расслабиться и стать самим собой.

Тим тихий — для несмолкающего Питера. И он идет близко, почти прячется за Стаха — от холода. Идет и несет свое безмолвие, совсем не подходящее большому городу.

— Арис?..

— М-м?

— А ты когда расслабишься?

Стах усмехается.

— В гробу отдохну?

— Дурак…

— Кстати, — вспоминает Стах некстати — к «дураку», — пункт «поцеловаться в общественном месте и не быть избитым» выполнен.

Тим тянет уголок губ:

— Спасибо…

— Не «слишком много»?

— Иногда… мне нравится, как ты меня переполняешь.

Тим сказал это так… Вот вроде ничего пошлого?.. Хотя Стах не уверен. Ну, в общем, он решает:

— Уточнять не буду.

II

Белые ночи только заступают на смену и до начала их настоящего правления еще минимум неделя. На улицах глубокие синие сумерки, и горизонт чуть теплится, хотя почти совсем остывший — и уходит в какой-то таинственный разбавленный зеленоватый. И движется, движется город, полный огней, голосов и выхлопов. Город шумит, захлебывается в своем рыжем свету, горят здания, горят фары.

Периодически сверкают живые блестящие глаза в толпе и улыбки. Все больше, чем ближе к мосту. Хотя ночь с понедельника на вторник, погода располагает, и люди обступили его обе стороны. Кто-то взобрался, как на галерку, на высокое, метра полтора, крыльцо Эрмитажа. Эрмитаж как раз прямо напротив, через дорогу, перпендикулярную мосту.

На Неве качаются туристические низенькие судна. Откуда-то из них играет музыка — и вроде классической, женский вокал. По воде голос несется далеко и заливисто.

Движение уже перекрывают. Стах смотрит на часы.

— Арис…

Тим теряет настроение, цепляет за руку и тянет назад.

— Там толпа…

— Это разве толпа? — усмехается Стах. — Ты здесь толпы не видел. Повезло, что понедельник. Ничего, нам на другую сторону. Там больше кислорода — и домой попадем не утром.

— Арис, подожди…

— Чего?..

— Я не могу…

Приходится Тима ловить за плечи и ускорять почти насильно, потому что Тим капризничает и тормозит движение. Гнет брови, гнет пальцы, упирается. Повторяет беспомощно:

— Там толпа…

— Ты толпы боишься?

— Толпы. Темноты. Собак…

Стах пробует шутить:

— А собак-то за что?

Тим не делится, только встревоженно всматривается в людей и чуть не вздрагивает на слишком громкие голоса. Стах снова смотрит на часы.

Еще нога разболелась после всех этих хождений и прыжков через забор… Стах слабо морщится.

— На мосту не так много… Мы быстро. Нырнем — и сразу на свободе. Ладно?

— Будет, как на вокзале… — говорит Тим о панической атаке.

— Нам хватит десяти секунд.

— Арис…

Стаху некогда возиться с Тимом: на другую сторону еще ведь перебраться надо. Так что он хватает Тимово запястье и ускоряет шаг. Тот, конечно, упирается и хнычет:

— Ну что ты такой упрямый? Арис, ну пожалуйста… Пойдем через другой.

— Ты ныряешь, Тиша. Задержи дыхание.

— Что?

— Считай до десяти.

Они пробираются через скопление людей, вставших на пути, минуют. Тим держится за Стаха и, выбравшись на свободу, выдыхает. Стах наблюдает за ним и усмехается:

— Пронесло?

Тим слабо кивает.

— Двадцать три…

Стах смеется:

— Тараторил?

Потратили секунд семь, а Тим уже насчитал… Ну, хоть в мыслях он умеет быстро.

— Можешь отпускать.

Тим неохотно отпускает. Бубнит:

— Мне и так было хорошо…

Стах прыскает.

— Не сомневаюсь.

Ветер с Невы шумит в ушах и путает волосы. Операция почти успешно выполняется, как вдруг… сбоит дурацкая нога. Она, конечно, нашла время. Колено подламывается, и Стах оступается. Тим удерживает.

— Ты чего?..

— Да ерунда.

Стах пытается наладить шаг. Ощущение такие, будто кость неправильно встала в «пазы». И никак не вернется на место. Тим замедляется и наблюдает.

— Это которая сломана…

— Была.

— Переходил?..

— Вроде того. Сейчас отпустит, — Стах обещает больше себе, чем Тиму. — Давай, вперед.

— Сильно болит?

— Только не будь как моя мать. Переживу.

Тим хмурится и затихает. Стаха бесит, что он теперь не сводит взгляда с ноги. Это все-таки нога Стаха. И она не нуждается в Тимовом пристальном внимании.

— Да Тиша.

— Да Арис…

— Что ты распереживался?

— Может, мы поедем?

— Может, ты не будешь драматизировать?

Тим отворачивается. Наконец-то. Стах чуть расслабляется и разрешает себе немножко похромать и привести ногу в порядок. Она теперь на сутки. Ему не хочется ее жалеть. Как будто он может этим запретить ей ныть. Но она поноет. До утра. Будет стучаться болью, нарывать. Поездка не смягчит…

III

Стах похлопывает по монолитному бетонному блоку парапета, призывая кота присесть. Тим опасливо заглядывает за предложенное место и не хочет. Но выбора у него нет, потому что Стах его подсаживает. Тим сразу хватается за него, канючит:

— Ну что ты делаешь?!.. Я упаду.

— Да я держу тебя, трусишка котик серенький.

— Дурак.

— Что ты такой пугливый?

— Что ты меня все время так хватаешь? Еще с больной ногой…

— Что ты обзываешься на нее?

— Так если болит…

— А ты, конечно, в курсе, — паясничает Стах.

— Ну Арис…

— Все, посиди. Размяукался.

Стах облокачивается на парапет и ставит ногу на носок, чтобы отдохнула. Тим затихает, обернувшись на мост. Ничего не происходит, они ждут.

Стах смотрит на часы. Уже смертельно поздно, и он засыпает на ходу. Прижимается виском к руке Тима, замирает. Тим сразу оживает и касается. Стах снимает с себя его руку и не разрешает.

Тим послушно отстает. Посидев немного, бубнит:

— Ты меня не держишь.

Стах прыскает. Поднимает на Тима взгляд, щурится обличительно. Тим тоже чуть щурится, блестит обсидианом глаз.

Ну и в кого он?..

— В кого ты такой вредный?

— В тебя.

Стах усмехается, но замечает краем глаза: ожил мост. Все-таки удерживает Тима, говорит:

— Смотри.

Мост расправляет крылья. Большие, горящие по бокам, среди горящих зданий и горящих машин, над темной синей колыхающейся водой, под темным синим неподвижным небом.

Стах говорит:

— Двести пятьдесят метров сплошного инженерного величия. Там одно крыло семьсот тонн. А противовес в два раза больше. Средний грузовик весит тонн пять. Ну, для сравнения.

— Математика… — досадует Тим.

— Гуманитарная душа, — усмехается Стах.

— А теперь на ту сторону никак?..

— Все, Тиша, мы отрезаны от мира. Мы на острове.

Тим размыкает губы.

— Серьезно?..

Стах усмехается. Тима, видимо, задевает, что с ним опять шутят шутки, и он качает Стаха в сторону. Тот ловит ледяную руку и смеется. Тим переводит взгляд с моста на Стаха и смотрит как-то пристально, задумчиво. Проводит по его волосам рукой. У Стаха пульс слетает, предостерегая.

Тим говорит:

— Вроде ничего для технаря?..

— В плане?

Тим сцепляет перед собой руки, пожимает плечами, прячет нос в воротник. Зябко ежится, тушуется.

— Ну… в смысле…

Потом Тим поднимает на Стаха осторожный взгляд.

— Ты романтик, Арис, знаешь?

Какой кошмар. Стах защищается усмешкой.

— Ты ничего не понимаешь, Тиша. Технари вообще главные романтики. Они придумали, как ходить по воде и по небу. Как построить здание, чтобы касалось облаков, и как спуститься на сотни лье под воду. Пробурили землю, пробили лед на полюсах, победили холод. Запустили спутники на орбиту. Полетели на луну… Технари — это отдельный вид мечтателей. Мы вроде как прокладываем путь к звездам.

Тим замирает. Каким-то притихшим. Стах смеется над его реакцией, чтобы не попасть под ее гипноз. А Тим сразу задевает, скользит пальцами по ткани.

— Ты единственный человек, который мог бы заставить меня полюбить физику.

— Ты так и не полюбил, — отбивается Стах.

— Ну… ты вроде… был интересней?

— Вроде?

Тим смущается. И исправляется:

— Точно…

Стах опускает голову, чтобы не видеть Тима — какой он там сидит, хитрый-улыбчивый, и затихает.

Тим оборачивается на мост в последний раз. Затем он спрыгивает вниз, уводит Стаха за собой, прячет в карманах руки, нос — в воротник. Они медленно идут в сторону дома.

— Как твоя нога?

— Жить будет.

— Может, помедленнее?

Стах усмехается. И разрешает Тиму:

— Если хочешь.

IV

К двум ночи они доходят до дома. Тим сдается на первом же пролете, обнимает перила и отказывается одолевать ступени дальше.

Стах усмехается:

— Тиша, финишная прямая…

Тима не ободряет, наоборот:

— О боже…

— Давай, пошли.

— Я за все свои семнадцать столько не ходил…

Тим утомленно плетется следом. Стах открывает дверь, и Тим, переступив порог, прилипает к первой же стене и сползает вниз. Стах закрывает. Тянется к выключателю — и… не трогает света.

Он спускается в полумрак. Садится рядом и выдыхает. Поворачивает к Тиму голову, слабо улыбается. Спрашивает шепотом, смирившись:

— Я перестарался?

Тим тянет уголок губ.

— Святотатство было ничего…

Стах прыскает. Ну кто бы сомневался.

Тим поворачивается к нему, ловит рукой. Спрашивает:

— Как ты?

— Клюю носом.

— А нога?

— Что ты к ней привязался?

— Ну Арис…

Стах усмехается.

Тим пробует обнять и шепчет:

— Я люблю тебя.

Стах ранится об эти слова, не привыкая к ним, и опускает голову. От Тима пахнет улицей и севером, горче, терпче, чем обычно. Стах вдыхает, медленно погружаясь в тягучую лихорадку. Целует Тима в скулу — и ниже, спускаясь к губам. Тим обвивает руками. И в этой близости, когда наконец-то одни, когда — так, на Стаха нападает странный приступ… как злости, только… Он сжимает Тима крепче. И тот роняет всхлип ему в губы.

Стах отстраняется перепуганный — и хочет посмотреть ему в глаза, но Тим не открывает их. Тим тянется к нему. Целует. И Стах не знает, как контролировать эту бурю — растущую. Распирающую. До ломоты в костях. Тим проникает под кожу, забираясь пальцами в спутанные волосы, вызывает мурашки и саднящую боль. И Стаха ослепляет, и он забирает Тима — себе, хочет больше, и отвечает ему на поцелуй так, как если бы Тим стал единственным источником кислорода в давящей глубине. Тим сдается нападению — и без борьбы. Он отзывается на каждое касание — с готовностью, почти жертвенной. То и дело посреди лихорадочных поцелуев, влажных и хаотичных, переламывается его дыхание — на каком-то надсадном вдохе-шепоте.

Стаху хочется закусать Тима. За то, что он такой. Сейчас. Когда он тает так ощутимо, так непростительно — после всего холода, которым он Стаха морозит обычно.

Пульсация и шум в голове перекрывают Тимовы полустоны-полупросьбы, какие-то отчаянные, когда… ничего?.. Когда — все. Стах вспоминает, что их просили быть потише, а он даже не может понять, насколько это шумно. И его цапает осознание, как разряд электричества, а Тим перекидывает через него ногу и нависает сверху, обнимая, прижимаясь губами, телом. Слишком близко…

Слишком много — и Стах точно знает, о чем сказал Тим, когда говорил о себе, что он моделька корабля, которую сносит волной. Его сносит. Стах захлебывается в собственных ощущениях, не отделяя рук от ног, сердце от кожи, словно все смешалось в один сплошной гул, в одно сплошное трясение земли, воды и обломков. И он не отталкивает Тима — он выставляет перед ним руки, словно собрался схватиться за голову — и передумал.

Тим отстраняется. Стихает. Отдает пространство. Слезает и садится рядом. Ловит эти руки — напряженные, соединенные в запястьях, целует.

К Стаху возвращается вскрывающий перепонки звон тишины и Тимов шепот:

— Все хорошо…

Стах хотел бы его прогнать, а вместо этого прижимается и сворачивается под боком беспомощно.

V

В квартире тихо и темно. Только за окнами светлеет, и через зал пробивается тусклый сизый. Стах полусидит-полулежит рядом с Тимом, как если бы его прибило к берегу, и не шевелится. Беспокойные Тимовы руки, оказывается, умеют успокаивать, не умея замереть на месте. И гладят то лишь пальцами, то ладонями. Стах в жизни не ощущал столько ласки, сколько за последние минуты рядом с Тимом.

Они так и сидят одетые и обутые. В коридоре, на полу, у двери. Тим отогревается, а Стаху жарко. Только он не шевелится. Тим обнимает его, склоняет голову. Спрашивает тихонько:

— Арис… можно скажу тебе что-то стыдное?.

Стах не чувствует, что он готов к откровениям… Но и что готов возражать — тоже.

— Только обещай не горячиться, хорошо?..

Стах слабо усмехается. И закрывает глаза. Тим подбирает слова, но не облегчает, когда говорит:

— У меня, кажется, никогда не было таких мыслей… что это как-то плохо. Наоборот. Ты, наверное… Не наверное… вряд ли хочешь это слышать, но… если честно, сексуальная сторона моей жизни — это чуть ли не единственная вещь, которая позволяет мне забываться. В смысле…

Стаху не нравятся картинки в собственной голове. Стаха калечит этот разговор. Он чувствует по нарастающему бунту. Он отстраняется от Тима, хочет вырваться. И Тим не держит. Он только говорит:

— Арис, мне… Боже… Я просто… Мне жаль, что это все с тобой случилось. Я не хочу, чтобы было так. У тебя. Я думал… Ты спросил: «Тебе не противно?» Это — так? Когда я прикасаюсь?..

— Нет. Не… — Стах слабо морщится, зажмуривается, прижимается затылком к двери.

Это плохая тема. Стаху не нравится. Но… он не хочет встать и уйти. Он не может. Его оглушает. Выбивает из колеи. Ему легче смириться с тем, что Тим хотел носить платья, чем с разговорами о его сексуальности.

И он усмехается. Он не может говорить об этом. Он подтягивает колено выше — как напоминание. О том, чего не случилось. Он знает, что с Тимом иначе. У Стаха к Тиму — иначе.

Стах сдается и смотрит на него. И думает: «Да, я тебя тоже». Но близость все усложняет.

Если бы можно было… прижиматься так, чтобы без подтекста и без ненормальных реакций организма, Стах вообще бы не отлипал. Если бы можно было…

Стах ловит себя на мысли, что все еще хочет — целовать эти губы. Обветренные за прогулку, царапучие, влажные. Хочет, даже когда Тим затевает такие разговоры, хочет целый день, как спятивший, хочет вернуться в эту близость, но не так…

Тим тоже опускает взгляд. Встречается со Стахом глазами — почти сразу. И говорит:

— Я ненавижу, когда ты так делаешь.

Стах внутренне вздрагивает и спрашивает, почти утратив голос:

— Что?..

— Ты слишком громко думаешь. А потом отталкиваешь…

Отталкивает. Но не раньше, чем пугается. Он пугается. Когда Тим говорит — так. Стах параноик в этом плане. Одна мысль, что его читают, разверзает под ним ад.

Он отворачивается. Он поднимается с места. Оставляя Тима. Спешно разувается, снимает куртку.

Душ. Холодный душ. Спать что-то резко расхотелось…

I

Стах стоит в душе, опираясь рукой о стену, чтобы не опираться на обе ноги. Он боится вернуться и понять, что — в холод, что ему — не отогреть. Стах пытается отложить до завтра, отодвинуть от себя. Но Тим давит изнутри — на черепную коробку. Давит. Его слишком много, мыслей о нем слишком много. Стах опускает голову, подставляя ее как повинную под колотящие струи, и не хочет размыкать ресниц, слипшихся от воды.

II

Когда он возвращается, ероша полотенцем волосы, он застывает на пороге. Вся комната — в рыжих окнах. А Тим сидит у дальней стены, напротив, прижавшись к ней спиной. Между ними — комната, а кажется, что пропасть. В общем, ничего нового. Тим смотрит на Стаха снизу, обхватив колени руками.

Холода нет. Но есть молчание. Без холода оно страшнее.

— Там твое полотенце. Будет синее, хорошо?

Тим хранит тишину. Даже не кивает. Просто смотрит. Стаха чертовски пугает. Он сам не знает почему.

А Тим осторожно тянет уголок губ.

— Я вроде не говорил…

— О чем?

— Что люблю синий цвет.

Стах и не знал. Но усмехается.

— А я — что люблю грибы. Ну вроде мы квиты? Не мсти мне.

Тим сразу опускает голову, чтобы спрятаться. Потом поднимается, собирается в душ. Стах все еще стоит на пороге, и Тим, не миновав, замирает рядом.

— Не проходит?

Его вопрос проходит. Навылет. Стах опирается на больную ногу и делает шаг с места.

— С чего ты взял?

III

Стах приоткрывает окно, чтобы проветрить комнату перед сном. Механически восстанавливает кровать после Тима: правит сбуравленную простынь, выпрямляет одеяла. И только затем он садится среди рыжих прямоугольников, трогает бесящее колено. Будет тюкать до самого утра. Если повезет.

Стах сидит, почти не двигаясь. Скользит взглядом по вещам в развороченной сумке. По толстовке, оставленной на кресле. Тим есть. Если в первый день Стаху казалось, что он отсутствует, теперь он есть. Ощутимо. В свете, в воздухе, в постели. Везде.

IV

Тим заглядывает внутрь, крадется из темноты. Шепчет:

— Не спишь?

Стах пожимает плечами. И ждет, что он скажет.

Тим садится рядом. Помолчать. Поковырять край футболки. Потом чуть-чуть приподнимает свои прямые пушистые ресницы — и как будто виноватый. Потом касается руки Стаха пальцами, и тот сжимает эти пальцы. Сдается и зовет Тима кивком. Тим сразу обнимает, обволакивая своим этим запахом. Стах подставляет скулу под теплые губы, переставшие царапать после душа, утыкается в Тима носом, закрывает глаза. Вдыхает — и теряет усталость, апатию.

Тим чуть отстраняется. Касается. Чуть выше колена. Одними пальцами, подушечками, невесомо почти.

— Ты чем-нибудь намазал?.. Ну, чтобы не болело…

Стаху вдруг хочется поныть, и он ноет:

— Что ты прицепился, Тиша?

Тим сразу целует в уголок губ и проводит рукой по волосам, заглядывает снизу вверх в глаза участливо. И Стах замирает какой-то обезоруженный, беспомощный и побежденный. Дурак. И Тим саднит. Везде. И сердце еще опять…

Стах не понимает:

— Не обижаешься?..

Тим вздыхает. Не обижается. Утомленно роняет голову Стаху на плечо, упирается лбом. Не шевелится. И Стах странно себя чувствует, когда Тим — такой. Со всеми своими нежностями.

Стах обзывается, чтобы восстановить Тима в должности и оправдать:

— Котофей.

Тим хрипло отзывается:

— М-м?

Стах не планировал, что отзовется, и стихает.

— Арис? — зовет-канючит. — А где ты сломал? В смысле… ну… какую кость?..

— А. Да сразу две. Вообще — колено.

— Колено?.. — у Тима трагедия.

Стах мгновенно утомляется.

— Котофей, началось…

Тим отрывается от Стаха и смотрит. Внимательно так смотрит.

— Покажи.

— Что там показывать? Шрамы?

— Шрамы?.. — у Тима трагедия в квадрате. — Открытый?..

— Так, Тиша…

— На колене — открытый? — трагедия в кубе.

Да, перелом редкий. Особенно при падении. Но Стаху повезло. С переломом, с неудачными операциями, по всем фронтам. Обсуждать и вспоминать подробности он, конечно, не собирается.

— Ну хватит.

— Ты не упал?..

— Упал.

Тим сидит очень грустный и тихий. Вглядывается в Стаха. Потом тянется к нему, обхватывает холодными руками запылавшее лицо. И умоляет:

— Просто скажи мне, что не врешь.

Стах смотрит в блестящие обсидиановые глаза, в которых дрожат рыжие блики. И охреневает.

— Никогда. Тебе — никогда, — говорит ответственно. — Тиша… ты сейчас как девушка. В плохом смысле. Не обижайся.

Тим не обижается, он — оскорбляется:

— Ты дурак?

— Так а чего ты распереживался?

Тим повышает на Стаха шепот:

— Потому что я переживаю за тебя?

Логично, конечно…

Стах цокает и расплывается. Тим роняет руки ему на плечи и тяжело вздыхает. И уверяется:

— Дурак…

Тим отпускает. Стах Тима — нет. Хватает его под ребрами. Быстро целует в щеку несколько раз. Нападает почти. Тим сразу тает в руках и улыбается. А Стах линяет, пока не поздно, — и почему-то за болеутоляющей мазью.

Ну просто Тим… Что с него взять?..

V

Стах тысячу лет копается в аптечке, перебирая всякие тюбики. Тим, наверное, устал его ждать — и приходит сам. Забирается с ногами на диван, по-турецки. Оглядывается рассеянно. Они совсем одни — и Тим, кажется, почти расслабился. Потом, не усидев, он поднимается, подходит к Стаху, дотрагивается до его спины, скользит ладонью по футболке, приобнимает.

— Не нашел?

Стах замирает — и не привыкает. Тима очень много в пространстве… Стах проживает каждое его касание. Но, конечно, он делает вид, что ему такое раз плюнуть.

— Знаешь, что я подумал?..

— М-м?

— Мои старики — уже старики…

Тим тянет уголок губ, теперь совсем обнимает, немного неуклюже, сбоку, прижимается щекой к виску Стаха.

— Ты по аптечке понял?

— Осознал. Всю гадость бытия.

Тим улыбается. Отнимает одну руку от Стаха и принимает участие в поисках. Достает белый тюбик, читает.

— Это не подойдет?

— А я знаю?

— Чем ты обычно мажешь?..

— Обычно, Тиша, я терплю, а не вот это все…

— Арис… — тон у Тима нехороший такой.

— Что ты меня строишь? Не успели съехаться…

Тим даже прыскает. Шутка ему зашла, понимаете ли. Про совместную жизнь. Стах толкает его.

— Ну Арис…

— Ладно, давай сюда.

Тим задвигает за Стахом ящик, когда тот спешит отойти.

Стах падает, ставит одну ногу пяткой на диван, задирает штанину. С опозданием вспоминает, что тут всякие Тимы смотрят, как поживает его колено. Смотрят и садятся рядом.

Стах поднимает на Тима взгляд. Наблюдает, как смотрит. Дует на него. Тим сразу промаргивается, чуть отодвигается.

— Ну Арис…

— Что ты пялишься?

— Нельзя?..

Стах задирается и шепчет вкрадчиво:

— Нельзя.

Тим почему-то не ожидал — и теперь удивлен. Стах смеется с него, но смягчается:

— Да оно уродское…

Тим поджимает губы — и вот теперь действительно обижается. И царапается:

— Еще раз так скажешь — я буду целовать. Каждый шрам.

Стах, оцарапанный, затихает. Уши, поди, покраснели. Все лицо тоже.

Он выдавливает мазь, втирает в колено. Бубнит:

— То есть ты можешь у зеркала канючить «Разонравлюсь», а я — не могу про колено сказать, что уродское?

— Арис… — вздыхает Тим — и сразу делается грустным. — Знаешь, какой ты красивый?

Стах от таких новостей встает с места. Потом долго ищет крышку на диване. Находит, закручивает, убирает в ящик мазь. Ящик еще не слушается с первого раза. Стах прячет руки в карманы спортивок. Постояв, посмотрев на Тима, решает:

— Перебор.

Потом замечает, что он весь из себя серьезный — и с поднятой штаниной. И колено от мази холодит. И мазь толком не втерта. Стах вздыхает и сдувается. Заканчивает с мазью.

Тим улыбается:

— Что ты так засмущался?..

Стах поднимает взгляд, не разогнув спины. Потом опускает штанину, выпрямляется, подходит к Тиму. Наклоняется над ним — и ждет, что Тим сразу прижмется к спинке дивана или что-то такое, а Тим замирает в ожидании. Стах мечется вниманием по его лицу, а потом спрашивает в отместку:

— Знаешь, какой ты неземной?

Тим сразу уменьшается и тихо-тихо спрашивает:

— В хорошем смысле?..

— В околорелигиозном.

Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться. А потом ловит холодными пальцами за плечо и тянется за поцелуем.

Ну началось…

Стах отстраняется.

— Не создавай мне остановки сердца. Я планирую долго жить. И вообще. Что ты разнежничался?

Тим отвечает на вопрос так:

— Люблю тебя.

Нет, это невыносимо.

Но все-таки Стах выносит. Из зала. Потом по дороге думает, что Тим обидится. Вздыхает. Возвращается, дотронувшись до косяка пальцами. Зовет кивком, мол, пошли со мной. Когда Тим поднимается, Стах щелкает выключателем.

В коридоре Тим цепляется за руку. Прилипает намертво. Кранты. Еще полночи прижиматься будет…

VI

Стах ложится пришибленный. На спину. Тим — на живот рядышком. Ставит локоть на подушку, блестит глазами. Трогает Стаху волосы, проволочную челку, значит, убирает назад. Не очень-то она убирается. Тим довольный до лукавства. Говорит:

— Весь красный…

— Спокойной ночи, Тиша, — бубнит Стах и поворачивается к Тиму спиной.

Тим перегибается через него. Любуется. Какой он красный. Целует в щеку. Стах цокает.

Тим, укладываясь, сначала думает обнимать, но потом ему делается неудобно. Стах стоически терпит, когда он перестанет крутиться. Но Тим не перестанет. Стах оборачивается и сам обнимает его со спины.

Становится тихо. Стах закрывает глаза и выдыхает. И сначала даже улыбается, а потом замирает, уткнувшись в темные волосы носом, и сникает. Ему хочется сказать Тиму спасибо. За что-то конкретное и за все капитально. Или, может, тоже признаться. Но такое он не выносит. Ни из зала, ни из себя.

I

В северном крыле на третьем этаже — небольшая площадка, откуда три двери: две в кабинеты и черный вход в актовый зал. Оба кабинета — для кружков. Один — драмтеатр, другой — музыкальный. В перемены, когда все в столовой, здесь никого не бывает.

Тим не включает свет, и вся площадка в рыжих окнах. Он опускается вниз и, подняв голову, глядя просительно-вопросительно, тянет к себе. Стах подчиняется синим глазам с дрожащими бликами. Холодные руки касаются разгоряченного лица — и Стах погружается в тягучую темноту. Тим вовлекает в поцелуй, забирается сверху, обнимает, прижимается телом. И остается одно ощущение. Тим такой осязаемый — и Стах ведет рукой по его бедру и выше, задирая футболку. Тим жжется севером до учащенного пульса, учащенного дыхания. Роняет в губы полустоны-полувсхлипы.

Площадка раскалывается, и Стах замирает в невесомости — с чувством, что куда-то падает, с испугом — за секунду до того, как по телу пробегает сводящая мышцы дрожь, и он чувствует какое-то тотальное облегчение.

И уже без этого облегчения он просыпается. С запылавшими щеками и колотящимся сердцем.

Тим спит, сбросив с себя одеяло наполовину и выставив под прямоугольник «окна» белую угловатую коленку.

Стах поворачивается к нему спиной и утыкается носом в подушку, чувствуя предательскую горячую влагу, прилипшую к паху. Зажмуривается.

Кранты.

II

Когда Стах выходит из ванной, на часах уже шесть. Он проверяет бабушку в зале — и она встречает его улыбкой и пожеланием доброго утра. Зал залит солнцем. На столе — графин; он пускает носиком дымовые змейки, и в его прозрачном пузе плавают листья зеленого чая.

Стах садится за стол и вытягивает ногу, но тут же поджимает. Слабо морщится, пока не видит бабушка. Думает об аптечке, с опозданием вспоминает, что после душа не перебинтовывал запястье Тиму…

— Ты не рано встал? — улыбается бабушка. — Вы во сколько легли-то?
— Около трех?.. — прикидывает Стах.
— Так вот и я тоже думаю, вы как-то долго еще ходили… Уже светло совсем было.

Стаха обдает кипятком изнутри — воспоминанием о постанывающем Тиме. Стах не может с этим усидеть — и поднимается с места, берет себе чашку.

— Мы тебя разбудили?.. Когда пришли.
— Вы вроде были-то как мышки, это я уже потом сама проснулась. Слышу: душ зашумел, ну, думаю, вернулись. И снова уснула…

Стах выдыхает, опускается опять за стол. Тянется к графину, наливает себе чай.

— Как погуляли, хорошо? Понравился Тимофею Питер?

«Святотатство было ничего…»

Стах проливает мимо, обжигается, дергается, цокает.

— Ну ты чего, Сташа? Не проснулся еще? Шел бы полежал…

Куда? Обратно? Он так ночью полежал, что больше что-то не хочется.

Стах вытирает со стола. Тревожит бабушку. Она смотрит на него внимательно, а потом касается его руки.

— Я вытру, Сташа. Ты не много суетишься, нет?

Стах криво усмехается, с досадой. И как-то теряет нервозность, опускает плечи, опускается на стул без сил. Поднимает взгляд. Бабушка ждет, что он признается — в чем-то очень личном, что мешает ему спать. Но в таком он не признается. Он защищается улыбкой и делает вид, что в порядке. К сожалению, бабушка — тоже как Тим: ее не проведешь.

— Не переутомился твой Тимофей? Вчера сказал мне: кружится голова от событий.

— Может, переутомился, — усмехается Стах, возвращая себе видимость покоя, чашку чая, аппетит. — Занял всю кровать, спит как убитый…

— А ты где спишь? На кресле?

Стах осекается лишь на секунду, прежде чем сказать:

— Да я разложил, еще когда приехали…

III

В полседьмого звонит мать. Стах даже не против, что сейчас, не раньше и не позже. Звонит о том, что звонила — вчера вот целый день и целый вечер, а никто не брал трубку. И что она должна думать? А как он проводит время? Она так скучает, неужели Стах по ней — нет? Почему он не звонит ей сам, что у него там происходит в Питере, куда ходил, чем занимался, чем его там кормят, уже позавтракал?..

Стах спит на ходу, съезжает на пол, на автомате трогая колено. Может, в поселке не будет связи? Хотя бы неделю. Может, придумать, что там не будет связи? Надо спросить у бабушки с дедушкой…

Вот как раз выходит дедушка. Стах пробует улыбнуться, ленивой рукой отдает ему честь.

Дедушка усмехается, чуть склоняется, тянет себе трубку, бросает в монолог:

— Томочка, доброе утро. Ты приехать не хочешь в гости?

— Папа, да когда мне?! Куда я поеду?

Дедушка почти сразу сдается. Уходя, качает головой. Стах бы тоже так хотел. Чтобы для него у нее было, как для них: «Да когда мне?»

Раньше его не напрягли эти звонки. Он здесь, а она — далеко. Теперь он не знает, куда ему деться со всеми своими мыслями. О Тиме, о себе, о том, что они делают, что между ними происходит. О том, что утром, когда стыд утих, отпустило — почти физически. Стах боится себе признаться, а тут еще звонит мать. Она задвигает, заталкивает эти мысли вглубь него, хотя он только собирался вытащить их на поверхность, чтобы рассмотреть.

Он весь сжимается, забрав назад волосы, стиснув их у корней. Слушает, слушает… а оно все такое — из прошлого, ненастоящее. Он вспоминает, что до сих пор не сообщил ей про лицей. И это его как-то оглушает. А может, все? А если трубку положить — и насовсем?..

— Мам, а тебе бабушка с дедушкой сказали? По поводу связи в поселке…

— В каком поселке?..

Стах застывает. Нет, конечно, можно соврать, что к такому его жизнь не готовила, но… жизнь, наверное, нет, а вот мать… Он заранее знает: все закончится ее слезами. Они поэтому ей не сказали: она бы в жизни ни в какой поселок его не отпустила.

IV

Стах замирает на пороге с трубкой в руках. Дедушка с бабушкой поднимают глаза. Стах говорит бесцветно:

— Я сказал ей о поселке…

Воцаряется тишина. Стах кивает: ну да… они осознают.

— Сташа, лучше бы мы сами…

— Это не безвозмездно. Я насочинял, что там связь не ловит. Отдохну недели две, договорились? Мне уже вот здесь, — он показывает выше себя, над самой макушкой, ставит телефон на кухонную тумбу и выходит.

V

Стах чертит самолет. Бездумно. Просто так. Чтобы заняться хоть чем-нибудь. Он больше не читает, и кажется, что бросил давно, и кажется, что больше нет смысла. Механически проводит линию за линией в свете рыжих окон, разбросанных по всей комнате.

Слышит, как поворачивается Тим. Замирает сам. Замирает движение на кровати.

Тим зевает.

Потом комнату затягивает тишиной, как пленкой, пока хриплый шепот не рвет ее.

— Арис?..

— М-м?

Снова тишина. Словно этого достаточно. Что Стах отозвался. Потом шумит постель: это Тим ворочается, пытается приподняться, но не справляется с собой.

— Сколько времени?..

— Около семи?

— Сколько?.. — у Тима пропадает голос.

Сначала кажется, что насовсем, — так надолго он перестает подавать признаки жизни. Стах усмехается и возвращается к черчению, когда Тим снова прекращает всякое движение.

— Не спится?

— Не-а.

— Как ты не устал?..

— Я жаворонок, Тиша, — усмехается Стах. — Я просыпаюсь утром, даже если не хочу. А устал или нет — дело десятое.

— Арис, ложись обратно…

Стах сидит, удерживая карандаш двумя пальцами, и бездумно смотрит на самолет. Болят глаза, и он почти не спит уже сутки. И предложение заманчивое, только…

Стах все-таки гасит свет.

— Мешает?.. — спрашивает Тим.

Стах падает в кровать, поджимает ногу. Тим сразу его укрывает, обнимает, укладываясь рядом. Стаху плохо. Это не физически. То ли от недосыпа, то ли в целом. И он жалуется, что:

— Нога болит…

— Может, еще намазать?

— Тиш, — просит Стах — и просит так, чтобы он заткнулся.

Тим приподнимается. Целует ласково в висок. От Тимовой дурацкой нежности щиплет в носу.

— Ну перестань.

Тим ложится рядом и затихает. Стах ловит его руку, чтобы и она затихла, не царапалась, не ласкала. Тим очень близко, и шепот у него — интимно-оглушающий:

— Арис, ты такой несчастный дурак… совсем себя не жалеешь.

Стах стискивает зубы, хватается за Тима и утыкается в него носом, чтобы хотя бы он. Тим жалеет. А Стаху нестерпимо хочется пореветь — и никак не можется.

I

Стаху пусто. Когда он просыпается ближе к обеду, и Тим сопит под боком, калачиком свернувшись рядом. Сопит и прижимается спиной, оголенной поясницей. Острые крылья лопаток туго обтянуты футболкой, одеяло сбуравлено под ноги. Только синее… Стах кладет на Тима руку, чтобы на ощупь утвердить его присутствие. Трет глаза, ищет, где белое, теряет линзу.

Он в линзах лег… Вот черт.

Стах удерживает ее тонкую пленочку, поднимает с пола белое одеяло, кладет на кровать. Смотрит на Тима как-то беспомощно, потом вздыхает и уносит линзу в ванную. Там промывает в растворе, вставляет обратно, промаргивается. Смотрит на себя — замученного, но спокойного.

Он спрашивает: «Я должен об этом подумать?» — и не знает, о чем конкретно, когда утром случилось так много. Стах чувствует, что ему нужен Тим. Потому что случилось так много.

И он возвращается обратно, поправляет одеяла. Потом смотрит на плавный изгиб Тимова бока. И кажется, что со спины не понять, худенький парнишка или девушка. Стах может провести рукой по белой коже, лечь рядом и обнять.

Ему мешают сны. В общем-то, с этого все началось… Однажды Стаху привиделось…

Легче или нет от этих снов?.. Отпускает или нет?

Стаху мерещится, что сейчас, в эту секунду, ни хрена его не отпускает, наоборот.

Он зовет, он умоляет:

— Тиш…

Тычется носом в угловатое плечо. Прижимается к нему щекой. Смотрит на обескровленное сном лицо и побледневшие разомкнутые губы. Ресницы с бровями такие черные, что, кажется, вычитают себя из пространства.

«Неземной» — такое хорошее слово о Тиме. Стах сдается, проводит рукой по мягким волосам и отстает.

II

Поднять Тима с постели — задача не из легких: Стах попытался призвать его к столу три раза. Два из них Тим угукал, а потом бормотал что-то наподобие «Еще чуть-чуть». В последний он даже честно старался сесть, но все пошло не так.

Уже два часа дня, уже пообедали. Тим не ел со вчерашнего вечера. Стах пристает к нему, наваливается, кусает за плечо, дует ему в ухо, шепчет наигранно грозно:

— Тиша, давай вставай, что ты как маленький?

Маленький Тим трет ухо, в которое ему нашептали, отгоняет Стаха. Отогнав, машет рукой по воздуху, находит, цепляет, чтобы не ушел совсем, и просит:

— Арис, полежи со мной…

— Нет, я уже сто раз проснулся. Тебе тоже надо. В самом деле, Тиша, ты спишь уже одиннадцатый час.

— Ну я без сил…

— А знаешь почему? Ты ничего не ешь. Вставай. Уже обед, уже прошел, а ты валяешься…

Тим страдает, кривится, досадует:

— Еда…

— Еда. Идем, давай.

Стах тянет Тима с кровати. Тот поднимается и морщится, и вроде ловит за руки, а потом падает, канючит:

— Не могу…

— Ну что ты?

— Все болит… Даже те мышцы, о существовании которых я и не подозревал…

— Ты же биолог…

Тим надламывает брови несчастно.

— Представляешь?

Стах прыскает.

— Начнешь двигаться — станет попроще. Останешься лежать — будет болеть еще сильнее.

Тим расстраивается:

— Куда сильнее?..

— Все, встаем, давай.

Стах вытягивает Тима с кровати. Тим вытягивается, но хнычет.

— Ну Арис, ну пожалуйста, ну можно мне завтрак в постель? Что ты такой жестокий?

— Тиша, что ты выдумал?

— Ну Арис…

— Все, пошли.

Тим выключает в себе грустного ребенка и, смирившись с положением, бубнит:

— Садист.

III

Тим спал за столом, Тим спит после стола — вот он сидит опять в кровати, зевает, роняет голову.

Стах все еще пытается его растормошить, вовлечь в действие, чтобы не думать о том, что остается между ними:

— …И вот за пляжем такой пятачок, совсем небольшой, и обычно — ни души. Мы там пикник устроим. Пока ты спал, я уже два раза успел сгонять в магазин.

Тиму, конечно, очень интересно: он укладывается на подушку, закрывает глаза и стихает. Стах замечает и цокает на все свои напрасные усилия.

IV

Тим как-то в сто тысяч раз медленнее завязывает шнурки, усевшись на банкетку в прихожей. Потом смотрит на Стаха снизу — и тянет ему руки: мол, помоги подняться. Стах усмехается.

— Тиша…

— Ну если я умираю…

— Сколько можно умирать?

— Садист.

Стах вытягивает Тима с места. Ждет, когда выйдут бабушка с дедушкой и, пропустив Тима вперед, вдруг ловит его. Он не может — Тима отпустить. Все утро его не было, не было весь день. Тим сам не просил, не сегодня, а Стаху надо.

Стах обнимает его со спины. Кусает за плечо, испытывая какое-то подавленное отчаяние почти на физическом уровне.

Тим замирает. И ни черта не знает. Сколько он значит, сколько всего случается из-за него, как он болит, влезая под кожу. Стах прижимается носом и не двигается несколько секунд.

А затем он отпускает. Но Тим успевает проснуться. Впервые за целый день.

— Арис, ты чего?..

Стах отступает, прячет руки в карманы джинсов. Криво усмехается.

Тим теряется, застывает, уже прикрывает дверь, хочет задержаться, хочет Стаха задержать в этом немом признании. А Стах не позволяет ему, он отнимает дверь и, выставив ее как щит перед собой, кивает ему на выход.

— Иди. Надо идти.

V

Тим забирается в машину, находит полароид, оставленный на заднем сидении со вчера, когда они умчались таскаться по Питеру, берет его в руки и замирает. Они едут какое-то время в тишине. Потом Тим поворачивается к Стаху, изучает его взглядом.

Стах съезжает вниз. Уязвленный, со всеми своими внутренними смерчами. Тим размыкает губы. Склоняется ближе и спрашивает:

— Не скажешь мне?..

Тим нужен был Стаху раньше, намного раньше, до поездки. Если бы он хотя бы попытался делать вид, что поездка важнее, Стах бы сдался — и сознался хотя бы в чем-нибудь. Он не понимает, в чем именно нужно. Но в чем-нибудь.

Тим, в общем-то, не должен слушать или утешать, или что-то такое. Просто у Стаха опять истерика. Тихая, внутри себя. Она его изводит. Стах ничего не может против нее и молчит.

— Что-то случилось утром?.. Или ты из-за вчерашнего?

И случилось утром, и еще из-за вчерашнего. Стаху в целом хреново. Чем дольше длится пауза, тем сильнее он осознает. И ему кажется, что вот теперь, когда Тим спросил, а оно — нахлынуло, он свихнется.

Машина едет. Тим молчит и смотрит. Стах все еще в своем уме. И ничего не происходит.

Он закрывает глаза и не отвечает.

VI

Стах уложил в рюкзак полароид. В рюкзаке он несет хлеб, чтобы кормить птиц в Нижнем парке, бутылку воды и шоколадку для Тима. Тим несет тишину и тревогу. Первое почти вписывается в пейзаж, второе задевает Стаха, когда он расцепляет беспокойные Тимовы руки.

Петергоф смирней и задумчивей самого Питера, дорога до него зеленая, весь он полон зелени. У него тихие улочки, и кажется, что в нем куда больше духа старой Европы. Тим плетется вдоль малоэтажных зданий и отслеживает стаю лупоглазых голубей, выискивающих под собой еду.

А потом пытается поймать Стаха за руку и наладить с ним:

— Здесь ничего?.. Спокойней…

— Чем в Питере? — Стах усмехается, но не язвит.

Пальцы Тима щекочут ладонь, опускаются ниже — на самые подушечки. Стах вырывается. Говорит мирно:

— Не безобразничай.

Тим ловит за рукав и обрывает шаг. Стах сдается и послушно тормозит, понурив голову почти виновато. Он не может долго злиться на что-то конкретное. Это вообще не злость, не обида. Какой-то ураган внутри без имени.

Тим замедляет этот ураган, заставив Стаха замедлиться.

И спрашивает:

— Ну что ты?..

Стах беспомощно пожимает плечами. Наблюдает, как Тим снова принимается терзать руку, прокручивая ремешок вокруг запястья. Цокает — и на себя.

— Тиша, напомни, как приедем, про свое запястье, хорошо? Надо было перебинтовать еще вчера…

— Да нет, оно… вроде… Арис, это не все равно?

— Почему?

Стах поднимает взгляд, зная ответ. Потому что Тимово запястье — это не то, что между ними происходит. Это последствия. Стаху постоянно кажется: все разваливается на части, а он клеит пластыри на трещины, как в тот раз, когда Тим «лечил» Илу крыло. И даже не для личного успокоения. Вообще непонятно зачем.

Он говорит опять, опять что-то неважное, не про них:

— Утром звонила мать…

И, сказав это неважное, возобновляет шаг. Потому что не смог.

Но Тим расстраивается и ведется на его игру:

— Кричала?

— Это тоже…

Тим смотрит на Стаха и ждет, что он скажет, что это — причина. Но причина не в ней. Причина в том, что она пришла срастить Стаху кости, а он от нее отмахнулся, отгородился, чтобы уйти к Тиму, чтобы тот доламывал дальше, чтобы она ему не мешала. Такое не объяснить. О таком не сказать.

— Мне жаль, — говорит Тим.

Стах соглашается:

— Мне тоже… — и сразу как-то затихает, спрятав руки в карманы расстегнутой ветровки.

I

Страдание навещает Тима, как старая подруга, еще в очереди: надо же стоять, а все болит. Он морщится, переступает с ноги на ногу, иногда липнет к Стаху. Хочет найти в нем друга по несчастью:

— Как твоя нога?

Но Стах не сознается.

Миновав солнечно-белый дворец, Тим как-то уменьшается, глядя вниз, на толпы народа и на Большой каскад, спускающийся в позвоночник длинного канала — центр зеленого тела. День ветреный, безоблачный. Сверкают хрустальные брызги — и статуи. Тим с досадой произносит о последних:

— Золото…

Так начинается его знакомство с дворцово-парковым ансамблем Петра.

II

Стах уводит Тима от канала, вглубь парка, в тень деревьев.

Настроение… ровное, после бури. Затишье, определенное Тимом внутрь него. Жить можно, и у него есть план. Он ускоряется, собираясь вовлечь Тима в быстрый шаг, чтобы показать все-все, а потом самое лучшее, что есть.

Обернувшись на бабушку с дедушкой, он бросает им что-то вроде:

— Встретимся на камнях?

Дедушка хмыкает:

— Тебе, Сташа, лишь бы кабаки и камни…

— А ради чего, ты думаешь, я в Питер ехал?

— У вас камней там, что ли, нет?

Стах уносится вперед, и Тим даже поспевает.

— Арис, какие камни?

— Отличные камни. Тебе зайдет: они без золота.

Тим тянет уголок губ, цепляет, задевает Стаха. Проводит по его голове рукой, и Стах сбавляет темп, погружаясь в близость. Уставляется на Тима.

— Но сначала мы пойдем смотреть на птичники…

Тим улыбается Стаху осторожно, вопросительно. И кажется, не может понять: Стах в порядке или нет?

Стах в порядке. По крайней мере, он пытается в этом увериться.

III

Птичьи домики стоят по обе стороны от аллеи, неподалеку от приморского дворца. Крыши у них зеленые, а стены облицованы «камнем» черного и бежевого цветов — и чередуются крупными полосами. Белые французские окна с арочным завершением пропускают свет насквозь со всех сторон.

— Знаешь, эти вольеры уцелели в годы войны. В них не попал снаряд, они не сгорели, никто не разобрал их…

Тим подходит к западному, в центре которого подвешены большие клетки с певчими птицами, высматривает там канареек, дроздов, соловьев… узнавая их по «именам», называет и показывает Стаху.

Стах наблюдает за ним и чувствует, что отпускает поганое утро, паршивые мысли, все тяжелое, гадкое, наболевшее, и остается внутри только колючее-воздушное, саднящее. И Стах бежит от этого в действие.

— Я возьму билеты.

IV

Смотрительница пускает в вольеры по несколько человек, приподнимая нижнюю створку «окна». Чтобы войти, приходится пригнуться.

Тим замирает внутри, смотрит, слушает внимательно. Улыбается Стаху почти плененно.

Притихшего растроганного Тима, увлеченного разглядыванием певчих птиц в высоких клетках, хочется цеплять руками и губами. Стах иногда задевает его плечом, а иногда и чуть толкает. Тим сразу прячет взгляд за дрожащими ресницами, а потом поднимает — и сердце пропускает удар.

V

Стах с Тимом не спеша идут к восточному вольеру с попугаями, пересекая аллею.

— А почему ты не держишь какую-нибудь птицу дома?

Тим теряется и уходит в себя. Потом вспоминает:

— У меня какое-то время жил скворец… Я подобрал его, когда был маленький. Лет в десять, наверное?.. Он был без одного крыла. Как будто оторвали.

— Что?..

— Ну… — Тим тушуется — и ничего не объясняет. — Мы с папой его выходили, он потом прожил еще около года. Я как-то пришел домой, а он лежит на дне клетки… Мне показалось, что он умер от тоски…

— Почему от тоски?

— Его вроде… занимало окно… ну, небо. Может, другие птицы. И последние месяцы он почти ничего не делал, только смотрел. А потом перестал есть и умер…

У Тима все истории кончаются какой-нибудь трагедией? Стах смотрит на него, поникшего, в несчастном недоумении.

— Я тогда еще спросил себя, — продолжает Тим, — кто такой человек — держать птицу в клетке или подрезать ей крылья?.. Я бы отпустил, если бы мог… Так и не понял, какая смерть хуже — там, на воле, или так… А еще — не было ли это ошибкой?.. спасти ее.

Стах всерьез обдумывает, было ли ошибкой. А потом отвечает:

— Нет, не было. Может, другая птица захотела бы остаться. Ты ведь не можешь знать, какая хочет жить, а какая больше нет. Но, — добавляет Стах, — было бы здорово сконструировать ей такой протез, чтобы она могла взлететь… и жить на воле. Даже если без крыла.

Тим перестает грустить — и тянет уголок губ.

— Или еще… было бы здорово… придумать какой-нибудь протез, чтобы заменить часть клюва…

Стах представляет вставные зубы и клацает у Тима над самым ухом. Тим отодвигает дурака рукой и говорит, расстроившись:

— Дурак…

— Не обижайся, — просит Стах. Пытается исправиться: — А разве можно сломать клюв?

Тим ничего не отвечает. К тому же их запускают в вольер к попугаям, которые шумят, кричат и хвастаются пестрым оперением. Тим смотрит на них с нежностью, а Стах слабо морщится на их вопли и думает: как хорошо, что Тиму дома птицы не нужны…

VI

Стах выбирается на свежий воздух и вдыхает с облегчением. Никаких птиц, никакой духоты. Ветер треплет ему волосы, и он тянется, подняв руки за голову, как вдруг Тим цепляет его рукой и переходит на какой-то сакральный шепот:

— Арис, там лебеди…

Стах прыскает.

— Ты что, лебедей не видел?

— Вживую? Никогда…

— Будешь кормить?

У Тима перепуганный взгляд, и Стах силится не заржать. Конечно, будет, куда он денется? Стах решает за него на всякий случай. Уводит Тима к пруду. Там они садятся на камни рядом с другими такими же любителями поприставать к птицам. Стах достает булку, отрывает Тиму кусочек.

Но лебеди, кажется, сытые — и к Тиму не идут. Только плавают совсем близко вместе с утками. Утки кормятся почти бесстрашно.

Тим изловчается задеть длинную шею пальцами — и лебедь отшатывается, испуганно расправив крылья. Тим остается в священном тихом восторге.

А Стах Тима по каким-то музеям водил… Дурак как есть, ну что с него взять… Надо было сразу в Петергоф и к птицам. Тим аж светится. А раз аж светится…

Стах поднимается с места.

Тим сразу реагирует, хватается за него.

— Арис, ты куда?

— Посиди, отличный кадр.

— А…

Тим сразу напрягается и выпрямляется. Стах говорит ему:

— Как раньше посиди. Расслабься.

Стах следит, чтобы на фотографию не влезли чужие люди, но чтобы попали птицы. Желательно белые. Тим затихает на берегу, протянув руку с хлебом, и надеется на лучшее. Лебедь, задетый им, косит на него подозрительный глаз.

Запечатлев картинку, Стах садится обратно к Тиму — и к птицам. Тим прижимается близко-близко и смотрит, коснувшись виском виска, как проявляется снимок.

И никто, буквально никто не может их уличить в преступлении. У Стаха очень колотит под ребрами, и они с Тимом хранят секрет, спрятав его между собой у всех на виду.

VII

В Нижнем полно красивых фонтанов со статуями и каскадами, но Стах выбрал в фавориты «Солнце» и «Сноп». «Солнце» Тима развеселило: может, это самый детский фонтан, помимо шутих. Стах оскорбился и расстроил Тима, выдав ему задание — полюбить какой-нибудь тоже.

Тим теперь обращает внимание на фонтаны. Стаху нравится, он ставит галочки в уме, как надо Тима правильно выгуливать, чтобы все получали удовольствие.

— Я так и не понял насчет клювов. Вот летит себе птица нормально — и вдруг врезается в скалу? Сломала?

Стах сразу представляет смешной кадр из мультика.

— Ну… — Тим вздыхает, словно это очень сложно — Стаху объяснять. — Есть, например, такая птица… водорез. Очень красивая. Спинка у нее черная, живот — белый, а клюв — ярко-оранжевый и длинный. Она опускается почти до самой воды, раскрывает свой оранжевый клюв — и разрезает воду. Когда ей попадается рыба, клюв рефлекторно закрывается. Но очень часто водорезы ломают себе нижнюю челюсть. Если натыкаются на что-то очень твердое… вроде коряги или камня. И тогда они погибают…

— От болевого шока или культурного?..

Тим толкает Стаха и не хочет улыбаться идиотской шутке.

— От голода…

— Природа не слишком жестока к твоим водорезам?..

— Только к ним?.. — не понимает Тим.

И Стах смолкает, почему-то вспомнив о Тимовых пингвинах — и потом о себе и Тиме, который буквально рушит весь мир, который Стах успел сформировать за всю свою недолгую жизнь.

VIII

Напетляв по Нижнему, Стах выводит Тима к одному из самых скромных фонтанов — первому из пары Менажерных. Тим обнаруживает, что бортик — ничего скамейка. Опускается, вытягивается, щурится на солнце и только после этого интересуется:

— А можно тут сидеть?..

Стах усмехается.

— Ну допустим…

— Хорошо, это — мой любимый.

Стах запрокидывает голову в усмешке: Тиму лишь бы посидеть. Но Стах тоже устал, и нога пульсирует. Он усаживается рядом. В спину стучится прохлада подающей воды.

Стах шепчет Тиму в ухо:

— Тиша, Менажерные — это две большие круглые лужи Нижнего. С гейзерами посередине.

Тим оборачивается на «гейзер» и кивает.

— Ничего…

Стах, улучив момент, когда людей совсем немного, достает полароид. Отходит, чтобы Тима сфотографировать. И просит:

— Только не позируй…

Тим сразу закрывается рукой. Потом руку роняет и смотрит на Стаха с полуулыбкой. Стах щелкает и крадется обратно, как вор, укравший момент. Тим смотрит, чего проявляется, и канючит:

— Я здесь надменный…

— Нет.

— Самодовольный?..

— От того, что ты придумаешь синоним, я с тобой не соглашусь.

Тим толкает Стаха, прижимается плечом.

Стах восстанавливает хрупкий мир одним вопросом:

— Не хочешь пить?

— Хочу.

Стах отдает Тиму снимок, в который тот всматривается со вздохом. А потом… Тим перестает грустить и тянет уголок губ. Стах замечает, вручив ему бутылку, и усмехается. Тим не надменный и не самодовольный там, на снимке. Он счастливый.

I

Что такое «камни»?.. Это берег за Марлинским валом. Стах заставляет Тима на вал подняться. Тима, у которого все болит. По лестнице. Тим, разумеется, не делится всем, что думает, но Стаху прилетает в спину все равно:

— Арис, ты такой жестокий…

— Что ты там мяукаешь?

Тим не мяукает, он шипит почти в отчаянии и на последнем дыхании:

— Да я умираю!..

— Не умирай, иди сюда.

Тим делает маленький шаг замученного человека. С вала открываются вид на сад Венеры, дворец Марли и Марлинский пруд. Над водой и густой зеленью кучерявятся за́мки облаков. Тим щурит глаза в поисках скамейки, а Стах тянет его куда-то в противоположную сторону, вниз, к Финскому заливу…

Вода простирается далеко вперед большим сверкающим полотном, и где-то там, за ней, в легкой дымке можно проследить тоненькие и крохотные очертания домов.

Смирившись со своей участью, Тим спускается за Стахом, ступая след в след.

— Это там Питер?..

— Лисий нос.

Тим, видимо, решает, что это какая-то шутка.

— Ну Арис…

Стах прыскает. Щурится на Тима.

— Что у тебя по географии?

— Пятерка…

— Больше нет.

Тим поджимает губы. А Стах считает, что получит, забыв, какой Тим пацифист, и отпрыгивает, чуть не подворачивая ногу.

— Да Арис!

— Да что?!

— Ну куда ты идешь?!

— Так на камни.

— На какие еще?.. — тут до Тима доходит, на какие. Он надламывает брови, начинает канючить: — Ты дурак?

— Да ты уже пошел…

— Да попробуй за тобой не пойди.

— Тиша, — умоляет Стах, — тебе семнадцать лет, давай ты будешь соответствовать.

— Когда я соответствую, — бубнит Тим, — ты впадаешь в панику.

— Не понял, — говорит Стах за секунду до того, как понимает. Тормозит, возмущается: — Да что ты размяукался?

Тим начинает жаловаться:

— Я устал, у меня все болит, мне жарко, слепит солнце…

Стах уставляется на Тима непроницаемо. Вопрос был риторический.

— Закончил?

Тим добавляет несчастно:

— Я хочу пить…

Стах перекидывает рюкзак вперед, достает Тиму воду и продолжает спускаться.

— Ну Арис…

— Найду способ выключить солнце — скажу.

— Ну что ты обиделся? Ну стой…

Стах не обиделся. Он останавливается, следит, как Тим спускается. Подает ему руку. Тим смотрит на нее со своей громкой тишиной, но все-таки хватается. С горем пополам они одолевают препятствия почти сообща.

Внизу, у самой воды, Стах присматривает подходящий большой камень, чтобы уместиться на нем с Тимом. Садится, вытягивает ногу и подставляет лицо ветру.

Тим опускается рядом и тяжело вздыхает. Какое-то время он жмется плечом, потом утоляет жажду и тянет Стаху открытую бутылку. Тот обхватывает горлышко губами и делает несколько больших глотков. Просит крышку жестом. Закрутив, убирает бутылку в рюкзак.

К этому моменту Тим немного приходит в себя и кладет руку на пульсирующее колено, гладит большим пальцем. Стах дергается.

— Больно?

— Тиш, ты… Давай не здесь.

— Нельзя тебя коснуться?

— Так — нельзя.

Тим сразу замыкается в себе. По нему видно, что обиделся. Но это необоснованно. Зачем на виду, когда в любой момент могут прийти бабушка с дедушкой? Тим же не совсем дурак. И Стах толкает его плечом, чтобы пришел в себя. Тим не реагирует. Тогда Стах толкает еще раз — и вглядывается в его лицо.

У Тима опять. Он устал и теперь сделался невыносимым.

— И чего тебя сбоит? Перегрузка системы?

Тим расстраивается.

— Может…

— Ну все, — примирительно говорит Стах, — уже отдыхаем.

Тим слабо кивает. Отходит, но как-то медленно и тяжело. Потом наклоняет голову, смотрит на Стаха сверху вниз. Зрачки от солнца у него сейчас узкие, как черные бусинки, а вокруг них — океан с металлическими прожилками. Тим подслеповато щурится и часто моргает. Стах смягчается и улыбается.

Тим тут же расстраивается, опять жмется — и почти раскаянно.

— Ну чего ты, котофей?

Тим грустит и шепчет:

— Прости…

Стах моментом все на свете Тиму прощает — за красивые глаза, разумеется.

— Можешь немного вредничать. Если очень хочется.

— Я просто устал…

— Я знаю.

— Но мне очень понравились птицы. И парк тоже, даже если помпезный…

— Хорошо.

— И я очень люблю тебя.

Тим…

Стах смотрит на него обезоруженно. И чмокнул бы Тима в лоб. Ну, вместо тысячи слов. В знак признательности и всякого такого. Только не здесь.

В общем, он говорит:

— Да.

Тим сминает губы, чтобы не заулыбаться.

— «Да, я тоже» или «Да, сойдет»?

— Да.

Тим толкает Стаха, и тот усмехается. Ловит. Тим сразу расслабляется в его руках и сползает куда-то вниз. Стах дразнит его, поплывшего, сверху:

— Да, да, да, да…

Тим вдруг жмурится и улыбается, как если бы собрался рассмеяться, и не вырывается — наоборот.

— Сташа, — зовет бабушка, — вот вы где… Отдыхаете?

Стах оборачивается, отпуская Тима, и тот почти сразу сникает, вздыхает, садится, как порядочный человек, подтягивает коленки к себе и укладывает на них подбородок.

Бабушка с дедушкой размещаются неподалеку, чтобы тоже немного отдохнуть.

А Стах замечает, как поживает Тим (Тим поживает в печали), и толкает его плечом.

Шепчет:

— Ты — не слишком очевидно?

— Вот Арис, — бубнит, — представь, что ты был на седьмом небе, а потом тебя дернули за руку — и ты мало того, что рухнул, так еще и вспахал землю носом…

— Я понял, — усмехается Стах, — ты отлично держишься.

Тим ответственно кивает.

— Угу.

И Стах снова толкает его плечом за дурной характер. Обнаглел. Тим — обнаглел.

— Вот так тебя один раз погладишь, потом сразу начинаются кошачьи капризы.

Тим чуть поворачивает голову, не отрывая взгляда от воды, и, обнажив зубы, на Стаха шипит.

Стах отвечает:

— Язва.

— Я тебя поцарапаю.

— Я бы тебя покусал, но тебе же понравится…

— Да, — отвечает Тим, невинно опустив глаза, и ковыряет джинсу на коленке пальцем, — я потом попрошу еще…

Ужас. Кошмар.

II

А потом Тим замирает — и Стах остается в тишине, за которой Тима привел сюда. Это одно из немногих мест в парке, где мало людей; волна лениво толкается в берег — и до самого горизонта залив блестит мелкой рябью на солнце. А солнце печет спины, и периодически холодный ветер, забираясь под одежду, вызывает мелкие мурашки.

— Странно, когда такое ощущение в подобном месте… — говорит Тим.

— Что?..

— Ну… это вроде сопок.

— В плане?

— Ты забирался высоко на сопки?

Стах усмехается и говорит:

— Мать бы хватил удар.

— А… И — никогда?

— Ни разу.

Тим смотрит на него задумчиво.

— А мы ходили с папой… Забирались высоко, к озеру — и там лежали.

— Там же одни болота.

— Арис… — просит Тим.

— Что, не одни болота? Еще есть грязь и мох?

— Ягель, низенькие травы и цветы, черника. Болота тоже, в них на солнце такая вода, очень теплая. Мы немного ходили, все равно что по какому-нибудь облаку. Но это было не страшное болото, маленькое, между камней. Ну там такие камни… большие, как спины гигантских черепах, — Тим тянет уголок губ. — Они иногда как площадка в спортзале — и почти что ровные.

Стах увлекается и смотрит на Тима как-то странно. Хотя бы потому, что сначала хотел подначивать, но поймал его очарование — и сдержался. Но этого очарования у Стаха нет, нисколько.

— Для меня сопки — это вроде стен. Куда ни посмотри — везде они. Вокруг всего города. И нечем дышать.

— А для меня иначе… Я просто… Ты не забирался — может, поэтому?.. Когда мы поднимались… казалось, что эта сопка — никогда не кончается. И вроде ты все выше, и ветер все сильнее, но есть куда еще. А небо… ну оно уже совсем близко. Еще чуть-чуть — и дотянуться. И весь город снизу словно на ладони, знаешь?.. Оттуда видно порт и залив. О, — Тим улыбается. И шепчет, смущаясь: — Как-то у озера была такая забавная оптическая иллюзия… Оно же высоко, а залив — там, внизу, и очень далеко. Но если отойти и чуть-чуть повыше — над озером, с определенного угла кажется, словно они сливаются, крохотное озеро и огромный залив. Ну, знаешь… — Тим совсем смущается — и не может объяснить, что это за чувство — когда столь малое со столь многим становится одним целым, а между этим — километры.

Но Стах отвечает:

— Знаю.

Тим опускает голову.

— Мне нравится, — говорит Стах. — Когда ты разговорчивый.

Тим улыбается и закрывается рукой.

«И когда ты улыбаешься».

— Я показал бы тебе, — говорит Тим. — Там спокойно. Я про это ощущение… уединения.

Стах усмиряет улыбку.

«Я не хочу возвращаться, знаешь?»

— Помнишь, — добавляет Тим тише, — когда мы ехали в поезде, я… ну… я все смотрел в окно. И удивлялся. Не слишком они большие — эти деревья? Чем дальше от севера… Здесь даже небо выше, Арис…

— Легче дышать.

— Нет… Это тебе, а мне… ну… не страшно, просто…

— Это большой хороший мир.

— Арис… — Тим тянет уголок губ и поднимает взгляд. — Не обижайся, у меня… ну, мне было там не плохо. Вернее… Нет, конечно… — Тим вздыхает, прячется за ресницами, сжимается в клубок, ерошит себе волосы рукой. — У меня тоже бывало это чувство, словно я заперт и задыхаюсь. Но не дома. И не двадцать четыре на семь. Ты просто… Может, у тебя не было таких мест. Как эти камни здесь…

Стах соглашается. Мысленно. Уходит в себя.

Там ничего не было. Кроме гимназии, бассейна и квартиры, улиц, по которым Стаха таскала мать, и сопок, в которые он упирался взглядом, когда хотелось чистый горизонт — и вдох. Бесконечная морось, долгая зима, полярная ночь, когда кончается день — и свет, а от усталости хочется вздернуться.

— Двадцать восьмого… перед тем, как мы познакомились… Нет, вообще-то, я никогда не думал с собой покончить, ни разу. Не по-настоящему. Но я утром встал и понял: очередной день рождения. И я там. И это самый скотский день на свете. И меня заранее тошнит. И я ушел в ванную, а там на раковине снотворное. И вот знаешь… Никогда я не думал с собой покончить, но в этот момент — это правда был какой-то момент — мне хотелось наглотаться таблеток. Только бы сбежать оттуда.

Тим долго смотрит на него. С тоской. Потом касается носом его плеча. И пробует спросить еще раз:

— Не скажешь?.. Что случилось этим утром?

Стах обжигается о его вопрос — и вроде хочет сознаться, но не может.

— Я сказал ей про поселок.

Тим теряется. Не понимает:

— Она разве не знала?..

— Если бы знала — не пустила. Потому что началось… про блага цивилизации, домашний скот и крыс, про какие-то мифические болезни… Я уверен: в доме все коммуникации проведены. Сейчас бы еще дедушка с больной спиной воду таскал в какую-нибудь баню. У меня иногда ощущение, что мать живет в каком-то своем мире, где что ни событие, то катастрофа.

— А почему об этом говорил с ней ты?..

Стах цокает. Без охоты отвечает:

— Мне это было нужно. Сказал, что там не будет связи. Она, наверное, теперь пребывает в ужасе. А мне, Тиша, неделю хотя бы отдохнуть от ее этих истерик…

Тим слушает внимательно, трогает за рукав и говорит:

— Арис, мне правда очень жаль.

Стах усмехается.

— Самое смешное, она, главное, с вопросом: «Неужели не скучаешь?» Неужели. Мог бы — даже и не вспоминал бы…

Тим понимает. Он ничего не говорит. Но он рядом. Этого достаточно. Это все, что было нужно. Этим утром и вообще.

Тим сознается, как извиняется:

— Я скучаю… по папе.

И Стах только сейчас вспоминает — про него. Тим приехал и не отчитался. Что жив-здоров, что их встретили, кровать постелили, стол накрыли и держат в тепле.

— А твой папа не сходит с ума? Ты же вроде первый раз уехал…

— Не знаю… Может, сходит. Я схожу. Немного. Но не потому, что плохо… Просто…

Тим начинает крутить ремешок вокруг запястья. Стах расцепляет его руки и цокает. И, отпустив, усмехается с досадой, осознав, в чем смысл — держать Тима за руку. Сейчас, в дороге, всегда. Везде, где они не могут. Так он хотя бы не калечится…

— Позвонишь папе вечером, хочешь?

— А я не знаю, он дома или… ну…

— А номер знаешь?

Тим слабо кивает.

— Значит, дозвонишься. Не грусти.

Тим тянет уголок губ и поднимает на Стаха осторожный ласковый взгляд.

— Не обижайся на меня за утро…

— Я не обижаюсь, — говорит Стах в целом про себя. И спрашивает не Тима, а что-то, что мешало ему вспомнить, что, вообще-то, он не обижается: — Ты-то здесь при чем?

— Ну… я вроде как теперь при всем.

Стах усмехается. И спрашивает, почему-то вспомнив Тимово: «Ты же знаешь?.. Я не отказываюсь… ну… дружить… Если хочешь. Если тебе нужен друг…»

— Ты все еще мой лучший друг?

Тим всматривается в него, словно пытается понять, к чему он. И говорит:

— Я стараюсь.

Стах кивает. Он тоже. И он говорит:

— Хорошо.

III

Тиму хватает паузы, и он приходит в себя, перестает капризничать и плакаться, что все болит и солнце. Стах делает еще одну заметку. И теперь всем составом они потихоньку выбираются из Нижнего, чтобы пойти в Александрию.

Бабушка спрашивает Тима:

— Как вам парк?

— Ничего… — и в «ничего» Тим умещает осторожную улыбку и оглядывается на Стаха.

Тот подмигивает. Тим отчего-то очень смущается. Стах не привык, что смущается Тим, и теперь смущается сам.

— А вольеры?

— Тоже… — Тим честно пытается — поддерживать разговор, но у него не то чтобы получается. Тогда он добавляет: — Мы еще пытались кормить птиц на пруду. Они там совсем не пугливые.

— Тим даже лебедя потрогал.

Тим почему-то стесняется этого факта.

— Ну… немного…

Бабушка улыбается и спрашивает:

— А как вам фонтаны?

— Я один выбрал в любимые… Правда, Арис назвал его лужей…

— С гейзером, — уточняет Стах.

— Сташа…

— Тим вообще сказал, что «Солнце» детское.

— Ну такое… — отбивается Тим пространно.

Стах толкает Тима плечом. А потом совершает месть:

— Я сказал Тиму, что вольеры остались целыми после войны.

— Остались, — говорит дедушка — и сразу находит рассказать, что не осталось.

Стах перепоручает ему Тима. В назидание Тиму. Чтобы не вредничал. И отстает вместе с бабушкой. Но… Тим потихоньку вовлекается в рассказ, а Стах остается с бабушкой, еще не подозревая, чем обернется.

— А сколько ему, ты сказал?

— Семнадцать.

— Не очень вроде и похоже, да?..

Стах смотрит вслед Тиму, пытаясь понять, на что похожа одна из его сторон. Отвечает так:

— Он бывает разным.

— Мне просто кажется все время, что он какой-то… хрупкий?

Стах задумывается всерьез.

— Иногда. Но в целом нет. Это больше внешнее…

Бабушка примеряет. А потом спрашивает с участием:

— Как ты, только наоборот?

— Не понял.

Бабушка вдруг улыбается — и взглядом больше, чем губами. И смотрит на Стаха ласково и как-то хитро. Или Стаху кажется, что хитро. Но, в общем, как будто он притворяется и на самом деле какой-нибудь слабак. А он не притворяется. Иначе как он выжил? Поэтому он цокает и протестует:

— Может, ты еще считаешь, как они, что я ногу себе сломал специально? Потому что испугался соревнований?

— Сташа, ради бога… Я же не об этом.

— А о чем?

Она вздыхает. И смотрит на него как-то встревоженно. Но не отвечает слишком долго.

— Знаешь, я, скорее, ожидал, что ты спросишь что-то вроде: «Как вы общаетесь такие разные? Тим вон хрупкий, а ты слон в посудной лавке».

— А ты слон в посудной лавке? Кажется, ходишь вокруг него чуть не на цыпочках…

Стах открывает рот — и так идет, с открытым ртом. Ни фига себе новости. От бабушки. Хрупкий и ходит на цыпочках. Отличная характеристика. Стах всегда о такой мечтал.

А она еще спрашивает:

— Это же хорошо?

— Ага. Кому? Тиму?

— Сташа, что ты злишься?..

— Так а что ты говоришь?

— Если бы тебе было плохо, ты бы своего Тима не привез и город ему не показывал… Я, наоборот, думаю, что хорошо. Потому что ты обычно тоже весь в себе — и никого не подпускаешь… А хрупкий — это не в плане, что слабый и ломкий. Я, может, слово какое-то неподходящее подобрала, что тебя оно задело?.. Я имела в виду, что… уязвимый, чувствительный? В положительном ключе.

Стах прячет руки в карманы джинсов и вздыхает на бабушку. Щеки у него пылают.

«Сташа, ты такой мальчик восприимчивый…»

И он говорит:

— Это не так.

Бабушка пожимает плечами и сдается сразу, словно не очень-то хотелось — Стахова согласия:

— Ладно…

В общем, она так сдается, что он в курсе: она не перестала считать себя правой. А хуже всего — она не перестала быть правой.

Не выдержав, Стах цокает и ускоряет шаг. Уж лучше он послушает в десятый раз о восстановлении Петергофа.

IV

В отличие от французского Нижнего парка с его прямыми дорожками, прямоугольниками прудов и канала, Александрия со своим воздушным пейзажным стилем выглядит скромно, освобожденно — и даже не как английская леди, а как сонная девушка, снявшая корсет после бала.

И хотя у нее аккуратные дорожки, по которым иногда легко проезжают кареты, они плавно изгибаются, поднимаются и опускаются среди естественной красоты природы.

И пока чета Лофицких отправляется в сторону церквушки, застывшей на холме инородным телом — среди зелени и дорожек, Тим смотрит на эту церквушку расстроенно, с досадой говорит:

— А вот еще одна…

Дело в том, что еще до входа в парк он имел честь засмотреться на Дворцовые конюшни, замершие во времени со смиренно потухшими окнами. Они его впечатлили, как золото и рюши…

— Это здание не слишком странное? — шепнул Тим Стаху на ухо.

— Отчего?

— Ну оно как будто готика, но как будто понарошку…

— Сейчас мы спросим мнение эксперта, — решил Стах. — Деда? Почему это здание странное?

— Почему странное?

— Как готика, только не готика.

— Так потому что «псевдо». Тут стилей понамешано…

— А…

В общем, Стах думает: Тим не хочет идти в сторону церкви. Они и не к ней, а мимо, к пляжу. Бабушка с дедушкой все дальше, а Стах возвращается к Тиму.

— А что за Руинный мост?

— Ну, он на руинах дворца.

— Я хочу посмотреть.

— На обратном пути? — улыбается Стах. — Мы же на пикник собрались.

— А…

— Идем.

Тим послушно идет. Между делом косится в сторону церкви и говорит:

— Нет, Арис, слушай… все-таки она немножко слишком…

Стах усмехается:

— Церковь?

— Нет, «псевдоготика».

— Готика в целом не слишком?..

— Кажется… — соглашается Тим. — Она какая-то колючая…

Стах хохочет.

— Тиша…

Тим идет следом и канючит:

— Ну чего?..

— Ладно, что тебе тогда нравится?

— Ну… парк вроде ничего?.. Этот лучше, чем прошлый. Он английский, да?

— Да. Но я так-то спросил про архитектуру.

— А…

До Тима доходит, дальше — он зависает.

Стах помогает ему так:

— Мне нравится, как выглядит старый Гамбург. Или Амстердам. В общем, эти европейские домики, которые жмутся друг к другу боками, знаешь? А деда говорит, что самая красивая страна в мире — Швейцария. Но это, может, даже не в плане архитектуры, просто спокойно, много природы и виды потрясающие.

— Швейцарские горы?..

— И самые чистые озера…

Тим идет тихо какое-то время, а потом все-таки говорит:

— Ну… Мне, наверное, нравятся скандинавские дома. Только небольшие. Скандинавский стиль в целом… он простой, но уютный.

Стах теряется. Это так похоже на Тима. Это такой… север?..

— Норвегия, Финляндия?

— Угу…

Стах представляет Тима в просторном деревянном доме с большими окнами, за которыми — лес, представляет у камина на мягком пушистом ковре. Или с книгой в кресле и под пледом. И, представив, решает:

— Да, мне тоже нравится.

V

Дорожка уходит в крутой изгиб — у берега Финского залива. Тим замечает, как сидит на камнях пара в обнимку и смотрит на воду, переговариваясь между собой. Поэтому он вздыхает со своим немым «сейчас умру от зависти». Это настолько очевидно, что Стах прыскает.

— Тиша…

— Ну я тоже хочу…

У Стаха есть идея получше.

— Идем.

Тим даже ускоряет шаг за ним. Стах обгоняет дедушку с бабушкой, а потом сходит с дорожки — и на пляж. Снимает обувь.

Тим тянет уголок губ.

— Арис, что ты делаешь?

— Разувайся.

Тим, посомневавшись для вида, неторопливо и задумчиво развязывает шнурки, присев на корточки, как маленький ребенок. Снимает кеды, кладет в них носки. Распрямившись и удержав кеды за задники одной рукой, трогает ступней песок, нагретый солнцем.

— «Северная столица», «северная столица», тоже мне… — паясничает Стах. — Наслаждайся. Почти море.

Тим не очень-то наслаждается — он не доверяет обстановке и внимательно смотрит под ноги. Медленно идет за Стахом. Потом улыбается и поднимает на него взгляд. Говорит:

— Хочу на дикий одинокий пляж — и держать тебя за руку.

— Впишу в планы. Перед Новой Зеландией.

Тим тянет уголок губ и опускает голову. Он молчаливо плетется за Стахом, сосредоточенно делая шаги по песку. Потом уходит в свои мысли — и в себя.

Из себя зовет:

— Арис…

— М-м?

— Ты вроде отдаляешься?..

.

— В плане?

— От семьи…

Вот у Тима такие вопросы… неоконченные, когда Стах уже готов к претензиям, а не вот к этому… Стах не привыкает. Пульс не выравнивается.

— С чего ты взял?..

— С того, что ты «насочинял» о связи.

Стах замедляется и равняется с Тимом. Долго держит тишину, подбирая слова. А потом все-таки пытается сказать ему то, что должен:

— Она весь год истерила… что я отбиваюсь от рук. Из-за тебя. Я считал: это идиотизм. Я был хорошим сыном. А сегодня утром… — Стах затихает и вздыхает. — Ладно, слушай. Мне это было не надо. «Свободы» или чего-то там еще. Нет, в целом я хотел, конечно, но было не критично, знаешь?

Тим кивает — и пытается понять. Стах замечает и тоже кивает.

Произносит:

— Хорошо, — потому что нехорошо — и слова не даются. — Так вот. Было не критично, а потом стало критично. Особенно когда… ты знаешь.

— Когда понял?..

— Нет, еще до этого. У меня с пониманием своих чувств вообще проблемы. Есть «должен» и есть все остальное… Дело не в тебе. Просто иначе в этом доме… Бабушка сегодня, — Стах вдруг возмущается, — сказала, что я типа хрупкий. Много она знает о том, как мне живется там.

— Ну… — Тим задумывается — и Стах стихает в ожидании приговора. — Может. Я тебе об этом говорил, но по-другому…

«Ты тоже ранимый. Ранимее меня. И тем грустнее, чем больше я осознаю: я себе разрешаю, а ты себе — нет».

— Но это так глубоко в тебе, что просто… Знаешь, Арис, ты… — Тим смотрит на воду в поисках подсказки. Находит: — Вот когда на морскую черепаху нападают, она прячется в панцирь. И это ее большой щит, без которого она не проживет. Но, если вдруг тебя тронуть, живого тебя, без этого щита, окажется, что ты мягкий и перепуганный. Еще, — Тим улыбается, — иногда ты, скорее, дикобраз, чем черепаха…

— Кто бы говорил, — усмехается Стах уязвленно, — ежик Тиша.

— Ну, да… Но я не скрываю, что «хрупкий». А тебе приходится…

Тим вздыхает и добавляет:

— Я вроде это понимаю… Но иногда… бывают моменты, когда я вижу, какой ты на самом деле, а потом касаюсь тебя — и ты выставляешь щит и выпускаешь иголки. Я ранюсь — и думаю, что ошибся…

И если с бабушкой Стах возмущался, то Тиму он говорит:

— Не ошибся… Просто… это вроде защитной реакции.

— Я знаю… Может, я знал и до этого… Но было так больно и так обидно. И я ненавидел, что настолько… И мне кажется, что сейчас происходит то же самое. И я просто…

— Это причина, почему я «отдаляюсь». От нее.

Тим замолкает и поднимает взгляд на Стаха в ожидании. Тот сдается:

— Оно возвращается. Когда она звонит. Вообще возвращается все. Раньше мне было плевать. Ну звонит и звонит. Всего пару раз в день. Это не сутки с ней. Я мог ей что-нибудь рассказывать. Отвлеченно. Чем занимался и куда ходил. Теперь я не могу. Потому что ты — не отвлеченное. И это все кранты как давит. Потому что эти голоса — их голоса — не замолкают. И я сразу вспоминаю, что бракованный и худший сын, который мог у них родиться. В этой дерьмовой семье. Я их ненавижу, веришь?

— Арис…

— Если я вернусь, они меня там расстреляют. Она же поймет. Рано или поздно.

— Ты не бракованный…

— Да? — усмехается Стах. — Просто «вероятность пошутила»?.. Почему со мной?

Тим замолкает.

Стах говорит тише и отчаяннее что-то, что устал внушать самому себе:

— Я не гей.

Тим проходит метр в ужасной тишине, когда вокруг — люди, дурацкий парк, целый мир, а Стах идет как нагой.

— Тебе нравятся девушки?

Стах закрывает глаза и хочет отрезать все окружающее. Отсечь от себя. Никогда, они не нравились ему никогда. Но, может, еще бы понравились?..

— А парни? Не все. Но… вроде меня?..

Тим бьет Стаха своими словами наотмашь. И этот берег — напоминает море, этот берег напоминает сон о мальчишке. Который читал книгу. Которого Стах готов был умолять — о взгляде. У которого теперь лицо Тима. Хотя оно никогда не было таким же.

— Мне нравишься ты…

Тим тянет уголок губ и гнет брови несчастно. Но решает облегчить Стаху участь:

— Тогда, наверное, ты однолюб?..

Не облегчает. Стах не может разобраться, страшнее это или нет.

— Арис… — серьезнеет Тим. — Знаешь, мне всегда казалось, что ты из тех людей… которые посылают всех и все к чертовой матери… Они, конечно, твоя семья… Но, если ты всю жизнь будешь пытаться быть кем-то, кем ты не являешься, что это будет за жизнь?.. Ну и пусть… Пусть хоть ненавидят… Пусть хоть все… Уж лучше так.

Стах уставляется на Тима. И Тим… вид Тима расплывается, как если бы Стах лишился линз. Потому что он очень хочет разреветься.

— Я тебя не ненавижу.

Тим прыскает и толкается, и прижимается. И шепчет:

— Я тебя тоже.

И Стах все-таки плачет. И толкает Тима. И вдруг срывается с места.

— Арис, куда ты понесся?! С больной ногой… Да стой…

Но Тим бежит за ним.

Сначала по песку, потом по песчаной тропинке в высокой траве. Они вылетают на пятачок, скрытый от посторонних глаз.

— Арис, стой…

Тим касается, и Стах захватывает его в плен, и они падают, и чувство такое, что это падение — падение в пропасть.

Тим смотрит на Стаха перепуганно. А потом вытирает ему промокшие ресницы и целует в уголок губ. И награждает ласковым и грустным:

— Дурак…

Очень хочется Тима целовать. Больше всего. Убежать куда-нибудь, хоть на край света, и никогда не возвращаться. А Тим слезает и садится на песке. Смотрит на свои кеды, которые засыпало, и вздыхает.

Стах садится с ним рядом и прижимается плечом. Тим отвлекается от кедов, вздыхает, обнимает его и целует в висок. Прижавшись щекой к щеке, закрывает глаза и клянется:

— Ничего.

Стах утыкается в него носом. И ему кажется, что, вообще-то, — все.

I

Стаху лень даже пошевелиться. Его придавило солнечным теплом и еще усталостью, осевшей в нем сухим солевым остатком. Он лежит на покрывале и жмурится.

Периодически Тим оборачивается к нему, чтобы накормить еще одной канапешкой на шпажке.

А еще Стах вслушивается в неторопливый разговор. Иногда он касается Тима, чтобы убедиться в нем и чтобы Тим был убежден, что его не бросили. Разговор идет хорошо — и в Стахе почти не нуждается.

— А чего там за Руинный мост? Арис сказал: какой-то дворец строили…

— «Монкураж», — говорит дедушка.

— Это чего?

— С французского «Моя отвага».

— А почему не построили?..

— А Меньшиков попал под опалу Петра I. Так и не закончили. А мост воздвигли на память. Возле развалин.

Бабушка добавляет:

— Тут вообще такая длинная история. Позднее здесь Анна Иоановна устроила охотничий парк…

— Это да, — подхватывает дедушка, — «Ярдгартен». Она была любительницей пострелять. Говорят, в каждом окне у нее было по заряженному ружью. Бывало, проходит — и видит: птица летит. Тогда она брала ружье и прямо из окна подстреливала птицу.

Тим грустит:

— Что за место?.. Я только влюбился…

Стах, разумеется, вставляет свой очень ценный комментарий:

— Деда, влюби Тима обратно, что ты наделал?

Бабушка пытается исправить:

— Ну других животных она тоже отстреливала. Их специально завозили.

— А что это за «псевдоготика» здесь?..

— А-а, — тянет дедушка, — сейчас влюблю обратно. Как вы знаете, перед коронацией Николая I взбунтовались декабристы. Для его супруги это, конечно, стало шоком. Декабристы не скрывали, что хотят вырезать всю царскую семью. А у Александры Федоровны на тот момент уже было четыре ребенка…

— А… Александрия…

— Да, в честь нее. Так вот, царь построил супруге здесь летнюю дачу, «котич».

Стах прыскает.

— Тиша, это как для тебя.

Тим улыбчиво шепчет:

— Дурак, — и касается Стаха рукой, чтобы смягчить удар, касается, не повернувшись.

— В общем, это для семейного уединения, так сказать. А вокруг организовали парк. Для успокоения. И чтобы он напоминал Александре Федоровне родину. А она, как вы знаете, из Пруссии. И все должно было казаться прусским. И поэтому готическая капелла так выглядит.

— Вот вы говорите «как знаете», а я не знаю…

— А вы историю плохо учили?

— Ну как сказать…

Наверное, очень сложно. Потому что Тим замолкает.

Стах ловит себя на том, что, задумавшись, слишком долго водит костяшками по Тимовой спине. Роняет руку. Тим сразу оборачивается, находит Стаха на ощупь и, подержав на нем ладонь немного, отстает.

— Потерялся? — усмехается Стах.

Он пробует раскрыть глаза. Смотрит на белую Тимову шею, на тонкие контуры позвонков, у воротника. Представляет, как Тима со спины обнимает, уткнувшись носом ему в плечо. Тим, конечно, сразу плавится и мурчит хриплым голосом. Или, может, как в коридоре ночью…

Стах садится. Чтобы без «или» и нечаянно срывает разговор.

— Ты чего?..

Тим укладывает его обратно, почти убаюкивая одним касанием. Потом оборачивается, смотрит на Стаха. Тянет уголок губ.

Отвлекается на него и шепчет:

— Дай я тоже…

— Что «тоже»?

— Сфотографирую тебя.

— В рюкзаке.

Стах отдает Тиму рюкзак, и тот садится боком к дедушке с бабушкой, по-турецки. Сосредоточенно исследует пространство внутри. Находит шоколадку.

— Это чего?

— Это тебе.

— А…

Тим забирает, откладывает. Потом совсем поворачивается к Стаху и закрывает лицо за полароидом. Стах начинает корчить рожи и показывать ему язык.

— Ну Арис.

— Что?

Стах вопросительно изгибает бровь. Сначала одну. Потом другую. Потом обе. Тим останавливает их движение двумя пальцами. Стах послушно хмурится.

— Ну Арис…

Стах смеется.

— Все, замри.

Стах замирает, чуть поумерив широкую улыбку. И Тим щелкает. Потом ждет карточку.

Стах не ждет. Подумаешь.

Когда снимок чуть-чуть проявляется, Тим опять канючит:

— Да Арис, ты закрыл глаза…

Стах прыскает.

— Бывает.

Тим качает его рукой. Но Стах же лежит. Поэтому он не очень качается. Ловит Тимовы пальцы, чуть сжимает и просит лениво:

— Не буянь.

— Сташа, ты не устал? — спрашивает бабушка. — А то почти спишь…

Стах не знает. Устал или нет. Просто много мыслей, мало Тима. И он в последнее время хреново спит. А еще опять ревел. Он вздыхает — и не знает, как на это отвечать.

А Тим его сдает:

— У Ариса нога болит, но он не признается.

— А что с ногой? — сразу включается бабушка.

— Вот теперь я точно устал.

II

Забравшись на бетонную плиту, торец которой выглядывает из воды, Стах сначала наклоняется вперед, повернув набок голову, и ответственно вытряхивает из волос песок.

Тим наблюдает с берега. И сам отряхивается тоже. После их валяний.

Стах закатывает джинсы, а потом спускает ноги по очереди в воду, отмывая потемневшие от песка ступни. Спрашивает Тима:

— Не подашь кроссовки?

— Ты там наденешь?..

— Так если я спущусь, опять буду в песке. Еще и ноги сырые.

— Не упадешь? Я подержу.

Тим забирается к нему. Помогает удержать равновесие. Стах слабо морщится, когда приходится — на больной ноге.

— Арис, ну какие парки?..

— Тиша, не начинай.

— А вдруг ты сделаешь хуже?

— Уже не сделаю.

Стах заканчивает одеваться под тяжелое Тимово молчание. Внедряется в него со своими указами:

— Давай, твоя очередь. Ты кеды взял?

Тим потерянно оборачивается и спускается обратно на берег. Тоже закатывает джинсы. А потом возвращается — держаться за Стаха. Тот тоже держится. Взглядом за Тимовы оголенные щиколотки. Они чуть не светятся на солнце — настолько девственно белые.

Стах отворачивается. Проверяет бабушку с дедушкой, как они собираются. Потом сбивается и снова восстанавливает фокус. На Тимовых ногах.

Нет, так не пойдет.

Стах оборачивается назад, на воду. Усмехается. Придумывает про большой камень, который чуть дальше от берега:

— А давай тебя сфотографируем, как будто ты «Алель»?

Тим отвлекается от своего занятия, поднимает взгляд на Стаха, потом ищет причину. Находит. Тянет уголок губ.

— Арис, ты дурак?

— Не хочешь?

Тим не хочет. Ему надо изловчиться натянуть носки, а потом еще и кеды, балансируя на одной ноге и на плите.

Стах смиряется с собой. Ему неловко, но все-таки:

— Тиш?

— М-м?

— Можно дурацкий вопрос?

— Какой?

Стах зависает. Не совсем понимая, как спрашивать. Потом чуть наклоняется. Интересуется у Тима шепотом, словно хочет подловить:

— У тебя что, нет волос на ногах?..

Тим молчит. Справляется с последним кедом и, не завязывая шнурки — здесь, прячет их внутрь. Выпрямляется и говорит Стаху на ухо:

— У меня нигде нет. Ну… почти.

Стах загорается до самых ушей. Тим смотрит на него, сминая губы, чтобы не разулыбаться.

— Что ты смущаешься?

— Серьезно?..

— Ну-у… Не очень… Мне просто нравится тебя дразнить.

Стах, он, значит… Он теряет дар речи, да. А что еще ему остается?

Тим спрыгивает на берег. Садится на корточки, завязывает шнурки.

Стаху принципиально важно. Поэтому он спрашивает:

— Ты с самого начала пошутил надо мной, так?

— Насчет волос?

— Тиша…

— Нет. Не пошутил.

III

Тим успел завязать шнурки, опустить джинсы. Собрать вещи, выйти с пятачка. Но Стах, он все еще… он не понимает:

— Зачем?

Тим усиленно пытается не рассмеяться. Потому что:

— Ты все еще думаешь об этом?

Стах терпеть не может Тима. Честное слово. Когда он так себя ведет. Но терять уже нечего. И Стах уклончиво отвечает:

— Допустим.

— Ну-у… — Тим начинает задумчиво; сочинив ответ, не решается выдать и смотрит на Стаха очень хитро. А нет, решается: — Ты сильно обидишься, если я скажу «Ты поймешь, когда вырастешь»?

— Да я тебя сожру.

Тим прыскает.

— Дурак.

Но ответ уже слишком. И Стах не уверен, что хочет услышать от Тима — зачем. Ему теперь интересно — за что. Ему. Тим.

А Тим отвечает серьезно:

— Это не эстетично. Мне просто не нравится.

Стах грузится этим знанием, как чем-то, в чем Тим хочет его исправить. Стах Тима предупреждает заранее:

— Ни за что бы такого не сделал.

Тим сначала теряется, а потом даже осознает, к чему вот это заявление, и смущает Стаха окончательно:

— А… Ну… я не против. Если ты об этом.

Можно Стаху выйти? Откуда-нибудь из тела, откуда-нибудь из мира. Кто его тянул за язык?

Тим смотрит на него — и как-то лукаво, словно что-то пошлое хочет спросить. Потом говорит:

— Ладно, я не буду.

Стах очень рад. И хмуро выдает:

— Спасибо.

IV

Оставшуюся часть прогулки Стах может думать только о том, какой Тим… «эстетичный». Тим периодически его ловит, чтобы совсем не уходил в себя. Но потом решает не мешать.

Стах сначала ждал, что это выбесит. Как если бы Тим вел себя глупо. Или неправильно. Но он не чувствует раздражения. Ему странно, стыдно и даже занятно. Но больше всего…

Тим наблюдает, как Стах грузится, и мягко улыбается, опуская голову.

— Ты не слишком тяжело это переживаешь?

Стах не переживал бы. Если бы после такого не загорался. Если бы Тим был обычным парнем и не делал с собой ничего подобного. Но Тим не обычный. Никогда не был…

«А парни?.. Вроде меня?»

Стах прячет руки в карманы и вздыхает. Вроде Тима?.. Такие бывают?

С его «тонкими чертами», угольными волосами, невозможными глазами? С полуулыбками, с тихим хриплым голосом, от которого перемыкает? С его темпом и даже с его белыми щиколотками?

— Таких, как ты, больше нет. Ты знаешь?

Тим не понимает и усмиряет улыбку.

— Это плохо?

Стах не уверен. Но качает головой отрицательно. Это не плохо, наверное. Просто Стах обречен. Может, он однолюб. Может, кто-то еще. Теперь уже без разницы. Всякие Тимы вокруг толпами не ходят, на дороге не валяются, он уже не узнает…

Стах редко примерял на Тима стереотипы. И редко смотрел, как на себя или как на парня. Скорее, просто как на человека. Но даже как человек Тим для Стаха неземной. Так что Стах не бесится. Просто не может перестать об этом думать.

И Тим толкается плечом, потому что знает.

— Ну что ты?

Стах смотрит на него долго и пристально.

Отвечает про себя. «Я тебя тоже».

Тим снова толкается и прижимается. Прячется за рукой, потом проверяет, как смотрит Стах. И шепчет на его взгляд:

— Жжешься.

— И ты.

V

Тим жжется. В машине, когда рассматривает снимок Стаха и забирает остальные. Он складывает их вместе, словно карты, и собирается хранить.

— Нет, это мои. Что ты забрал?

Тим успевает увернуться, чтобы Стах не выкрал у него его изображения. И пялится в ответ как-то бесстрастно, с холодным вызовом из-под опущенных ресниц. И говорит:

— Забрал.

Стах ничего не может сделать. По крайней мере — он совершенно точно не в состоянии сопротивляться. И он теряется:

— Что ты вредничаешь?..

Тим не знает. Его глаза вдруг начинают блестеть смешинкой. Он отдает Стаху снимки с тихим:

— Просто…

И в этот раз, когда он смотрит из-под опущенных ресниц, взгляд у него совсем другой. Смущенный и смущающий.

«Он не хрупкий?»

Да бог разберет, какой Тим…

Гипнотический.

Стах клацает на него зубами, чтобы оправиться и жить дальше. Даже когда Тим, растаяв, жмется плечом и сползает вниз, касаясь коленки коленкой. Стах отталкивает эту коленку. Угловатую и белую под черной джинсой. И пытается смотреть на город, чтобы изгнать картинку, как Тим выставляет ее из-под одеяла. Потому что стояк — это последнее, чего желает Стах в машине бабушки с дедушкой.

— Не липни.

— Почему?

…

Стах вздыхает и съезжает вниз по сидению.

— Ты жжешься.

Тим шепчет:

— Это в каком смысле?

— Что у тебя за тон? — спрашивает Стах почти беспомощно.

Тим тянет уголок губ.

— Какой?..

— Такой…

— Жжется?..

— Тиша…

— Ну прости.

— Да ты не раскаиваешься.

— Нисколечко.

— Отлипни. Потерпи до дома. Отвали.

Тим, загрустив, отлипает.

Стах следит за ним. Обиделся или как. Трогает его пальцем, сначала одним, потом несколькими, как будто бы чуть царапая, чтобы проверить на сговорчивость.

Тим не понимает:

— Что ты теперь пристаешь?

— Ты обиделся?

— Я терплю.

И Стах просто: «Меня?»

Наверное, морда у него испуганная и смешная, потому что Тим вдруг улыбается и добавляет, что:

— До дома.

И Стах копирует его задумчивую:

— А.

Тим прыскает:

— Дурак.

Есть еще обиженная «а», но ее Стах не копирует, конечно.

VI

Прихожая вдруг кажется тесной, когда в ней толпа. Тим расшнуровывает кеды, но, не закончив, выгибается и страдает. Жалуется Стаху шепотом:

— Я в песке…

Стах не знает, что ему делать с этой информацией. И спрашивает:

— Где?

— Везде…

Это, конечно, Стаха веселит. Чуть больше, чем стыдит.

Тим снимает кеды и морщится, и делится несчастно:

— Еще и ноги воняют. Еще и хуже, чем обычно… Какой-то тиной…

— Тиша…

— Фу.

Стах хохочет в голос.

Тим это быстро прекращает:

— У тебя тоже.

Стах соглашается:

— Ладно.

Но Тиму:

— Неладно.

И Стах вздыхает:

— Жаль…

Бабушка с дедушкой решают мирно поржать в другом месте.

Стах предлагает Тиму:

— В душ?

Тим поднимает взгляд. Какой-то вопросительный. Стах идет в ванную, и Тим почти не понимает, и почти увязывается за ним, как вдруг его останавливает бабушка.

— Тимофей.

Стах оборачивается и следит, что происходит.

Бабушка дает Тиму мазь. Для Стаха. Тим говорит:

— Спасибо.

Стах не понимает:

— Вы сговорились там? Против меня?

Тим сразу гнет брови, не соглашаясь. А бабушка отвечает:

— Сговорились. Ты же сам не следишь, Сташа.

Тим теряет выражение. Без выражения он провожает ее взглядом и не понимает, почему его подставили.

Стах пытается ему сказать:

— Меня тоже никто не спрашивает.

Но Тим смотрит на него сочувственно, скользит к нему кошкой и ловит его с тихим:

— Нет.

И, обернувшись на чуть-чуть, чтобы проверить, что одни, целует в уголок губ. И обещает:

— Я сейчас приду.

— Настроить тебе воду?

Тим кивает и целует еще раз.

Почему-то мало. Может, Тим обычно продолжает. Может, без Тима просто целый день… Стах не знает, почему так скребет — внутри, с чего бы вдруг, но Тима хочется всего затискать.

Стах пытается его удержать, когда он уходит. И Тим тормозит.

— Чего?

А Стах… он трусит. Тима целовать. Ведь Тим еще продолжит. Поэтому Стах тоже его наскоро чмокает в губы. И прогоняет:

— Иди.

Тим не идет. Ловит за рукав рубашки, гладит большим пальцем. Потом проводит рукой по его волосам. И говорит:

— Я тебя тоже.

Тим — ужасный человек.

Но Стаху это нравится. И когда Тим уходит, Стах прислоняется к косяку виском и расплывается в улыбке, как дурак. Пока до него не доходит… Что он, зараза, дурак — и поплыл.

Кранты.

Стах хлопает дверью.

Как будто бунтует.

Но, настроив Тиму воду, он кидает носки в стирку и моет ноги, чтобы Тим не возникал. Такая вот херня.

I

Тим следит за Стахом, но Стах за Тимом тоже. И когда Стах остается один, это он сначала там… про Тима в ванной думает и прочее, но потом-то он, конечно, вспоминает, что, вообще-то, на повестке вечера — телефонный разговор. Стах хороший человек. Бывает. Иногда. Просто Тим его портит… своим этим тоном подозрительным и взглядом из-под опущенных ресниц.

Стах переодевается в домашние вещи, таскается бесхозный по квартире, раза три берет в руки трубку, но потом кладет обратно. Бабушка, конечно, замечает.

— Сташа, ты не слишком суетишься? Вроде устал… Намазал ногу?

— Надо, чтобы Тим папе позвонил.

— Он не звонил?

Стах перестает крутить телефон в руках, отставляет в сторону и прислоняется к кухонной тумбе.

— Не странно? — спрашивает он.

— Странно… А он в хороших отношениях с отцом?

— Да. Вроде того…

«А папа?»

«А ты много говоришь родителям?»

«Я вообще стараюсь с ними лишний раз не общаться».

«Ну вот…»

— Ладно, — решает Стах и выходит из зала, чтобы не думать о Тиме слишком громко в присутствии бабушки.

Тим никогда не уезжал, мог постесняться, а Стах тут же затаскал его по Питеру и всякое такое… но это странно. В любом случае. Неужели папа Тиму не сказал: «Позвони, когда приедешь»? Да ладно папа… Маришка — неужели нет? Удивительно, что она еще из-под земли сама не извлекла их номер — чтобы спросить: «Ну как ты, котик? Арис тебя не обижает, Тимми?»

Стах усмехается, а потом сникает.

Это его пугает. Насколько Тим — в себе. Насколько он один, независимо от людей вокруг. Может, они не виноваты… Но Стах бы Тиму не позволил. Быть настолько далеко. Или так он утешается.

Стах думает об этом, когда Тим прокрадывается в комнату, забирается на кровать и падает на живот без сил. Стах прыскает — и придуривается, что падает на Тима.

Тим бубнит:

— Ну что ты придавил меня?..

— Так а что ты свалился? Пошли звонить?

— М-м…

Стах отлипает от Тима, ложится набок, подпирает голову рукой.

— Ты не хочешь?

— Нет, просто… — Тим вздыхает, потому что у него опять все сложно, и переворачивается на спину. Какое-то время он разглядывает самолеты над собой задумчиво, а затем произносит тише: — Будет… будет нелегко…

— Почему?

Тим ничего не объясняет и закрывает глаза.

II

Так уж вышло, что Стах, не подозревая, задает порядки в доме. Поэтому Тим замирает с трубкой в коридоре и опускается на пол. Дедушка, когда проходит мимо и видит это безобразие, усмехается.

— Что вы здесь разлеглись коврами? У вас есть целая комната.

Стах не понимает:

— Тебе жалко?

— Есть вот «гости дорогие», а вы будете «половые».

— Зато непривередливые. Плохо, что ли?

Дедушка уходит, а Тим закрывается рукой и шепчет:

— Это так двусмысленно звучит…

— Что?.. — не понимает Стах.

— Да «гости половые»…

— Тиша…

— А.

— Что у тебя за «а»?

— Забыл, что ты ранимый.

Стах смотрит в синие бесстыжие глаза. Они немного отвечают тем же, а потом Тим опускает голову и вспоминает, к чему он здесь сидит. Он держит перед собой трубку какое-то время, словно не решается звонить. Помедлив, вздыхает и набирает номер.

Стах сидит рядом и слушает вместе с ним гудки. Но Тимова квартира, как тогда, так и сейчас, хранит безмолвие. Пока наконец Тим не сбрасывает.

— Его нет дома?

Тим пожимает плечами. От его «нравится тебя дразнить» не остается ни следа.

Стах предлагает:

— Набери второй.

— Есть смысл?..

— Смысл есть всегда.

Тим не соглашается. Пялится на телефон, как на врага. Но потом сдается и звонит еще.

Стах слышит звонкий девичий голос:

— Да?

Тим теряется — до паузы. Его голос становится глуше, чем обычно:

— Кристин, папа у вас?

Секунда тишины. Короткие гудки. Тим отнимает трубку от уха и не поднимает глаз.

— Что это значит? Его нет?

Тим пожимает плечами.

Он держится. Он — ничего. Он отдает Стаху телефон и пытается встать. Но Стах усаживает его обратно. Вжимает кнопку автодозвона.

Не отвечают. Он звонит еще.

Отзывается уже не девичий, а женский голос:

— Кто?

Стах спрашивает у Тима кивком, что говорить: он же не от себя звонит. Тим осторожно тянет пальцы, забирает трубку, обхватывает двумя руками.

— Теть Оль, а папа у вас?

— Тиша, ты в Питере? Он за тебя переживает. Я позову сейчас.

Все погружается в зудящую тишину. Стах пробует улыбнуться. И говорит:

— А ты хотел бросить на полпути.

Тим опускает ресницы, но напряжение не спадает. Вдобавок ко всему он убирает телефон — в другую сторону, от Стаха. И уже слышно куда тише:

— Ну привет, ребенок, дозвонился? Я уж думал: ты так развлекаешься, что некогда.

Тим молчит.

— Как ты доехал?

— Ничего…

— У тебя все хорошо?

— А у тебя?

На том конце провода поселяется молчание. Потом хрипит смешок.

— Ничего. Лучше скажи, как ты доехал? Не обижают?

— Нет… Нет, наоборот.

— Как Питер?

— Ничего…

— Один из самых красивых городов России.

— Может…

— Не понравился?

— Понравился. Просто…

Стах чувствует, что Тиму сложно. Кусает за плечо. Потом заглаживает вину и кладет на это плечо подбородок прирученно. Тим приходит в себя — и выходит из диалога. Стах спрашивает на всякий случай шепотом:

— Посидеть с тобой?

Тим теряется, а потом отрицательно качает головой.

Ладно. С этим можно жить.

Стах поднимается.

— Не обижайся…

Это колет, но не обижает. Стах же все-таки не дурак. Он понимает, что некоторые разговоры нужно переживать в одиночку. У него обычно такой возможности нет. А Тиму он хочет всех возможностей мира, так что…

III

Тим остается в сумерках просторного светлого коридора, среди закрытых дверей.

Папа пытается шутить:

— Тебя там контролируют?

— Нет, мне… Арис помог мне дозвониться.

— А.

Папа прекрасно знает, в чем дело. Но Кристина — чужая дочь. И он не может повлиять на нее, она не слушается даже матери. Тим не из тех, кто будет предъявлять ему. Но все равно повисает в воздухе это чувство — вины.

До того, как произносится:

— Я ждал, что позвонишь, когда приедешь. Дома.

Тим расстраивается.

— Дома?..

— Марине тоже не звонил? Она тебя просила.

— Когда?..

— Когда ты уезжал. Сказала: «Как приедешь — обязательно».

— А… Я был не в себе.

И вот только теперь до Тима, кажется, медленно, но верно начинает доходить, что его ждали, волновались. Извиниться он не успевает.

— Ты до Аристарха своего добрался в поезде?

— Да… Там были такие… ну, где вагоны сцепляются… Ужасно грохотало…

— Пережил?

— Угу.

— Ну вот. Теперь совсем самостоятельный.

Тим не соглашается и затихает. Он часто заполняет свою тишину близостью, а теперь — нечем. И он прижимается к стене, и прижимает к себе трубку, чтобы за что-нибудь держаться.

— Ты когда возвращаешься? Что-нибудь решили?

— Арис сказал, что вроде… мы на лето.

— Это ничего? Он говорил с родными?

— Это неудобно… Они даже не знали… А теперь какой-то я — на лето.

— В смысле — не знали?

Тим молчит.

— Он не сказал им?

— Пап… ты не ругайся только… Он не мог, ну из-за мамы… Не из-за бабушки с дедушкой. Они хорошие. Антонина Петровна заботится…

— Ну не гнать же вас в шею.

— Пап…

— Отлично вы поехали. Без билета. На все лето. К людям, которые не ждали.

— Не злись…

— Не злюсь, — пытается: слышно по голосу. — А что потом? Ты один обратно?

Тим закрывает глаза пальцами — и замолкает, и сползает вниз. И может, это самое больное, на что мог папа надавить. Но Тим говорит спокойно, ровно:

— Арису не нужно возвращаться.

— А что насчет тебя?

Тим криво, горько усмехается.

— Зачем ты спрашиваешь о таком?

И папа надломленно улыбается голосом, и тоже лишь потому, что защищается от удара:

— Тиша, я ведь твой отец. И не спросить?

— Я знаю, что ты скажешь.

— Да?

— Да.

— И что же я скажу?

— «Я не потяну ваш Питер». И я могу ответить… что-то вроде: «Мне не надо и я сам». Но я не настолько самоуверенный…

Папа стихает. Тим слышит, что он курит, и ковыряет ткань на острой коленке, чтобы тоже чем-то успокоить расшатанные нервы. Папа выдыхает долго, тяжело. Тим может представить, как после этого он тушит сигарету, сгибая фильтр.

— Может, я поговорю с ними?

— О чем?..

— О вашем приезде. На лето. А то вы так сорвались…

Тим запускает белые пальцы в короткие угольные волосы. Пытается что-то починить, что сегодня утром склеилось, и отрешенно говорит:

— Мы были в парке…

Но папа возвращает его обратно, в это — болезненное, нарывающее, насущное, сегодняшнее:

— Тебе, наверное, нужны деньги. На продукты… на «парки»… Если ты до конца лета.

— Пап, я прошу тебя…

— Мне жаль. Мне жаль, что у тебя такая первая любовь. Но я могу решить только с твоей поездкой в это лето. И решить, наверное, что-то надо?

Тим закрывает глаза, словно ему влепили пощечину. Вытирает щеку. И молчит. Смотрит на арку больным слезящимся взглядом.

— Тиша, ну что ты предлагаешь мне? Ты ведь и десятый не окончил. Где ты будешь жить? Куда пойдешь учиться? На кого? Даже если ты сумеешь поступить там на бюджет, ты же знаешь за себя…

Знает. И о том, что не может продержаться полную неделю. И о том, что треть предметов посещает в лучшем случае раз в месяц. Не будет у него стипендии. И вуз ему не светит в ближайшие два года.

Тим отключает чувство. Встает с места. И вдруг замирает в коридоре, трогая стену пальцами. Он не понимает:

— Зачем ты поднял эту тему?

— Я не…

— Иногда… лучше бы ты молчал.

Папа отбивается усмешкой.

— Ты думаешь, что я не понимаю?

Может, Тим в этом уверен. Потому что говорит:

— Я дам трубку Антонине Петровне.

— Они знают?

Тим размыкает губы, словно хочет объяснить, а потом закрывает глаза и прижимается к стене плечом.

— Если ты скажешь, у нас не будет даже лета.

— Я не планировал, просто… Что же у вас так трудно все?..

Повисает немая безжизненная пауза. Тим сглатывает ком — и пытается утереть нос. Он очень старается, чтобы не просачивался звук его бессилия, но папа слышит все равно.

— Ну что ты режешь меня без ножа?.. Не плачь. Закончите с учебой — все получится.

Тим криво усмехается. И заходится всхлипами — на вранье. Зажимает себе нос рукой и зажмуривается.

— Тиша…

Тим больше не может произнести ни слова.

— Что же с тобой так тяжело?..

IV

Стах уже намотал кругов тридцать по комнате и успел посидеть на каждой горизонтальной поверхности, собраться в ванную и даже решил уже мазать ногу… но что-то не срослось. В общем, он выходит Тима проверять.

Тима на месте нет. Стах изгибает бровь вопросом.

— Не понял.

Он наугад проходит в зал, откуда доносится голос бабушки. Она сидит с телефоном. Тим сидит рядом — провинившийся и зареванный.

Ничего хорошего картина маслом Стаху не вещает. Он замедляет шаг.

Наедине Тима оставил, да?..

Бабушка просит кивком — занять место в первых рядах.

Ну что поделаешь? Стах приземляется, конечно. С чувством, что сейчас все разлетится вдребезги. Смотрит на Тима и спрашивает взглядом. Но Тим не поднимает глаз.

Замечательно-то как…

— Не переживайте, — говорит бабушка в трубку. — Всякое бывает.

Она еще немного говорит, потом оповещает, что Тиму трубку отдает, — и отдает. Со словами:

— Не плачьте. Было бы из-за чего…

Она вздыхает. Помедлив, проводит рукой по Тимовой поникшей голове. Встает из-за стола.

Стах сначала ждет Тима, который весь, кажется, сжимается до телефона, а потом, не выдержав, встает за бабушкой. Задает немой вопрос хотя бы ей. Может, она ответит.

Она отвечает:

— Сташа, ты вот так мальчика привез… Ни мы не в курсе, ни отец… Он переволновался, что нам в тягость. Я говорю: нисколько, а то, что неожиданно, — мы с этим разобрались…

Стах оборачивается на Тима и чувствует себя последним дураком, которого ненавидит Тимов отец. Стаху, вообще-то, все равно, что там думают посторонние, но это — Тимов отец.

Зачем Тим сказал ему?..

— Вы не слишком остро реагируете?.. Я сейчас подумаю, что там что-то страшное у него дома…

— Нет, не страшное. Лучше, чем у меня.

— Тогда почему он весь в слезах, а ты — на нервах?

Стах не знает. Хочет сказать: «Это же Тим…» — но ничего не говорит.

Он садится рядом с Тимом, который угукает в трубку. Потом слышатся гудки, и Тим осторожно кладет ее на стол.

— Налить вам еще воды?

Тим качает головой отрицательно.

— Извините…

— За что?

«Ты не хочешь?»

«Нет, просто… будет нелегко…»

Тим пытается уйти — и ничего больше не замечает. Стах смотрит на бабушку, как единственный накосячивший. Но она не успевает ничего ему сказать, потому что он не хочет слушать, потому что он срывается за Тимом.

I

Дверь в комнату преграждает Тиму путь, и Стах следит, как он, не сумев открыть, сдается. У Тима ничего не получается. Стах делает шаг, плавно опускает ручку — и открывает. Тим отступает — и к нему. Беспомощно и раскаянно. Стах обхватывает Тима рукой, уткнувшись носом ему в плечо, и говорит:

— Все хорошо.

Это бывает. Когда после звонков домой сам не свой. Может, злится только Стах, а Тим — расстраивается до слез. В конце концов, разве не печаль — сторона его медали, когда у Стаха гнев?

Но в целом… у них еще все хорошо. Потому что Стах удержал Тима. Все хорошо, пока медленно встает на свои места. Все хорошо, пока Тим рядом и не вырывается, пока его холодные пальцы ложатся на горячую руку и разрешают ей обнимать.

Стах шепчет Тиму:

— Давай, заходи.

Чтобы никто не застал.

Тим заходит. Потерянно мнется один — и ловится обратно, едва Стах запирает и находит его на ощупь раньше, чем взглядом.

Но затем… затем Стах видит Тимовы глаза, залитые влажной дрожащей пленкой. Она натягивается — и рвется, и катится большой каплей по щеке.

Тим хрипнет и шепчет, пропадая, словно между ними — нестабильная сеть:

— Можешь мне пообещать кое-что?

И Стах не может. Потому что Тим попросит что-нибудь жуткое — такой у него тон. И все, что встало на свои места пару секунд назад, летит, как будто кто-то вздумал взять коробку их комнаты — и наклонил.

Тим шепчет:

— Я не хочу отпускать тебя. Я не хочу…

Стах цепляется за Тима, потому что становится страшно.

— Не отпускай.

— Мы просто… просто постараемся, хорошо?..

— А мы что делаем?

— Пообещай, что ты меня не разлюбишь.

Стах усмехается.

— Могу поклясться на крови. Давай порежем ладони?

Тиму не смешно, и Стах вздыхает. И еще сильней — когда холодные пальцы царапают воротник футболки, ключицы.

— Даже если появится кто-нибудь лучше…

— Это вряд ли.

— Нет, Арис, если появится.

Стаха веселит, потому что:

— Не появится. Лучше только Иисус, я тебе говорил.

Тим вдруг теряется. Стах готовится к «дураку», когда надо к пощечине. Потому что Тим добавляет:

— А если девушка?.. И ты поймешь, что не гей? И она будет… скучная-послушная, как тебе нравится…

Стах серьезнеет.

Он опускает голову. Сжимает ткань на Тимовом боку.

Что он спросил?.. Чтобы Стах осознал что?..

— Ты же знаешь?.. что уже не важно…

— И если мы не будем видеться год или два.

–

?

— Не понял.

Стах поднимает на Тима взгляд.

— Нет… Я… Если не выйдет…

— Что — не выйдет?

— У нас — не выйдет…

— Кто тебе это сказал? Отец? Тиша, я же «не пойму» его. Еще нечаянно сломаю нос. Ты после такого, разумеется, обидишься. Придется таскать тебе цветы до конца жизни: буду как Маяковский с Лилей. Но если ты себе найдешь кого-то — я его убью. Стихи читать не буду. Сразу стрелять. В упор. И даже не в себя.

Тим всхлипывает — это вместо неудавшейся усмешки. Закрывается рукой.

— О чем вы говорили?..

Тим молчит. Поднимает свои влажные глаза. И притяжение у них страшнее, чем у коллапсара, а Стах — у горизонта событий, сейчас — затянет. Но их скрывают черные ресницы — и ничего не происходит.

— Он спросил… насчет нас… насчет учебы, насчет денег. Арис… я же… я же не смогу остаться.

Злость оседает, и остается ощущение, что…

— Тебе же понравился Петергоф?..

Тим улыбается — грустно.

— У дедушки там старая квартира. Никто в ней не живет. Она, конечно, без ремонта… Но, может, ты захочешь. Если тебе в пригороде тише… Не так «много». Если некомфортно здесь.

Тим молчит.

— Это «не в тягость». Мне не жалко с тобой поделиться. Нам не жалко.

— Ты и за них теперь решаешь тоже?..

— Они помогут.

Тим сглатывает, словно у него болит горло, и шмыгает носом. Он говорит:

— Я могу… могу приезжать к тебе, да? На все каникулы… Летом, и весной тоже, и осенью, и зимой. Мы будем видеться. Ты просто… пообещай, что не разлюбишь меня?

— Тиш…

— Пообещай мне.

У Стаха чувство, что вокруг — вакуум, и в полной тишине Тим пытается зажечь спичку, оглушительно царапая ей коробок. И вот-вот внутрь проникнет кислород, наполненный газом.

И заполнит вакуумный пузырь планов, и у Тима выйдет — высечь искру.

— Будешь писать мне… и звонить. Я никуда от тебя не денусь. Закончу школу — и поступлю в какой-нибудь вуз, хорошо?.. И я буду приезжать. Чтобы влюбляться в твой Питер. Это не навсегда…

— Это два года.

Тим отворачивается.

А Стах знает уже сейчас, чувствует уже сейчас: в конце лета Тим прирастет к нему. Придется отдирать. Вместе с куском души, в которую Стах, черт возьми, не верит. Придется приводить на вокзал — и прощаться. На много недель. Каждый гребаный раз.

Тим пытается убедить то ли себя, то ли Стаха:

— Ничего.

Целует его в лоб, впуская кислород.

И отстраняется, высекая искру.

Падает спичка.

Стах закрывает глаза и глохнет еще до ударной волны.

II

Стах стоит в душе, а ему кажется, что все внутри него сгорело. Ему хочется сопротивляться, кричать на Тима, что тот ни черта не понимает, что они все наладят, вместе.

Между прочим, Коля учился в гимназии и работал, ничего с ним не сталось. Так бывает. Что приходится отлипать от родителей и жить самостоятельно. Но Стах с Тимом не останутся одни. Будут бабушка с дедушкой. Тим привыкнет, встроится в семью. Это не страшно. Даже если его не пускает отец. Как будто Стаха пускают…

Тиму осенью восемнадцать.

Стаху почти шестнадцать. Они уже взрослые.

Учеба?.. Да, может, у Стаха не будут все пятерки. У Тима тоже. У Тима всех и не было. Ну и что?

Стах собирается прийти с этим к Тиму, чтобы он перестал выдумывать и плакать. Раз плачет, значит, тоже плохо, значит, не прошло. Еще с той ночи… Стах не уладил, а теперь оно опять нарывает. А день должен был кончиться так хорошо… Ну разве мало они ревут? Сколько можно?

III

Стах приходит к Тиму притихший и без сил. А Тим сидит на кровати и ждет. Молчаливо крутит тюбик с мазью. Стах садится, как валится. Ну конечно. Они будут делать вид, что все в порядке. Вот Стах намажет дурацкую ногу, а завтра поведет Тима в дурацкий парк, а потом они поедут в дурацкий поселок. И в середине дурацкого месяца Стах, как планировал, будет готовиться в дурацкий лицей, а Тим — обратно. И вдруг Стах осознает… что делать вид не получается.

Что Тим в поезде, музее и всегда — держал это в себе. С тех пор, как Стах сказал ему, что не вернется.

Это не кранты.

Такое не зацензурить.

Стах сидит перед Тимом молча. Выпускает из фокуса паршивую мазь. Вспоминает себя — лежащим на синем полу, когда пялился в потолок. И думал только о том, что все потеряло вкус и цвет. Нет, может, конечно, дело было в том, что он простыл… Даже наверняка. Но все равно…

И Стах вместо всяких аргументов, логических доводов, своего «я так сказал» выдает смешное и отчаянное:

— Не уезжай.

— Арис…

— Кто же будет целовать меня и строить?..

Тим расстраивается и грустно тянет уголок губ:

— А ты этого хочешь?.. чтобы кто-то целовал и строил?..

Целый день. Он целый день хотел.

— Я ждал. С утра…

— Чтобы кто-то строил?..

— Строил ты меня и так. Но я не жалуюсь.

— Не целовал?

Стах надсадно усмехается и выдает с наигранной шуткой, когда желание — разреветься:

— Кнут без пряника…

— Дурак.

— Еще и обзываешься.

— Ты ведь знаешь, в каком смысле…

Стах знает. Что Тима задело и что Стах…

— Шут. Я шут. Твой личный… Будешь за принца.

Тим не соглашается и шепчет:

— Нет, Арис. Оглянись… На принца больше тянешь ты… — и кажется, что улыбается, но Стах не может поднять на него глаз. — К тому же… ты не терпишь возражений… и отказов.

Не терпит. Так почему же позволяет Тиму — принимать решения?..

Тим протягивает мазь. Стаху хочется вырвать ее из хрупких пальцев и зашвырнуть куда подальше. Но он берет. Крутит крышку, выдавливает холод, растирает холод по колену.

Рутина, от которой тошнит. Рядом с Тимом, от которого болит.

Желание одно — все еще — швырнуть тюбик и прекратить этот спектакль. Но Стах закручивает крышку, отдает Тиму мазь. И Тим удерживает его за пальцы — самыми кончиками, легонько. И спрашивает осторожно, с мягкой полуулыбкой:

— Поцеловать тебя, ваше высочество?

.

.

Стах удерживает его руку — и замирает, и закрывает глаза.

Он сегодня понял, как скучает Тим, будучи рядом. А Тим сегодня вздумал уезжать от него на два года.

На два года. В которых будет всего восемь встреч. И от встречи до встречи Стаху придется терпеть внутренний сквозняк.

Стах свихнется. Провалится в кошмары и болезнь. Будет ныть о тоске все тысячи записок в год. И бесконечно, часами пялиться в потолок. Травиться физикой и…

Мягкие Тимовы губы обрывают боль на полуслове. Обхватывают осторожно и медленно отпускают. Стах тянется к ним еще, хватает Тима за тонкую шею.

«А если девушка?.. И ты поймешь, что не гей? И она будет… скучная-послушная, как тебе нравится…»

Не будет. Она не будет, как он.

«Таких, как ты, больше нет. Ты знаешь?»

«Это плохо?»

Стах целует Тима. Который саднит внутри. Торопливо, воровато, умоляюще. А Тим… ну а что Тим?.. Если не отвечает тем же — это вообще не Тим. И Стах бы вырвался, но отпустить его больней, чем — согласиться на все, что прилагается к нему.

Даже если после дроби лихорадочных несчастных поцелуев, поверхностных и перепуганных, ему страшно, словно полетел с обрыва. Даже если, когда Тим касается волос, кажется, что лезет под ребра — со всеми своими буйными вьюжными ветрами. И даже если нет никакого желания — когда немой ужас. От такого не встает, от такого поджимаются яйца.

Но Стах целует Тима. Снова и снова.

Не говорит: «Ты мне ломаешь кости». Потому что никто в здравом рассудке не говорит такой херни.

А Тим не спрашивает — что нашло.

Тянет к себе — и на себя. Роняет собственное тело на подушки, тянет Стаха — упасть следом. Стах отслеживает краем глаза, как нервно приподнимается Тимов кадык, когда он сглатывает, а потом видит только губы, почему-то слишком яркие в полумраке… словно Тим… ну, может… может, он их искусал на нервах. Потому что у них такой цвет — вызревший до полупрозрачного вишни, матово-нежной мякоти, и чем ближе к центру, тем слаще этот противоестественный оттенок на бледном его лице. Стах боится — этих губ. Как большой глубины, как яда, которым нельзя напиться, иначе подохнешь.

И он просит с каким-то отчаянием остановить это — у затуманенных Тимовых глаз. А у них… чертово притяжение, как у коллапсара, и в этот раз Тим не смыкает ресниц.

Стаха затягивает. И он припадает к этим губам, чтобы не мочь ни утонуть, ни утопиться в этом цвете, не утолиться им.

Он упирается рукой в матрац. Он не сдается так просто. Но влажные пальцы уже касаются его под футболкой, оставляя на коже ледяной ожог. Стах размыкает поцелуй, пытается снять вес с пульсирующего колена, а Тим касается носом носа — медленно, на паузе — и возвращает Стаха в умоляющую нежность своих губ.

Сигналит колено. И сердце ловит остановку раза три.

Стах отстраняется и валится рядом. Ждет приступа панической атаки. Чего-нибудь. Еще хуже. Еще страшней. Еще безнадежней.

Тим лежит притихший и не шевелится. Только хватает ртом воздух, так опасливо-приглушенно, словно боится рассеять мираж звуком своего дыхания.

Стах предпочел бы не дышать вообще.

Он замирает, когда Тим поворачивается набок. И внутренне вздрагивает, когда Тим касается обессилевшей рукой. Осторожно, только костяшками. Стах поворачивается к нему, словно позвали. Смотрит, как Тим закрывает глаза.

И утешает то ли себя, то ли Стаха:

— Похоже на прогресс…

Стах говорит почти серьезно:

— Ты должен мной гордиться.

— Я и так…

Стах смотрит на притихшего безопасного Тима. С мыслью, что теперь еще больше хочется. Это кранты. Это как, умирая от жажды, сделать маленький глоток — и обломаться. Стах не знает, как с этим жить. Стах не знает, как не поддаваться. Ему кажется, что от внутреннего напряжения ползут трещины — внутри черепа, вдоль костей, по самому основанию его личности.

Он ждет обвала. Когда уже придавит обломками. Потому что и без этого чувствует на себе вес в тысячу тонн. Но все, что обвалится, обвалится глубоко внутри. Его не придавит. Его перестанет держать — и он рухнет сам.

Однажды Соколов сказал ему, будто пытается понять, в какой момент характер перебарывает воспитание… А потом добавил: «Лишь бы победил характер». Он не понял: это переломает Стаху хребет. И ему придется изобретать протез, как птице — крыло или клюв, чтобы выжить.

И он шепчет:

— Тиша, не уезжай…

Цепляется за Тима пальцами.

Пытается предъявить:

— Что ты нас бросаешь? — выходит очень обиженно, как будто Стах — пятилетний ребенок.

— Арис…

— Не уезжай…

Тим обнимает Стаха, и тот проваливается в саднящий запах севера, тычется носом в Тимовы ключицы. Чувствует, как Тим целует во влажные волосы. И ему кажется, что Тим сворачивается вокруг клубком. Мир должен стать безопасней и надежней, но тело Тима — без кожи. Он не должен быть за главного. Стаху это не нравится. Стах выбирается, сжимает Тима и шипит на него с угрозой:

— Ты так просто от меня не избавишься. Это не изменится. Ни через год, ни через два, ни даже через десять лет.

— Арис…

— Я обещаю. Но я что-нибудь придумаю все равно.

Тим усмехается — как будто без веры. А потом жмется ближе со всей верой, какая есть.

I

В два Стаху приснилось, что он падает. Он забарахтался во сне, проснулся от чувства невесомости, нашел Тима, обиженно сгреб в охапку и пролежал без сна полчаса.

Утром, и даже раза три, потому что Стах заленился вставать, у него возникает это щиплющее странное состояние, что надо тискать Тима. Перед этим Тима нужно укутать в одеяло, потому что он замерз, а потом можно его вернуть в плен своих рук. Если Тим чуть проснется, он сонно замурчит, а может, еще даже станет касаться какое-то время в ответ — и гладить Стаха. Будет жарко — кранты. Но это без разницы. Стах готов перетерпеть.

II

Стах выходит из ванной в каком-то состоянии тотальной усталости, шаркает ногами до зала. Садится. Валится без сил.

Бабушка смотрит. Без доброго утра.

И спрашивает первым делом:

— Как твой Тимофей?

Стах пожимает плечами и опускает взгляд. Он сегодня не суетится. Потому что на суету нет сил. Бабушка сама наливает чай, ухаживает.

— Я Васе говорю: у него такой интеллигентный папа, — сообщает она между делом. — Волнуется, спрашивает, как там «мой Тиша», может, нам выслать денег. Но я так поняла, что у них трудные отношения. Мне еще показалось, что он какой-то уставший. То ли в целом, то ли на тревоге, то ли что…

Стах отстраненно говорит:

— В целом.

— А где у них мама?

Аппетита нет. Стах трет рукой лоб, поставив локоть на стол.

— Тим не говорит…

Бабушка замирает и, подумав пару секунд, спрашивает тихо, почти одними губами:

— Она не умерла?

Стаху хочется сказать. Но это чужой секрет — и он не понимает как. Чтобы бабушка потом не жалела Тима. Больше, чем нужно. И чтобы не отправляла его по больницам. По поводу питания, по поводу поломки в голове. Как мать.

Он опускает глаза и просит:

— Если скажу, пообещай, что не подашь виду.

Бабушка смотрит на Стаха внимательно — и он вздыхает. И ему надо. Утвердить это. Хоть для кого-нибудь, когда для Тима — невозможно:

— Она выбросилась из окна.

Бабушка размыкает губы. Стах ждет, что она скажет что-нибудь, охнет или ахнет, или спросит «Как же так?», или «Из-за чего?», но бабушка молчит.

— Тим был маленький. И в квартире. Но отец ему сказал: она уехала. А мне кажется, что он помнит.

Бабушка не заламывает руки, не причитает. Ей просто становится жаль — и до какого-то онемения. Она говорит как-то пришибленно:

— Вот оно что… — и затихает.

— Только не меняйся к нему. Он поймет.

Бабушка встает как-то потерянно, застывает у тумбы. И говорит о чем-то отвлеченным:

— Может, к обеду блинчиков?.. Тимофей-то встанет?

— Ну… — Стах усмехается, вспоминая Тимово «Что ты такой жестокий?». — Если что — принесу ему. Чтобы наверняка.

Бабушка кивает.

— Он домой не хочет? Поэтому плакал?

— Нет. Я сказал, что остаюсь. Перед отъездом. А Тим — что не может. Это не странно?

— Что он к тебе привязался?..

— Что он хочет домой?

Бабушка не понимает — Стаха.

— Его папа сказал, что они одни. В смысле — совсем. Это вся его семья. После такого… ну как ты думаешь?

Стах думает, что Тим — тоже семья. И дробить ее на части — выше его сил.

— Но у его отца другая женщина. Он там живет больше, чем с Тимом.

— И что же Тим?..

— Отпускает. Жить в другой дом. А в другой город не едет. Его бросали все детство. Зачем возвращаться?

— Ну потому, что бросали, Сташа. А он — не может.

Стах думает: пусть лучше Тим не бросает его.

— Я не брошу. Я в этом плане честнее.

— Вот эту вторую часть никогда ему не говори…

III

Стах заглядывает в комнату и стоит на пороге, привалившись к косяку, пару минут. Смотрит, как спит Тим. Пытается представить, а вот как — если без него, если он где-то не здесь? Похоже на вьюгу, запертую внутри. Еще хуже, чем в ссоры с Тимом.

Пусть лучше тут лежит. Что он все время вырывается из рук, как чужой?

Стах закрывает дверь и сбегает от чувства потери, появившегося раньше, чем она, эта потеря, с ним случилась.

IV

В десять к дедушке приходит знакомый, снимает черное прямое пальто, переобувается и скрывается в кабинете. Стах тоже заходит, как деловой, садится и греет уши, пока дедушка смотрит часы.

— Так и когда вы уезжаете?

— Да на днях. Сегодня вроде обещали дождь. Может, еще и не поедем. Что там делать, в Павловске? Хотели с пикником.

Стах ставит спешку на паузу и говорит:

— Не поедем.

— Не поедем так не поедем… — задумчиво отзывается дедушка.

Он собирает механизм, немножко крутит, и аккуратные наручные часы оживают, встраиваясь в общий хор.

— Ну Василий, ты волшебник.

Волшебник получает символическую плату за щепотку магии и золотые руки. Уходит провожать знакомого и оставляет Стаха в кабинете.

Тот сидит прибитый к стулу все пять минут прощаний в прихожей, а потом на пороге останавливает дедушку вопросом:

— Деда, а вот ты нормально получаешь в мастерской?

— А что?

— Тебе не нужен подмастерье? Какой-нибудь тихий Тим… Он не очень разговорчивый. И не очень привередливый. И вряд ли будет просить прям «зарплату», просто будет нужен здесь.

Дедушка смотрит на Стаха вопросительно, а ему и самому кажется, что он какую-то поганую принес характеристику — и начал ни к селу ни к городу, и вообще сегодня особо потерянный.

— Вы это обсуждали?

— А что обсуждать, если ты не согласишься?

— Ну пусть. Если захочет.

Стах слабо кивает и отправляется к двери, как будто здесь — закончил.

Дедушка спрашивает его в спину:

— Ты после вчерашнего такой смурной?

Стах замирает — и не знает, что ответить. И хочет с усмешкой сказать, что можно хоть раз в году.

— Нет. Просто устал.

— От чего?

— От того, что ничего не решаю.

— В чужой жизни мало что решить. Ты можешь дать хоть рыбу, хоть удочку, но насильно в лодку не затащишь.

Метафорически выражаясь, Тиму нужна удочка, да еще и сделанная им самим, а Стах бесится, что он не берет рыбу — и лезет в лодку, и отправляется на этой лодке на гребаный север.

— Я не прошу лезть в лодку. Меня вообще выводит, если он пытается. Лучше бы сидел на берегу.

— Он бы и сидел. А ты тащишь в океан и в мастерскую.

Хочется некрасиво выругаться. И хлопнуть дверью. Но Стах держит себя в руках.

V

Стах возвращается в комнату без дела и в тоске, подкладывает себя Тиму, спрятав одну руку под подушкой. И замирает.

У спящего Тима какое-то природное седативное свойство. И он лежит весь бледный, с тонкими полупрозрачными веками, через которые просвечивают капилляры. Такой… фарфорово-мертвый. И губы с вечера у него остыли в цвете и теперь очень бледные.

Стах осторожно касается их подушечкой пальца. На самом деле они теплые, мягкие и бесконечно живые. Стах пододвигается ближе. Закрывает глаза, почти касаясь Тимова носа своим, и замирает.

VI

Тим спит. Нервяк не отпускает. Стах собирается на пробежку. Не то чтобы он там был полон сил или энтузиазма, но привычку — не вытравишь, а мозги на место ставить приходится. Чтобы не сходить с ума.

Стах на всякий случай пишет Тиму записку: «Скоро вернусь». Отчитывается перед бабушкой и выскальзывает за дверь.

Воздух снаружи прохладный — и ветер сразу пробирает до мурашек.

Стах несет в себе Тима по Питеру, как открытую рану, которая отказывается зажить.

I

Дом пахнет, как полагается дому, в котором есть заботливая бабушка: выпечкой и теплом. Стах ныряет с улицы сначала в уют, потом в душ, потом обратно в уют.

Заглядывает в кухню, проверяет, можно ли стащить достаточно блинов; сворачивает в комнату — проверять, нужно ли их стащить.

Тим спит. Стах забирает записку — и уносит с собой на кухню.

II

Стах раздвигает шторы. За окном мелкий противный дождь. Через мелкий противный дождь пробивается слепящее солнце. Питер, что поделаешь…

В общем, любопытный луч ловит ускользающий пар над чашками и бликует на блестящей от масла поверхности блинов.

Тим вчера сказал, что завтраки надо в постель. У Стаха нет выбора. К тому же это запрещенный прием, чтобы поднялся Тим. И чтобы кое-что ему сказать, когда он поднимется.

Стах садится у кровати, складывает на ней руки и, подперев голову, следит, как спится Тиму при такой погоде. Тим слабо морщится на солнце.

Стах шепчет осуждающе:

— Час дня…

Тим улыбается. Стах сразу с готовностью подается вперед, чтобы еще кое-чего шепнуть:

— Угадай, чем пахнет.

Тим — он хитрый. И сейчас, и всегда. Поэтому не угадывает, а подглядывает. Солнце его наказывает, и Тим жмурится, и глаза у него со сна слезятся.

— Что ты опять ревешь?

— Не реву…

— Я вижу.

Тим еще не видит, но уже знает, что Стах:

— Дурак.

Тим лениво трет глаза пальцами — и хмурится с досадой на свет.

— Замяукал. Ты должен меня любить, я тебе принес завтрак.

— Я тебя люблю.

— Ну и хорошо.

— И даже без завтрака…

Это еще лучше, и Стах усмехается.

— Но с завтраком сильнее… Потому что утро…

— Вообще-то, день.

— Это у тебя…

— Да. И ты бессовестный, я же один. С утра. И уже день.

Тим щурится на Стаха. Тот, сжалившись, двигается, закрывая солнце собой. Тим приглаживает ему волосы рукой и улыбается. Глаза у него слезятся, и он делает вывод:

— От тебя свет расходится лучами…

— Это потому, что я за бога.

— А, — вспоминает Тим.

С ним почему-то в сто раз уютнее, чем просто в тепле и с блинами.

Стах признается, все еще полушепотом:

— Я уже почти выучил все твои «а».

— Чего?..

— У тебя есть разные виды «а». «А» понимания — это когда ты сообразил что-то, чего не догонял.

Тим улыбается и укоряет:

— Арис…

— Есть «А» вспоминания — это почти как понимания, только с откатом в прошлое. И есть обиженная «А» — это которая «кранты». Недавно появилась еще новая. Называется «Арис не понял пошлой шутки».

Тим прыскает.

— Это когда?..

— Эту я вычислил вчера.

— А.

Тут Тим смеется и закрывается руками. И говорит чуть не расстроенно — и пойманно:

— Блин…

Приятно, когда Тим предсказуемый. Стах хохочет. И утешает Тима, погладив по голове — и садистски, словно разучился, как надо — живого нежного кота.

— «Блин» на тарелке тебя ждет. Давай вставай.

III

Тим сидит, укутанный, как гусеница, в одеяло с «капюшоном», потому что отопления нет, а он, значит, цветок оранжерейный. Перед ним стоит поднос с блинчиками. У Тима мало рук: ну аж на одну меньше, чем обычно, потому что второй он держит одеяло. Он только с чашкой. Сдувает солнечный пар и иногда подносит кромку к губам.

Стах за главного — и по другую сторону подноса. Устроившись по-турецки, он готовит Тиму блинчик: щедро накладывает начинку. Тим в высшей степени заинтересован: там что-то страшное и несъедобное.

— Это чего ты мажешь?

— Это грибная икра.

— Выглядит не очень…

— Не мяукай.

Стах сворачивает блинчик и вручает Тиму, отнимая у него чашку. Тим сводит глаза, подозрительно глядя в нутро трубочки. Ему приходится перестать держать одеяло, чтобы подставить ладонь. Он делает первый маленький укус — как подвиг совершает. Стах, не выдержав, смеется.

Тим умудряется ему сказать — и словно с набитым ртом, когда там даже нечего жевать:

— Ну Арис…

— Что?

— Что ты смеешься?

Стах обдумывает последствия — и заявляет все равно:

— Ты смешной.

Тим поднимает взгляд.

Стах пожимает плечами и добавляет тише, что:

— В хорошем смысле.

И, наверное, как-то так добавляет, что Тиму нравится: он вдруг смущается и тянет уголок губ.

Стах зачерпывает икру ложкой, отправляет в рот и заодно спрашивает Тима, как ему:

— Вкусно?

Тим, подумав и распробовав, говорит так:

— Ну… похоже на грибную икру.

— Да что ты говоришь?!

— Нет, ладно, — извиняется Тим тоном и прячет улыбку. — Ничего…

— Если что — тут еще арахисовая паста. По мне, лучше уж арахис. Но если хочешь, она есть.

— Я не пробовал…

— Не пробовал? — Стах делает круглые глаза. — Тиша, что ты в этой жизни пробовал?

Тим не сознается. У Стаха одна ложка, потому что он, конечно, умный — и второй не принес. Он смотрит на нее и говорит:

— Погоди, я ложку принесу.

— А эта?..

— Она была в икре. И я уже облизал ее.

Тим непонятливо гнет брови, берет ложку из рук Стаха, а потом перевоплощается из кого-то сонного-умильного в кого-то очень… Ну, в общем, он демонстративно облизывает ложку, глядя Стаху в глаза.

Такое не перетерпеть. Было. Но потом Тим уронил с блинчика икру в постель. Стах покатился со смеху. И Тим, сгрузив виновника обратно на тарелку, погиб со стыда где-то в одеяле.

IV

Стах заглядывает в кокон, открывает Тимово лицо и пытается накормить его пастой. Тиму не нравится, он останавливает руку, проверяет, что там Стах ему пихает в рот, и, убедившись, что паста в порядке, пробует. А потом отнимает ложку и мычит от удовольствия.

Стах прыскает.

— Все ясно, сладкоежка.

Он забирает себе ложку обратно. В коварных целях: чтобы Тим вернулся. А еще из любопытства почти неприличного характера, но ложка чистая — и незачем ее облизывать. Стах почти расстроен. Но Тим выглядывает в поисках добавки. Усаживается обратно и тянет свои тоненькие пальцы.

— Еще.

— Что ты сразу оживился? — усмехается Стах.

— Ну Арис.

Стах склоняется и кусает воздух возле Тимовых пальцев. А они дурашливо ударяются о кончик его носа, и Тим говорит:

— Дурак.

Стах хватает их и почти мстительно целует. А они тут же такие ласковые-ласковые — и, коснувшись щеки, стремятся куда-то за ухо. Тим тянется вперед.

Приподнимается поднос, съезжает чашка. Стах ее ловит, воткнувшись лбом — прямо в Тима. И тот хватается за голову, и порывается упасть, но вспоминает, что стоит поднос, и замирает страдальчески.

Стах не может поставить чашку: его трясет от хохота — и чай плещется тоже смешливо. Тим отбирает, пока он не уронил, и еще толкается, и добавляет:

— Дурак.

— Да я спас постель от чая!

Тим смотрит хитро — и не верит. И Стах решает, что это вызов — и отправляет поднос на стул, и отбирает у Тима чашку, ставит, и бросается на Тима — в одеяле, и тот, мяукнув, падает и начинает смеяться, а глаза у него шкодливо блестят.

Стах не знает, что со всем этим делать — с тем, что внутри и к Тиму, и зацеловывает его смеющееся лицо. Оно почти даже немного серьезнеет, и Тим ловит Стаха, и чмокает в губы. Невинно так.

Это какой-то плохой знак. Что Тим — и чмокает в губы. Всего-то.

Стах хочет проверить, а Тим отталкивает и канючит:

— Ну я не чистил зубы, что ты пристаешь?

— Ложку можно — а меня нельзя?

Когда до Тима доходит, при чем тут ложка, ему становится стыдно за Стаха, и он говорит:

— Дурак.

Стах садится обратно и бубнит:

— Ты первый пристал.

Тим — хитрый, глаза у него — хитрые. И он, конечно же, не сознается.

Стах цокает и добавляет:

— Это потому, что надо вовремя вставать. Вместе со мной.

— Ну что ты обиделся?

Стах не обиделся. Тим — бесит. Сначала раздразнит, потом — оттолкнет, а Стах — мучайся. И еще отмазы какие-то скотские: «дурак», «зубы не почистил».

— Ладно, — сдается Тим — и сдается весело, и еще даже выбирается из одеяла и кровати.

— И куда ты собрался такой бодрый?

Стах думает заявить: «Поезд уехал» или «Целовать больше не буду», но Тим такой довольный смывается, что приходится передумать.

Стах ставит обратно поднос и собирается наконец-то пообедать, но опять скалится, как идиот. Он вздыхает на себя и зажимает глаза пальцами стыдливо. Это совсем не помогает.

Короче, кранты.

V

Тим возвращается, забирается на кровать коленками — и обвивает Стаха руками, и сразу со всеми своими нежностями. Он бы, наверное, забрался на Стаха, если бы тот сидел не по-турецки, и вообще Тим как-то поплыл, как будто какой-то пластилиновый — и растаял.

Но Тим… он действительно — с нежностями. И еще так мягко и медленно целует Стаха в губы, что кровать уходит под землю, а потом земля — из-под Стаха. Тим отстраняется и смотрит ласково, и глаза у него без бликов, таинственно-синие и бархатные, потому что Тим спиной к солнцу и потому что у него пушистые опущенные ресницы.

Тим говорит Стаху:

— Доброе утро.

И почему-то очень смущается, и отстает.

Стах, в общем, решает, что это инфаркт — и театрально падает.

Чай проливается на блины.

И на постель.

Тим ловит чашку, но уже поздняк метаться. Стах проверяет, как он там смотрит, с какой интонацией, изобретает или все еще «дурак». Тим закрывается рукой, потому что смешно. И Стах с прекрасным ощущением — растекающейся лужи под собой, говорит:

— Ну конечно.

— Арис… — Тим очень пытается быть серьезным, но у него плохо получается.

Стах цокает.

— Всё твои завтраки в постель…

VI

Стах убирает бардак, определив Тима на окно. Тим забрался туда с арахисовой пастой — и уплетает уже десятую ложку подряд, и жмурится от удовольствия и от солнца.

Закончив с постелью, Стах отбирает у Тима банку.

— Ну Арис… ну это моя вторая любовь после тебя.

Стах решает:

— Тем более.

Сейчас бы еще была какая-то, кроме Стаха.

Он вручает Тиму тарелку с блинами — без всякой романтики. Заставляет держать. И намазывает пасту сверху.

— Ну Арис… — канючит Тим.

Стах заканчивает и заявляет на Тима сверху, почти назидательно:

— Я о тебе забочусь.

Тим неправильно реагирует: гнет брови, ловит Стаха рукой за щеку, и тянется к нему, и целует в губы. И еще говорит:

— Спасибо.

Стах чувствует себя придурком: опять, значит, эта улыбка. Он пытается ее скрыть, и защищается так:

— Вот только захочешь обидеться…

VII

Вымытые в горячей воде, руки у Тима теплые, и он хватается за Стаха в коридоре, и спрашивает шепотом почти сакральным:

— И мы никуда не едем?

— Куда мы поедем в дождь?

— И можно валяться до самого вечера?

— Да.

Тим несет эту священную мысль до кровати, лишенной синего одеяла, и падает предовольный, обняв подушку. Стах закрывает дверь, глядя на это с усмешкой, проходит и валится рядом. Подпирает голову рукой.

— Тебе не много для счастья надо, да?

Тим вытягивается.

Стах считает, что недостаточно его кормит: вон все ребра проступают. Когда он так выгибается, Стах хочет пошутить, не прилип ли у него живот к позвоночнику. И щупает, не прилип ли.

Тим опускается и выдыхает, и вот его живот уже в порядке, но эти нижние выпирающие ребра… они совсем иначе, у Стаха сильнее раскрыты. Конечно, может, шире грудная клетка, но все равно. И дальше такой плоский мягкий живот…

Тим спрашивает шепотом.

— Я для тебя слишком ленивый?

Стах перестает исследовать Тима и замирает ладонью на его животе. Похлопывает.

— Спокойный.

Тим улыбается и отворачивается. Не очень-то он верит. Скептик.

Стах отпускает его и ложится на локти. Сознается:

— Я просто не умею отдыхать. Совсем.

— Почему?..

— Это что-то плохое. В моей семье. Как если заболел или умираешь.

— Заболевают и умирают, если некогда отдыхать…

Стах прыскает:

— Скажи об этом моим предкам.

Тим думает несколько секунд, а потом приближает свое лицо и щекотно шепчет в ухо:

— Хочешь — я научу тебя?

Стах опускает голову и закрывает ухо от Тима рукой. Как-то вопрос этот неправильно звучит, с какой-то неправильной интонацией.

Стах не подает виду. Ложится набок и смотрит на Тима в ожидании со словами:

— Слушаю вас, сенсей.

— Дурак.

— Конечно, дурак, ты же сенсей.

— Ну Арис…

— Вот Тиша, ты не ценишь мое чувство юмора.

Тим сопротивляется:

— Ценю.

И пытается уложить Стаха удобней. От этого становится странно и смешно.

Тим просит:

— Закрой глаза.

Стах щурится на него с подозрением — ну, для профилактики, но послушно исполняет просьбу. Тим тихонько запускает пальцы ему в волосы, перебирая пряди. Как обычно, начинаются мурашки…

— Полежи немножко. Без мыслей.

У Стаха — с мыслями. И с царапучими чувствами. Он приоткрывает один глаз, снимая с себя руку, и сжимает тоненькие пальцы.

— Мне неловко.

— Почему?..

Вопрос ставит Стаха в тупик.

— Ты слишком ласковый?.. Как кот.

Тим не понимает. Потом извиняется тоном:

— Я без подтекста…

— Нет, это…

В смысле — без подтекста?.. Потом Стах вспоминает, что они лежат в кровати… Так, ладно.

— Нет, просто… — и вдруг у Стаха начинаются сложности, как у Тима. И он зависает, а потом говорит: — Кранты.

Тим участливо спрашивает:

— Чего?..

— Мне не должно такое нравиться, понятно?

— Почему?

Стах цокает. Выдает:

— Ну это как-то… по-гейски?

Тим зависает. Он не спрашивает, но Стах знает, что, конечно же, дурак. Пытается оправдаться:

— У меня так не делается. Никаких этих полежаний, никакого отдыха. Только расслабишься — сразу допросы. Даже если с книгой. Особенно если с книгой.

Тим тянет уголок губ:

— Ты вроде уже не там…

Это похоже на щелчок переключателя. Как будто Стах вылетает из прошлого — и возвращается в комнату с Тимом. И вспоминает, что пока — не там.

— Я знаю.

Тим молчит. Их короткое «доброе утро» выветривается, оставляя вчерашнее. Стах проводит по лицу рукой. Потом двигается ближе — и угождает в Тимовы руки.

Тим больше не гладит. Похоже на упущение.

Стах глухо спрашивает:

— Тебе правда дома лучше, чем со мной?

Тим замирает потерянно. Потом его пальцы задумчиво оживают, собирая волосы назад, со лба Стаха.

— Нет. Мне вообще ни с кем не лучше, чем с тобой.

— Но ты хочешь уехать?

— Не хочу.

Логика покидает комнату — и Стах перестает понимать:

— Тогда почему?..

Тим вздыхает. И тяжело собирается с мыслями.

— Ну… потому что, Арис… Потому что у тебя здесь сложится все блестяще. Выучишься на какого-нибудь классного инженера. И еще… это потому что… больше, чем остаться с тобой, я хочу, чтобы ты отдыхал. Читал и моделировал. Учился в лицее. Чтобы поступил в отличный вуз, а не работал… и заботился обо мне.

— Как одно мешает другому?

Тим улыбается тоном:

— Это не одно…

Стах честно пытается представить — и честно не может. Он выбирается из плена, чтобы отойти от близости и подумать. Снова ложится набок, подпирая голову рукой, смотрит на Тима.

— Ладно, слушай. Вот как это выглядит для меня. Сейчас я, конечно, бездельничал утром. По большому счету. Но, пока ты спишь, я могу спокойно готовиться к поступлению. И я поступлю. Чисто теоретически я могу не работать — и «отдыхать». Читать, моделировать, валяться с тобой.

— Арис, я…

— Чисто теоретически — и я спросил — ты можешь помогать дедушке в мастерской. Если захочешь. И если вам обоим будет не внапряг. Об остальном вы сами договоритесь, без меня в лице посредника.

Тим теряется. Размыкает губы. Потом смыкает. Потом слабо хмурится — и на Стаха с его выдумками. И спрашивает:

— А ему это надо?..

— Было бы не надо — он не согласился бы.

— Арис, у тебя все так просто…

— Со мной просто. Я могу это решить. Мне не сложно. Дедушке тоже.

— Ну что ты за него говоришь?.. А если я буду обузой?..

— Во-первых, ты не пробовал. Во-вторых, ты постараешься.

Тим молчит. Может, думает. Стах смотрит, как слабо сводятся его угольные брови. И заранее разглаживает еще не появившуюся морщинку между ними, и ведет пальцем вниз по ровному Тимову носу.

— А папа?

Стах отстает от Тима. И цокает про себя.

— То есть ко мне на каникулы ты приезжать готов, а к папе — никак? Тебе же восемнадцать в октябре. Он тебя не отпускает?

— Нет, просто… Ну…

Конечно, ничего не просто, и Тим ерошит себе волосы рукой.

— Ты не слишком за него переживаешь? Он же взрослый человек.

Тим молчит. А Стах вспоминает утренний разговор с бабушкой о том, что все его бросали, о том, что он не может. Папу не может, а Стаха — пожалуйста. Но Стах спрашивает иначе:

— Ты же его не бросаешь, так? Можешь звонить. Хоть каждый день.

Тим тянет уголок губ.

— Это дорого… Межгород…

— Ты специально?

Тим не специально — и затихает, ковыряя край подушки. Конечно, он прав. Стаха бесит, что Тим прав и столько думает. Да и звонить он каждый день не будет. В лучшем случае раз в неделю. Это привычно для них — раз в неделю говорить, нет?

— И ты вот… хочешь со мной?.. В доме бабушки с дедушкой? С учетом того, что мы пара?

«Мы пара». Интересные, конечно, у Тима слова.

Стах вздыхает.

— Ну.

— И не боишься, что они узнают и вышвырнут меня на улицу?

Стах замирает. Защищается с конца вопроса:

— Никого они не вышвырнут.

И погружается — в начало. Полное непонимания и проглоченных страхов. И уговаривает сам себя:

— Это на первое время. Если не будем делать глупостей…

Тим тяжело молчит.

— Я уже привез тебя к ним, так?

Тим поднимает свои грустные глаза, и Стах продолжает:

— Я жил этой мыслью с тех пор, как мы договорились. И я до сих пор как на иголках, что ничего не вышло. Хотя все вышло. У нас все вышло. А ты плачешь, расстраиваешься, тебе ничего не нравится.

— Это не так…

— У меня все время чувство, что ты меня бросаешь. Ты говоришь, что со мной лучше, но пытаешься свалить. Я сбавил темп, мы отдыхаем, чтобы не «слишком много». Я принес тебе завтрак, буду носить — каждое утро. Я запомнил: ты не любишь красное, тебе понравилась арахисовая паста. Я никогда не стану будить тебя рано, потому что ты тяжело встаешь и спишь без сил полсуток. Я выучу, какие тебе нравятся цветы. Все время носить не обещаю — и не обещаю официально, но они тебе нравятся — хорошо. Я сделаю тебе еще ночников, хочешь? Буду настраивать воду каждый раз и мыть ноги после прогулок, идет? И ты опять плачешь… Здорово. Волшебно. Супер.

Тим закрывается рукой. Ну не то чтобы прям плачет. Это не как вчера, не как обычно. Очень тихо и почему-то как будто… Он вдруг жмется к Стаху, понурив голову.

И объясняется полушепотом, пропадая в звуках, так:

— Арис, ну… что ты такой?..

— Какой?..

— Ты же устанешь…

— Да кто тебе сказал? — не понимает Стах. — Мне это нравится. Нравится, что ты моя головоломка. Не нравится, когда ты плачешь.

Тим шепчет:

— Я люблю тебя.

Началось…

— И все равно уедешь?..

Тим качает головой отрицательно, наматывая слезы на кулак.

Стах выдыхает:

— Наконец-то. Слава богу. Слава мне.

Тим прыскает и не обзывается. Стах серьезнеет. Пытается Тима вернуть себе полностью. Чтобы, понимаете ли, с примирительным поцелуем. Тим опять зачем-то упирается.

— Нет, я гадкий, еще и весь в соплях…

— Переживу.

— Нет, Арис, дай мне…

— Да куда?!

Тим вырывается, слезает с кровати, спотыкается, чуть не падает. Стах опять вздыхает. Тим уходит, распахнув дверь. Может быть, в ванную.

Стах откидывается на подушки утомленно. Теперь уже можно расслабиться?.. Не получается.

Глупый Тим.

«Я гадкий».

Глупые Тимовы слова.

Стах снова цокает.

— Дурак.

I

Это похоже на уходящую воду, переставшую вдруг уплотняться у Стаха над головой. Но почему-то соль этой воды все еще щиплет ему нутро.

Когда Тим входит в комнату, Стах приподнимается навстречу и садится. Тим очень тихий и ручной, забирается к нему — и сворачивается клубком у его ног, подтянув к груди острые коленки. Маленький угловатый Тим. Стах сгребает его в охапку и говорит:

— Мне не понравилось это слово.

— Какое?

— «Гадкий».

— Не гадкий?..

— Нет.

Тим молчит полминуты, не движется, почти не дышит. Потом произносит:

— Мне иногда кажется, что гадкий. И я все жду, что ты меня возненавидишь.

Стах сначала хочет возмущаться, толкаться, кусать. В общем, реагировать. А потом понимает, что очень устал. Как-то капитально. Утыкается носом в волосы, которые сегодня пахнут почти едко, почти колюще-режуще, и ничего не отвечает.

Тим спрашивает:

— Тебе со мной не тяжело?..

Стах усмехается — и больше с досадой, чем от того, что смешно.

— Как ты мне сказал? «Мне ни с кем не лучше, чем с тобой»?

Он правда ждет, что будет легче. Все время ждет, все время испытывает тяжесть — и все время пытается с ней бороться. Иногда хочется, чтобы Тим перестал давить и просто позволил выдохнуть.

Но кажется, что Тим разучился. Очень давно. И еще рассказывает Стаху, как отдыхать. Этому можно научиться, разучившись спокойно дышать?..

— Арис?.. — простуженный голос вдруг создает ощущение невесомости, в которую Стах вытянул Тима — из воды. И Тим хватается, и шепчет: — Мне очень страшно.

Стах обнимает его крепче и обещает:

— Ничего.

Просто понадобится время. И очень много смелости. Стах думает о ней, когда сжимает Тима — и погружается обратно под воду, и опускается за ним. И ловит себя на мысли, что хватает Тима за шкирку и тянет вверх, а Тим не умеет дышать…

II

Тим просыпается в руках Стаха. Тычется носом ему в ключицы. Уснувший Стах находит Тима бессознательно и прижимает к себе. Тим сразу затихает — и лежит так, закрыв глаза, долгие десять минут.

Потом Тим выбирается в туалет, крадучись по квартире, и на обратном пути застывает у двери в мастерскую. Он стоит какое-то время, заломив руки, и крутит часы на запястье. А затем возвращается в комнату, где все уже знакомо и понятно.

Но, когда он входит, он вдруг потерянно замирает. Осматривает пространство — с приглушенным солнечным светом, танцующий ворох пылинок в лучах проникающего солнца и неподвижные бежево-деревянные самолеты под потолком; чертежи, стеллажи, всю эту мебель и вещи. А потом — свою маленькую темную сумку, забитую в угол. Он подходит к ней и склоняется, и даже достает уже комочек толстовки, и смотрит в сторону освобожденной полки, а потом просто опускается на колени и замирает не в силах пошевелиться.

III

Тим сидит на окне, склонив коленки к улице. Через большое окно сквозит. Тим смотрит на город и ловит ветер пальцем. За окном теплее, чем здесь, но этот ветер холодный.

Тим смотрит, как вьются непоседливые ветки пушистой березы, как неподвижно стоят аккуратные старые здания, как солнце заглядывает в окно любопытным глазом, оставляя в стеклах свое раскаленное до одного сплошного блика невесомо-преломленное тело. Отслеживает взглядом прохожих, как они бегут или идут неторопливо. Поодиночке, парами, компаниями. Взрослые и подростки. Дети с родителями. Еще Тим, прижавшись к стеклу щекой, смотрит, как летают птицы.

Потом он оглядывается потерянно, отслеживает спящего Стаха, слезает с окна и выходит из комнаты. Помявшись у мастерской, он открывает, оглушает тишину тиканьем, заглядывает и просит:

— Извините…

— Заходи.

IV

Тиму сказали сесть. Так что он садится. Как-то виновато, натягивая рукава на озябшие пальцы. Смотрит на разобранные часы, отслеживает хрупкие механизмы. Василий Степанович молчит, и Тиму неловко.

— Арис правда с вами говорил?

Очень знакомая усмешка, настороженный прищур… Но все это иначе, все это как-то с высоты лет. И Василий Степанович Тима журит:

— Думаешь, неправда?..

— Нет, просто… просто чтобы спросить…

Перестукиваются-перешептываются часы. Тим вглядывается в облик мастерской, в этот чужой громкий мир. Может, он пытается понять, насколько подходит ему. И кажется, что возвращается обратно в разговор еще тише, как будто уменьшившись. Он смотрит и ждет, но его морят тишиной, и не отвечают на вопросительный испуганный взгляд даже вниманием.

— Я навязался? — спрашивает Тим.

— Ты так считаешь?

Тим молчит и натягивает рукава ниже. А потом произносит:

— Это как в детстве… Когда толкают к людям, чтобы познакомился, а никто не ждет и не хочет…

Наверное, Василий Степанович что-то про Тима понял, больше, чем Стах, потому что он задает вопрос, который звучит для него аксиомой, задает с мягкой полуулыбкой:

— Что, Стах сбросил тебя в океан?

Тим опускает голову. Сглатывает, словно у него простуженное горло. Он крутит ремешок, обхватив его тугим кольцом пальцев. И говорит словно через себя, делая длинные тяжелые паузы:

— Буквально пару недель назад… не было Питера… Меня выгнали из гимназии. И мы с Арисом сильно поссорились. И я думал, что все… И думал, как дальше. А потом Арис приходит, говорит, что Питер… И вот я в Питере… но ничего же не склеилось?.. В смысле… — Тим вдруг осекается и замолкает. Снова просит: — Извините.

Василий Степанович отрывается от часов. Снимает лупу, поднимает на Тима взгляд. И Тим прячется от этого взгляда, опуская голову ниже.

— Не расскажешь, почему «выгнали»?

— Ну…

Тим замечает красное пятно на рукаве — и закрывает рукой.

— Я много прогуливал.

— Почему?..

Тим зависает. Может, его никто не спрашивал раньше — почему.

— У вас когда-нибудь было такое чувство… что это бессмысленно? Не что-то конкретное, а вообще все… — Тим замолкает на секунду. Пытается объяснить: — Вот вы сидите в кабинете, должны что-то учить… Обычный урок, ничего такого… Но вдруг это чувство… и вы спрашиваете себя: «Что я делаю?», «Что делаем мы все?».

Василий Степанович затихает, и Тим как-то ломается, словно это глупо, и бесполезно, и зря он начал.

— И что? В этом причина? Бессмысленно?

Тим уставляется как-то загнанно. Отводит взгляд.

— Нет… Может. Я не знаю. Иногда… я просто мотался по улицам и пытался понять. Про себя больше, чем про других…

Василий Степанович усмехается. Но по-доброму. Как будто Тим — еще маленький и слишком много думает. Он спрашивает:

— И что ты понял? «Про себя»?

Тим молчит. Пожимает плечами. Он очень долго не решается вслух — после усмешки. Собирается с мыслями. И наконец произносит:

— Случались такие дни, когда я хотел остановиться посреди дороги и расплакаться, чтобы кто-то заметил и дал мне хоть какой-нибудь ответ. Пусть даже свой…

И повисает эта тишина, когда собеседник осознает, что с Тимом, в общем-то, переводить драму в шутку не получается.

— Ты говорил об этом с кем-то? С отцом?

Тим качает головой.

— Мы не очень говорим…

— Он не знает, что с тобой происходит?

— Нет, нет… Просто… со мной тяжело.

— Ну легко или тяжело, он же все-таки твой отец.

Ужасно громкие часы. И в их громкости, как под тысячью взглядов, сидит в ломаной позе ломаный Тим. Василий Степанович сцепляет руки в замок. Наклоняется к Тиму. Наверное, он собирается объяснять что-то важное.

Но Тим опережает:

— Я много молчу… Так, наверное, проще.

— Со мной вроде говоришь.

— Мне кажется, вы ждете, что я скажу. С тех пор, как я вошел…

Василий Степанович вздыхает. Кивает.

— Я, конечно, могу с порога и в условия податься, и в работу затащить, но ты-то сам этого хочешь? Мне не в тягость помочь, если нужно. Не Стаху — он как втемяшит что-то себе в голову: вижу цель, не вижу препятствий… Тебе помочь. А то потом окажется, что ты сидишь в мастерской с вопросом: «Что я делаю?». А главное — зачем?

Тим молчит.

— Ты подумай хорошенько. Времени у тебя полно: я так понимаю, послезавтра мы в поселок. Если Стах все не переиграет. Или ты. Ну посмотрим, в общем…

Тим кивает. Но словно не может закончить. Он потерянно размыкает губы — и тут врывается Стах. Щурится обличительно, улыбается.

— И кто мне тут про «нужно отдыхать» рассказывал?..

Тим смотрит на Василия Степановича, и тот отпускает кивком, с усмешкой. Тим слезает со стула и выходит.

Стах закрывает за ним дверь.

— Тиша, что ты меня усыпил, а сам убежал дела решать? Теперь голова раскалывается. Я в последний раз днем знаешь когда спал? В садике. Я же вечером не усну. Еще и всю квартиру спросонья оббегал, как дурак. А ты дела решаешь без меня.

Тим гладит Стаха по волосам, и он сразу как-то затихает.

— Принял таблетку?

— Еще нет.

— Примешь без меня? Я схожу в ванную.

— Настроить тебе воду?..

— Нет… Нет, я сам.

Тим целует Стаха в уголок губ и отходит от двери.

— Тиш?.. Вы нормально поговорили? Все в порядке? Ты не передумал?

Тим оборачивается и застывает.

— Да, ничего… Все в порядке. Я просто…

Стах переводит взгляд на его соединенные руки.

— Когда выйдешь, обработаем тебе запястье?..

Тим слабо кивает. Возобновляет шаг. Он заходит в ванную и сначала думает запереть, но оставляет дверь открытой. Снимает толстовку, откладывает на стиральную машинку. Включает воду и смывает кровь, мучаясь от чувства тошноты.

Он ждет, когда перестанет. А потом гнет брови, закручивает вентили, забирает толстовку и отправляется к Стаху, сбившись с медленного темпа — на почти бегущий. Ловит его в коридоре — на выходе из зала — и шепчет виновато и отчаянно:

— Я все опять разодрал, Арис, я все испортил…

Тим бегает влажным взглядом по его лицу. А потом, вдруг пойманный, затихает.

Стах цокает больше на себя, чем на Тима, и говорит:

— Надо было перебинтовать… Еще сто лет назад.

Он забирает Тима, уводит в комнату, где — безопасно. Усаживает, забирает со стола перекись, вату, заживляющую мазь, бинты. Снимает, отнимает часы. Говорит:

— У меня полежат.

Садится напротив, забирает себе руку Тима, обрабатывает, лечит. Тиму больно, но он не дергается, а только ластится, пытаясь прижаться то щекой, то губами. Стах даже пару раз послушно подставляет лоб.

Не понимает:

— Зачем ты пошел один?

Забинтовывает Тиму запястье, завязывает кривой узелок, приподнимает торжественно, усмехается:

— Готово, ты почти как новый.

Тим смотрит на него, все починившего, как будто Тим обычный, не странный, не потерянный, не переломанный, и тянется за лаской.

— Я люблю тебя.

— Заурчал…

I

За окном собралась толпа плакучих туч, и Питер потемнел. В комнате сумерки и тишина. Тим прижался боком, сидит. Трогает за руку, Стах сжимает худенькие пальцы в ответ и нервничает. Еще с тех пор, как очнулся. Боль толкается в стенки черепа, и он не может перестать думать, не отказался ли Тим, когда пошел один в мастерскую, не поругался ли с дедушкой.

— Точно все в порядке?..

Тим молчаливо кивает. Он почему-то подозрительно ручной.

В последний раз, когда он был такой ручной, вот этим самым утром, все кончилось тем, что Тим, от которого сбоит по всем фронтам, сработал как снотворное — и Стах отключился. А потом один проснулся и обежал всю квартиру с мыслью, что Тим куда-нибудь свалил.

Кеды

в прихожей

проверил.

— Арис?..

Стах перестает разгибать и сгибать Тимовы пальцы. А Тим просит:

— Не обижайся на меня. Что я ходил один… Я просто… — он зависает и ломается. — Мне кажется: я словно навязался…

— Нет.

— Не хочу, чтобы твою семью тошнило от того, что я везде…

— Что ты выдумываешь?

Это прошлое волочится за Тимом мертвым грузом. За Тимом, который привык, что нигде не рады — и всех «тошнит» от одного его присутствия. За Тимом, который «гадкий», «обуза» и дальше по списку.

Стах наклоняется к нему и говорит:

— Никого не тошнит, понятно? Все хотят, чтобы тебе было комфортно.

Тим гнет брови.

— Они хорошие… — соглашается. — Ты тоже…

— И ты. Будем жить дружно, — усмехается Стах.

Тим тянет уголок губ и доверчиво жмется. У Стаха из-за него — такого — все внутри перемыкает, и он стискивает крепко-крепко, чтобы Тим особенно не нежничал. А Тиму нравится — и он то ли постанывает, то ли довольно мурлычет. В общем, как ни сожми…

II

Стах с Тимом ничего не делают. Вот уже полчаса. Но Стаху в жизни никогда не было так интересно — ничего не делать.

Просто Тим валяется… полусидя, полулежа и совсем лежа. Почти всегда укладываясь на Стаха головой, или боком, или еще как-нибудь. Стах может делать с размякшим Тимом чего захочет: когда наскучивает заниматься тоненькими пальцами, он ерошит черные волосы. Тим послушно запрокидывает голову и уставляется снизу вверх своими невозможными глазами, чтобы до смешного, до безнадежно-гипнотического медленно прикрыть.

Иногда Стах вредничает и щекочет, сворачивая Тима в охающий клубок.

— Ну Арис…

— Ну Тиша, — дразнит Стах.

— Садист.

Если садист, конечно, надо продолжать. Тим изгибается под пальцами, подтягивает к себе колени, и никак не может уложить ноги.

Штанины у него задрались, и вот эти белые щиколотки… провоцируют Стаха. Просто вечность. Целых две минуты. Стах тянется к ним и отпускает ткань, чтобы коснуться обнаженной кожи.

Тим ловит взгляд и хитро улыбается. И Стах чувствует, что очевидно загорается в ответ. Тим сминает губы. Стах мстительно его щекочет.

— Ну Арис, ну за что?

Стах замирает и ждет, когда Тим успокоится. Успокоившись, тот ложится и снова смотрит снизу вверх. Стах опускает голову и пытается сдержать смех.

— Чего? — канючит Тим.

Причины нет. На самом деле.

Или так: причина — в Тиме. Но он не то чтобы смешной. Просто это дурацкое чувство, которому тесно, и оно куда-то пытается деться и растягивает губы.

Стах бы отключил его, чтобы не ощущать себя так — уязвленным.

Тим, весь взъерошенный, мятый и домашний, следит за ним искрящимися синими глазами. А потом вдруг чуть серьезнеет, тянет свои эти руки, задевает, спрашивает шепотом:

— Как ты себя чувствуешь?

Стах усмехается.

Тим хочет знать, как голова. Она почти не болит, но Стах трагично сообщает в шутку:

— Очень плохо, я сейчас погибну. Это ты хотел услышать?

А Тим сразу ластится, словно позвали, и даже перестает валяться, и, усевшись перед Стахом, ловит и целует в лоб. Стах прыскает.

— Тиша…

Тим шепчет грустно и сосредоточенно:

— Температуришь.

— Да, — обвиняет. — Все из-за тебя.

Тим снова прижимается губами. Гладит по голове. И Стах замирает.

Тим прощен.

Наверное, он знает. Обвивает руками и вовлекает в поцелуй. Осторожный, влажный и неловкий. Стах обычно не пытается догнать, что в этом такого, кроме того, что жутко, жарко, близко и… еще, конечно, реагирует тело. Ладно, Стах обычно не пытается догнать, а тут вдруг догоняет.

Чуть отстраняется и усмехается Тиму в губы:

— Ты меня так лечишь, что ли?

Тим исправляется и зацеловывает Стаху лоб. И еще веки. Это смешно, странно — и слишком. Из-за небольшого давления на глаза меньше, чем из-за того, как интимно это ощущается. И не то чтобы щекотно, но что-то похожее… Стах еще дурак — пытается то ли удержать глаза закрытыми, то ли приоткрыть.

— Тиша…

Тим целует в скулу, спускаясь по щеке теплым дыханием, склоняет голову, и Стах ловит взглядом, как он не решается. Перестает улыбаться. Тянет Тима пальцами к себе раньше, чем осознает. И позже, чем закрывает глаза, чувствует влагу на своих губах, а затем — кончик Тимова языка, который прячется, как не было, едва заглянув в гости и коснувшись. Тим медленно смыкает губы, обрывая поцелуй. И повторяет это снова.

Губы, язык, губы, холод от дыхания. Вроде пряток. Стах теряется. Тим вытягивается, и прижимается, и вынуждает приподнять голову. Стах замирает на секунду, когда, поймав его, ведет ладонью по обнаженной спине, угождая рукой под теплую ткань.

Тим отстраняется. И смотрит на Стаха затуманенными глазами.

Стах, охрипнув, спрашивает:

— Что?..

Тим вроде тянется, но не целует. У него шумное прерывающееся дыхание — и потребность касаться кожей кожи, даже если всего лишь щекой щеки.

Стах не понимает. Чуть больше, чем напрягается. Усмехается рассеянно:

— Ты дразнишься?..

Тим касается его носа своим, прикрывает глаза и спрашивает шепотом:

— А ты разве поддаешься?..

Стах поддается. Ведется. Это бесит. Стах знает, что нужно прекратить, потому что потом не отпустит, но Тим — он…

Всего раз, еще немного. Стах ловит Тима за шею, целует сам. Обрывает, когда находит Тимов язык своим. А потом касается уже осознанно, просто чтобы…

Просто чтобы.

И Тим углубляет, и это робкое касание становится скользким и длинным, почти по кругу. Стах вдруг осознает, и это опять до смеха, который хочет в нем подняться — и только нарывает, почему «взасос».

Тим мяучит глухим плаксивым стоном, прогибается навстречу, и Стах почти прижимает его к себе.

И только в этот момент осознает, насколько давит ткань.

Он отстраняется.

Тим тянется к нему и просит:

— Еще.

Стах усмехается — он что, арахисовая паста какая-нибудь?..

Не успевает в комментарии: Тим целует. Сначала лихорадочно и коротко, словно пытаясь уговорить, поторопить. А потом глубже и медленней. Стах удерживает Тима.

И тот, отстранившись, застывает. Выдыхает, как-то уменьшается, отстает. Понурив голову, упирается лбом в плечо Стаха. Ну и Стаху… ему стремно, потому что Тим видит его стояк.

Тим говорит:

— Я помню.

Обнимает лицо Стаха ладонями, целует в последний раз коротко и сдается, повторяя глуше:

— Я помню.

Он падает на кровать почти без сил, сгибая в колене ногу. Стах смотрит, в каком он состоянии, на небольшой бугорок. Почти сразу отводит взгляд. Сейчас бы еще Тима разглядывать с этой стороны. Особенно когда Тим заметил.

Стах сгибается, закрыв пылающее лицо руками. Все еще чувствуя Тимовы губы на лбу и веках.

— Арис?..

Стах отзывается обреченно:

— М-м?

— Мне просто интересно… Это физиология? В смысле, когда я тебя касаюсь или целую… Или дело еще во мне? Ты просто сказал в музее…

Что не хочет Тима в качестве девушки. Он в курсе. Да.

И Стах прекрасно помнит. И знает. Что его заводит тело Тима. Все полностью.

Он прикусывает до боли губу.

— Ладно, — говорит — и совершенно серьезно. — Ты победил.

— В смысле?..

Стах усмехается надсадно и приподнимает голову, чтобы увидеть бесстыжие синие глаза. Не понимает:

— Ты издеваешься?

— Нет, я просто…

Стах снова усмехается.

Два слова. На последней стадии принятия. Когда «Мне нравится парень» превращается в «Я хочу парня». Не просто Тима, но со всем, что прилагается к нему. Это что-то, что Стах предпочитает отодвигать от себя подальше, что-то, что Тим снова извлекает на поверхность.

«Я гей». Даже если «однолюб». Это не имеет значения.

Но вот это Тимово скромное «гей» замещается в голове Стаха на совершенно другие слова. Куда менее приличные. Куда более привычные.

Педик. Гомик. Пидор. Заднеприводный. У него есть целая коллекция новых презрительных и презирающих имен.

Стах отвечает на вопрос Тима, почти затерянный:

— Да. Дело в тебе.

Тим садится.

— Это плохо? Со мной?

— Нет. С тобой — нет.

Тим кивает и, подумав, говорит чуть слышно:

— Но ты не со мной…

Стах усмехается:

— В плане?

— Это как с отдыхом… Ты не со мной. Может, с их голосами, я не знаю…

Знает.

«Кого ты выбираешь?»

И Стах тянется к Тиму, чтобы тот обнял, и сознается ему в чем-то, в чем никак не мог:

— Это ломает мне кости. Это меня ломает. Я жду, когда уже все…

Тим застывает. Сидит неподвижно пару секунд. Потом вдруг опоминается и проводит рукой по волосам. Стах больше не сопротивляется. «Неловко» закончилось. Перелилось за край.

Тим обнимает — и погружает мир в тишину.

III

Стах лежит на карте. Тим — напротив. У них есть птичий город и занятие, чтобы отвлечься.

Они на расстоянии друг от друга, даже если могут протянуть руку — и коснуться, но, кажется, они никогда еще не были так близки.

Стах почти не тушуется, меньше напрягается от касаний, если Тим вздумает его как-нибудь по-свойски приласкать.

И наконец, они могут говорить. И они говорят.

— Я думал, ты вроде дамасской стали… И чем больше тебя плавит — тем сильней держишь удар.

Стах усмехается.

— Нет. Скорее, как стекло. При перепадах температуры.

— Оно бьется?.. При перепадах?..

— Лопается. Трескается. Как пойдет.

Тим долго молчит. Стах успевает смастерить еще один домик и поставить возле него. Тим ловит за руку и останавливает движение.

— Арис, ты же знаешь?.. Я бы не стал так делать. Я не хочу, чтобы ты ломался. Наоборот… я просто… я правда думал, что могу все склеить.

— Пластырями?..

— Нет. Хорошим клеем. «Не ПВА каким-нибудь».

Стах поднимает взгляд, щурится на Тима обличительно и щелкает его по носу.

— Это моя шутка.

— Жадничаешь?..

«Вот Тиша, ты не ценишь мое чувство юмора».

«Я ценю».

Стах возвращается к домикам и, надрезая лист бумаги, говорит:

— Мне нравится философия японского кинцуги.

— Это чего?..

— Это когда восстанавливают керамику. Все осколки соединяют и «проклеивают» с помощью специального лака. Я уже не помню, из чего он, вроде из сока какого-то дерева. В него добавляют порошок из золота, серебра или платины. И вот эти трещины — их все видно, они часть истории, часть вещи. Мне это нравится.

— Это как твои самолеты?..

— Вроде того.

Стах усмехается, застывает, уставляется невидяще сквозь бумажные домики. Почему-то сожалеет:

— Она так и не поняла. Никто бы из них не понял.

Тим спрашивает Стаха о доме на севере:

— Не отпускают?..

Стах молчит, а потом просит заменить их — голоса в его голове:

— Будешь за семью? Ты все еще мой лучший друг.

Тим расстраивается. Потом сдается Стаху, опять размякает и укладывается набок, на карте, глядя на Стаха снизу вверх.

— Ты мой тоже, — шепчет. — Но еще я очень в тебя влюблен… Иногда, когда ты говоришь, мне кажется, что ты во мне что-то расковырял. До мяса и костей. И я стою на ветру и думаю: «Ужас как сквозит»…

Стах бы пошутил «Что еще за расчлененка?», но по описанию похоже на Тимову душу.

Поэтому он говорит:

— Взаимно.

Тим проводит по его щеке пальцами и роняет руку. Прощает за сквозняки. Стах его тоже. И заодно — себя. Как если бы простили остальные.

I

Под вечер, еще перед началом ужина, гаснет свет, и комната погружается в звенящие сумерки. Стах решает: дело в ночнике. Касается Тимовой руки и заверяет, что сейчас все будет. Пару секунд он пытается оживить ночник, но тот совсем потух, с концами.

Тогда Стах подходит к двери, к выключателю, щелкает пару раз без результата. Не понимает:

— Свет отключили?

— Арис… — зовет Тим, зашебуршав на карте, поднимается.

— Вроде не темень, что ты испугался? Иди ко мне.

Стах встречает Тима на середине комнаты, ловит, удерживает рядом. Отодвигает штору, смотрит на соседние дома: в пасмурных сумерках окна горят вечерним уютом. Он возвращает Тиму внимание, вглядывается в его лицо.

— Пойдем.

Тим хватается, режется косточками пальцев, и Стах тянет его за собой. Они выбираются из комнаты в полумрак коридора. Натыкаются на дедушку. Тот с фонариком и ослепляет светом сначала Стаха, а затем и Тима, спрятавшегося за ним.

Стах щурится. Промаргивается. Спрашивает:

— Это у нас или вообще?

— Сейчас проверим.

Они доходят до прихожей вместе, и дедушка ищет ключи.

Стах Тима отпускает у зала: там большие окна, и легкий призрачный тюль, свисающий по их бокам, никогда не заслоняет свет.

Стах просит шепотом:

— Подожди здесь, хорошо?

— Нет, Арис, постой со мной.

— Не глупи. Мы сейчас вернемся. Ба! — зовет Стах, заглядывая в зал. Он кивает ей на Тима, а потом говорит ему шепотом: — Побудь с ней рядом, хорошо?

Стах наспех обувается и выходит за дедушкой, оставив дверь приоткрытой.

II

Где-то полминуты Тим, оцепенев, ловит тихое эхо стука и голосов. Его трогают за предплечье, и он вздрагивает.

Антонина Петровна мягко просит:

— Давайте зажжем свечи, а то как-то сумрачно… Это, наверное, надолго. Они бы свет уже включили, если бы у нас…

Тим смотрит на дверь еще немного и слабо кивает. Антонина Петровна направляется к стенке, чтобы найти свечи. Тим подходит — помочь донести несколько штук в одиноких подсвечниках.

III

Стах возвращается в квартиру, разувается и ныряет в зал на оранжевый свет — к столу в оранжевом свете.

Тим сидит среди подвижных, очарованных собой огоньков, которые извиваются, словно танцовщицы, и отбрасывают на его белое лицо случайные бесноватые тени и блики. Тим зажигает последнюю и гасит спичку, стряхнув огонь движением кисти. Дым расползается над столом.

Картина почти мистического содержания. Стах тормозит и попадает под гипноз.

Тим поднимает на него взгляд и вдруг делается подозрительно хитрым. Стах не понимает, в чем дело, и прячет руки в карманы.

Тим двигает подсвечник и встает со стула. Бабушка подает ему тарелки: он расставляет.

Дедушка входит в зал и, хлопнув в ладоши, потирает их между собой. Спрашивает так:

— Ну что, ужин при свечах, как в старые добрые?

И до Стаха вдруг доходит хитрый Тимов взгляд… Отлично… Только этого им не хватало.

Стах вздыхает и, запрокинув голову, спрашивает:

— Ну ты что, издеваешься?

Дедушка сбивает его театральщину глухим хлопком по спине.

— С кем ты там говоришь, атеист?

Тим произносит смешливым полушепотом:

— Сам с собой?..

— Вася, так что с электричеством?

— Да черт его знает.

— Это во всем доме? В соседних-то есть.

Стах садится за стол под чужой разговор, а Тим, подперев голову рукой, чуть склоняется в его сторону и спрашивает тише:

— По-гречески «я» — «эго»? А «бог» — «теос»?..

Стах расплывается.

— Ты на что это намекаешь?

— Нет, не подходит, — задумывается Тим, — все-таки веруешь не ты один…

Стах переводит на него взгляд.

Тим сочиняет:

— Аристеизм?.. Стахотеизм… Сташианство.

Стах пихает его плечом, шепчет мстительно:

— Бог покарает тебя за кощунство.

Тим зависает. Потом до него доходит, кто покарает, и он выдает:

— А, — и как-то удивленно-пошло-вызывающе.

И смеются его дьявольские обсидиановые глаза среди танцующих огней.

Стах, посерьезнев, смотрит на него долгие несколько секунд. Не выкупая. Говорит:

— Я теряю в себя веру.

А бабушка спрашивает:

— Тимофей, а вы верите? Или как Сташа?

Стах прыскает. Тим застывает. Приходится выходить из шутки для своих и отвечать серьезно.

Стах теряет улыбку следом. Он не понимает, когда это случилось? Когда все остальные стали чужими?..

IV

Тим приживается. Он все еще скованный, все еще молчаливый, но он приживается. Стах видит по его расслабленным лопаткам, по локтю, поставленному на стол, по его пальцам, костяшками которых он касается губ, скрывая осторожную улыбку.

Стах свыкается. Он знает. Когда Тим трогает почти невесомо чуть выше колена и склоняется к нему, чтобы шептать секрет. Стах замирает в этой близости и опускает взгляд. А обстановка такая, что неловко. Неуместно.

Вот только он не может подать виду, чтобы остановить. Не при бабушке с дедушкой. Он хранит как тайну, что поведение Тима — «слишком».

И осознает, что весь этот ужин — такой, какой он есть, — значит в перспективе. Осознает, потому что он учится — и с каждым разом ему не легче, но привычнее играть в друзей.

На публику.

Для самых близких.

Принятие похоже на тоску. Или на скорбь. Короче, это что-то о потерях. Даже если у тебя взамен целый мир, второй и куда более приятный, чем первый.

— Сташа, ты чего притих? — спрашивает бабушка.

И Стах, включившись, вспоминает, что не ввязался в обсуждение религии со своим «антинаучно».

Он отвечает так:

— Вы христиане, Тим — агностик. Оставлю разговоры о духовном вам.

— С каких это пор? — журит дедушка.

Стах усмехается и пожимает плечами. Хотя, подумав об агностике Тиме чуть дольше, возвращается в разговор — и к нему:

— Между прочим, Тиша, как физик биологу: ты должен понимать, что когда мозг умрет, сознание тоже. Там ничего нет. После смерти.

— Ну… — теряется Тим. — Мне не кажется, что наука мешает вере. Взять хотя бы Дарвина…

— Ну Дарвин — когда жил? Еще и труд всей его жизни посыпался от недостатка переходных форм.

— Я думал, ты видоизменил пари Паскаля…

— Это была шутка про агностицизм. На самом деле в этом плане я ужасный пессимист.

— А, — Тим озадачен, слабо хмурится и тянет уголок губ. — Откуда мы, по-твоему, взялись?.. Из материи после Большого взрыва?..

— Теория Большого взрыва — большое представление. Шум из ничего про мир из ничего.

— Арис Лофицкий, — шепчет Тим, — ты не веришь в сингулярность?..

— В точку, которая развернулась в ничто, — и стала всем? Ну нет. К тому же это не дает ответа на вопрос, кто создал сингулярность? Это ничего не объясняет.

— Ну… мы и уходим — в ничто?.. Почему не можем так же появиться?..

— Нет, это про душу. Мистификация жизни и смерти. Про плоть — известно. Если мы биологические машины, мы появляемся из малого и уходим в такое же малое.

— А сингулярность — не малое?..

— Это про недоказанное. Теория. А я тебе про факты. Давай как-то локальнее, ближе к нам. Есть на что опереться.

Бабушка с дедушкой улыбаются друг другу, и дедушка качает головой — на Стаха.

— Что? — не понимает тот. — Притихший лучше?

Бабушка говорит:

— Нет, конечно, Сташа. Не лучше.

Стах бы уточнил, что им не так, но Тим отвлекает:

— И в чем смысл?..

— Что ты спрашиваешь, Тиша? Разве ты не знаешь? Как природа заложила, так и есть. Мы рождаемся, развиваемся, возобновляемся и отваливаем, выполнив свою биологическую функцию.

Тим молча, сосредоточенно и напряженно ковыряется в тарелке. Чаще и больше, чем жует. Спрашивает холодно:

— По-твоему, люди, которые бездумно следуют природе, живут честней интеллигенции?..

Стах усмехается:

— Бездумно — это как?

— Просто возобновляя популяцию…

— Сильнейший из инстинктов человека после выживания — это развитие. Оставить наследие. Популяция не выживет без знаний. Ум — это наше главное отличие от животных. Мы познаем и передаем. Чтобы не пропало. В последнее время… — Стах осекается, потому что вспоминает, что они не одни. Огибает неудобные причины, говорит так: — Я думаю, не обязательно строить семью, чтобы повысить выживаемость цивилизации. Мы же стоим не на плечах гигантов. На костях. Цивилизация все равно что гора трупов. Мы переплавляем эти трупы в опыт. Мы развиваемся. Когда перестанем — вымрем.

— Атомная бомба — тоже процесс развития… Вымрем, когда разовьемся до точки невозврата…

Стах фыркает:

— Пацифист.

Дедушка поддерживает Тима, как надо:

— Ну а что? «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

— Ты, — не понимает Стах, — докторскую защищал, чтобы вот это за столом сказать?

Дедушка напускает на себя серьезный вид и отвечает:

— Разумеется.

Бабушка переводит тему:

— У нас, кстати о знаниях, недавно студенты проходили опрос на социологический тип личности… Очень интересно. Был один занятный… «Что для вас важнее — ум или доброта?». Правда, там было о собственном ребенке. Но мне кажется… это рано? — и она смотрит на дедушку, и тот усмехается.

Тим зависает, а Стах переключается на задачу:

— Только два?

Бабушка кивает, а он сразу отрезает:

— Это некорректно.

— Отчего?

— С большим умом приходит большое одиночество. А если ты добрый да еще и пропащий… Наш мир — плохое место, чтобы быть только добрым. И станет еще хуже, если ты будешь только умным и пойдешь по головам.

— Арис… — просит Тим. — Это не «либо», «либо». Это что важнее.

— Воспитание важнее.

— А гены?

— Что гены? Гены — не приговор. Это исходные данные. С ними нужно что-то делать. Если ничего с ними не делать, сразу можно раскидывать людей по категориям и половину истреблять под галочкой «Потенциала нет».

— Что ты такой категоричный?..

— Юношеский максимализм, — усмехается дедушка.

Бабушка старается нивелировать ущерб от его замечания:

— Я согласна, что некорректно. Зато очень показательно с точки зрения личности…

Стах пожимает плечами. И говорит:

— Я бы не выбрал. Есть добрые пропащие, и с ними сложно. Взять хотя бы моего однокашника. У него одна извилина — и та прямая. Он еще использует ее для болтовни, это вообще кранты. Но в целом он не плохой человек. Просто недалекий. А с умными и злыми весело, но до определенного момента.

Тим интересуется тише — и как-то словно в обход:

— Когда тебя спрашивают про твоего ребенка, не все равно, какой он?.. Разве это что-то поменяет?

Стах усмехается:

— Ну для моих родителей бы поменяло.

— С чего ты взял, Сташа? — спрашивает бабушка.

— За просто так никто не любит.

Дедушка не понимает:

— Кто сказал?

— Ну только если вы. А там — нет.

Стах бросает это, не задумавшись, но вдруг повисает пауза. Какая-то тяжелая. Он возвращается в нее, погрузив кусок котлеты в рот, и жует в полной тишине. Все медленнее и медленнее. Наконец, он не выдерживает:

— Что?

Бабушка, помолчав немного, говорит так:

— Сташа, поверь мне, для родителей вообще нет ничего важнее, чем счастье их ребенка… Даже если они не всегда это понимают.

Стах криво усмехается.

— Это где? В утопии?

Бабушка замолкает — и как будто пристыженно.

Дедушка спрашивает:

— Что за тон?

— Иногда, — говорит бабушка, — намерение значит гораздо больше, чем совершенное в итоге действие…

— Ага, особенно если почаще утешаться этим.

Бабушка вздыхает:

— Сташа… Ты поймешь. Мы ошибаемся. И никто не совершает больше ошибок, чем родители. А когда дело касается счастья, его к тому же и каждый по-своему понимает… Для твоей мамы оно одно, для отца другое, для тебя третье… Хорошо, что ты осознаешь. Но осознанность — это своего рода талант. И он есть далеко не у всех.

— Это не талант. Ничто не талант. Все — увлеченность и труд. Они не счастливы. Только при этом считают, что знают, как лучше.

— Ну потому и считают, что знают, раз не счастливы…

— Так отец вообще хочет, чтобы я шел по его стопам, и чтобы все были недовольны, как он, потому что «надо» важнее. Семейный долг.

Бабушка спрашивает:

— Может, счастье твоего отца в семейном долге…

Стах смеется почти демонстративно.

— Ну хорошо, — соглашается бабушка, — чужая душа — потемки. В чем счастье для тебя?

Стах сразу как-то стихает.

— Что ты копаешь?..

— Она просто спросила, — говорит дедушка. — А ты хамишь.

Стах уставляется на него, решившего воспитывать. При Тиме. Сказал бы: «Я не хамил», но это еще более унизительно. Бабушку он обижать не планировал. И выслушивать от дедушки тоже. Так что он не реагирует, а делано спокойно загибает пальцы:

— Ты занимаешься своим делом — это счастье. Раз. Ты окружен людьми, которые понимают, — это еще лучше. Два. Ты можешь быть с ними честен — ну или открыт, как угодно, — три. Ну и нужно, чтобы все держалось. На твердом характере. Без штормов. Это четыре.

— А твердость характера не мешает?.. — не понимает бабушка. — Временами. Это больше способность стоять на ногах…

— А что еще?

Бабушка улыбается — и как-то словно сожалея. Вздыхает, пытается за что-то уцепиться. Видит Тима, цепляется за него:

— А для вас?

Тима застают врасплох. Сначала он с трудом отнимает взгляд от тарелки, потом снова опускает — и подкладывает котлету, к которой так и не притронулся, Стаху.

— Наверное, покой…

— Покой?

— Ну… еще любовь? Она смягчает.

V

И Тим пытается смягчить, когда кладет тарелку после ужина в мойку — и застывает со Стахом в шуме воды. Шепчет:

— Арис…

Стах спрашивает кивком.

— Я люблю тебя не за что-то конкретное. Просто за тебя. Ты же знаешь?

Стах ранится, потому что уже забыл. И ему было не важно. Пока Тим не произнес. Он усмехается. И отрицает. Это вранье. Потому что Тим любит, пока и если они встречаются. Только с паузами, только при условии, что Стах старается. А в остальное время… собирается уйти. Или уехать.

Стах пытается отшутиться:

— Но больше всего, когда я ношу завтрак в постель?

— Нет… Я могу и без этого. Это не про любовь. Вернее… больше про твою, чем про мою. Ты просто…

Стах оборачивается на дедушку с бабушкой: они сидят за столом и ждут, когда вскипит вода, поставленная в кастрюле на газовую плиту.

— Не здесь.

Тим отстает и застывает у тумбы очень тихий. А Стах — со своей дурацкой посудой — пристыженный.

Он смывает пену с мыльной тарелки, отдает Тиму вытирать, опирается руками на раковину, говорит тихо:

— Мне не жалко. Что-то делать для «покоя». Я привык.

Тим ставит тарелку в сушилку и молчит. Стах сам сказал «Не здесь», а теперь наклоняется в его сторону и добавляет, ухватив за рукав:

— Тиш, слушай. Это потому, что ты идеалист. Идеализм — это теория, ясно? Мечта, если хочешь. Версия мира, в которой приятно быть. Но этой версии не существует. Отношения между людьми… ну, это вроде договора, да? Социальная сделка. Взаимовыгодная обеим сторонам. Когда не выгодно — уходишь. Это нормально. Мы так устроены. И мы не вечные, чтобы терпеть. Я не дурак. Не маленький. Даже со своим «юношеским максимализмом»…

Стах усмехается и оглядывается на дедушку с бабушкой: хотя они заняты собственным разговором, они мешают. Стах пытается отрешиться от них и улыбнуться Тиму.

— Все нормально. Не загоняйся на эту тему.

Тим не поднимает взгляда. Он — в себе.

Бабушка встает с места, и все обрывается. И снова слышно, как громко шумит вода в раковине и как закипает в кастрюле. Словно до этого стояла тишина.

Бабушка сетует на выключенный свет. Потом спрашивает:

— Будете чай?

Стах возвращается в окружающее. Но все еще смотрит на Тима. Кажется, что тот не слышит.

— Хочешь, возьмем с собой?

— А ты?..

— Мне все равно.

Тим слабо кивает, и Стах домывает еще одну тарелку, чтобы уйти. Расслабиться. Говорить свободно и не думать, о чем лучше промолчать.

Пункты его счастья — его дело, его человек, а не люди, его честность — сужаются до кого-то конкретного, а все остальные остаются за пределом «близкого круга», и фантомный Тим зажимает воздух между двумя пальцами.

«Я думаю, Арис, это даже не круг…»

«А что?»

«Ну… Точка?..»

И не то чтобы до Тима это пространство было больше. Если задуматься.

Стах закручивает вентили. Перестает кипеть вода, и шум кончается.

Он не против. У него есть все, что нужно. В основном, конечно, Тим.

I

Стащить — подходящее слово. Умыкнуть, унести воровато. В общем, это то, что делает Тим, стырив свечу со стола. Даже если с разрешения. Теперь он ее аккуратно держит — и плывет с ней вдоль коридора, заботливо прикрывая рукой робеющее пламя.

Стах опускает голову и смеется. Тим уставляется рассеянно.

Стах шепчет про себя хорошее, доброе: «Ты смешной», — и улыбается Тиму. Больше всего глазами. И Тим как-то тормозит.

Контакт глаза в глаза наращивает массу, густоту и глубину, и Стаха затягивает, словно под действием какого-нибудь антигравитационного инопланетного луча.

Он говорит:

— Аристархианство.

Глубина покрывается трещинами — и лопается. Тимово лицо неподражаемо. Стах кусает щеки с внутренней стороны, чтобы не заржать. И чтобы не раскаяться словами: «Да, я дурак». Такими гордыми словами, сжав кулак.

— А…

Стах запрокидывает голову в усмешке. Догоняет уходящего Тима, спрятав в карманы руки.

— Сташинство было лучшим… — говорит Тим смирно — о чем-то незначительном и пустом, что подбросил ему Стах — вместо всего.

Он проходит в комнату. Стах закрывает.

Тим оставляет свечу совсем рядом, на невысоком то ли шкафу, то ли комоде. Он встает к свету спиной, не зная, куда пристроить беспокойные руки, может, назад, а может… и смотрит на Стаха большими темными глазами. Они в полумраке — два провала в белой маске его лица. Две зияющие бездны.

Тим опускает взгляд. Грустно тянет уголок губ. Пытается вернуть утраченное:

— Ты мог сказать… что не обязательно «Стах», Сташа. Это вроде не так «херово»…

«Сташа» Тимовым голосом с Тимовой интонацией… просто кранты.

Стах защищается усмешкой. «Арис» ничего. Ему нравится, как зовет Тим. Ему нравится, что у него с Тимом другое имя, что с Тимом он — другой.

— Вообще-то, Сташа — это как Тимоша.

Тим смотрит на Стаха как-то слегка хмурясь, недоверчиво и смешливо. Он обнажает зубы в осторожной улыбке.

— Ты звал меня Тишей…

Стах теряется. И вспоминает Тима после педсовета, когда тот стал совсем чужим — и вдруг его позвал папа, и это сокращение — сокращение его имени — врезало Стаху наотмашь: «Ты ничего о нем не знаешь». Это имя сократило расстояние. Когда он услышал, что можно звать так, он уже не мог не звать. В целом.

А он оправдывается, что, вообще-то:

— Поначалу звал по имени-отчеству.

— Нет…

Тим наконец находит, куда пристроить руки: кладет на Стаха, перекрестив в запястьях. Тот напрягается, потому что это не как обычно. Из-за свечей… И еще Тим не такой, как обычно, тоже. Очень тихий. Не просительно липнущий. Не по-дружески безопасный. Непроницаемый.

Тим шепчет:

— «Котофей»… Это было очень ласково…

Тим убирает волосы Стаху за ухо, целует внизу, под мочкой, выходит очень громко и мурашечно. Стах чуть отстраняется и пялится с обличительным прищуром.

— Что на тебя нашло?

Тим вдруг смущается и отвечает, как привык:

— Люблю тебя.

— Ну да.

— Не за что-то. За все.

— Что ты пристал с этим?

— Еще располагающая обстановка…

Свеча. Нет света. Вакуум, лишенный звука. Бабушка с дедушкой за стенкой. Они могут перестать слушать друг друга — и больше будет нечего, зато… тут… Стах усмехается.

— Располагайся как обычно. А то расположился на меня.

Тим смотрит выразительно. Несколько секунд.

— Аристаша…

Стах серьезнеет:

— Ну ты попал.

Хватает Тима под ребра. А тот сразу охает и сжимается. Почти что оседает на колени.

И операция по усмирению Тима спотыкается об Тима вместе со Стахом, и Стах удерживает его, чтобы удержать себя.

— Что ты такой падучий? Опять посыпался… Ну Тиша…

Стах возвращает себе равновесие, и, подхватив Тима, тянет его за собой, с собой. Тим не очень-то тянется. Стах сдается и вздыхает:

— Ладно, шкода. Иди сюда. Я положу тебя на твое место, котей.

— Это на какое?

— Любое мягкое горизонтальное.

Тим сначала вроде даже обнимает в ответ, а потом вспоминает и сам пытается подняться, шепчет:

— Нет, не таскай меня с больной ногой.

— Да хватит обзываться.

— Ты же сегодня не мазал?

— Началось.

Тим капризничает. И не поддается.

Стах, схитрив, наклоняется, чтобы приподнять его снизу, за ноги. Тим вцепляется ему руками в плечи.

— Да Арис!

Стах доносит Тима до кровати, почти даже не напрягаясь, потому что Тим не то чтобы шибко тяжелый. Осторожно опускает, как будто Тим из хрусталя. Тим сползает вниз, касается ступнями пола, а едва Стах выпрямляется, хрусталь обращается в сталь.

— Ты дурак?

Стах напроказничал — и теперь довольно скалит зубы. Тим обхватывает его голову руками. А потом ждет, когда он усмирит улыбку, чтобы целовать.

Стах, не вытерпев, хохочет. Теперь Тим тоже улыбается. Приходится к нему тянуться, раз он там светится и тает. И Стах правда тянется, а потом щекочет.

Тим смешно мяукает на выдохе глухое и высокое «А!» и весь подается вниз. Пытается отнять от себя руки Стаха, но кровать подламывает ему ноги: она слишком близко, а он слишком отступил назад. Он валится, пугается, вцепляется.

Стах выставляет вперед здоровое колено, чтобы не рухнуть вместе. Чтобы не рухнуть на Тима.

А колено Тима… в очень опасной близости и почти заехало Стаху по яйцам.

…

Стах, склонив голову, смотрит на него многозначительно.

— Давай ты со своими этими коленками как-нибудь…

— Прости.

Тим сминает губы, выпрямляет ногу, тянет к себе. Сначала падает сердце, потом опускается Стах.

Хотя нет, не опускается, смотрит на Тимово колено.

Тим улыбается и заверяет:

— Я слежу. Ну Арис…

— Что?

Стах нависает сверху и пробегается пальцами по его ребрам. Тим не закрывается, а выгибается и прижимается.

Ну что за человек?..

Стах отпускает Тима, Тим — не отпускает Стаха.

— Что ты прилип?

Разгоряченный и ласковый Тим отстраняется, укладывая свое тело на кровать, и блестит из-под пушистых ресниц томящимся обсидианом глаз.

Дьявольщина какая…

Стах совершенно точно уверен, что «игривые настроения» у них диаметрально противоположные. Стах собирался с ним дурачиться, а не вот это все.

Как его тискать, если он такой?.. Это не располагает. Напрягает. До сорванного пульса, до сигналящей тревоги.

Тим замечает перемену. Тихо спрашивает:

— Хочешь, просто посидим?

Стах теряется. Слабо кивает. Ложится рядом.

Освобожденный Тим забирает подушку, пристраивает к спинке кровати, пристраивает к ней себя. Потом садится, подтянув к себе коленки, больше боком, чем прямо, уложив одну согнутую ногу на постель. Устраивает на второй запястье, ковыряет нитки на бинте.

Стах остается. С мыслью, что Тим то ли слишком серьезный, то ли… слишком взрослый.

Полумрак беснуется перед глазами, и Стах запирает его за веками.

II

Належавшись в одиночестве, с каким-то чувством собственной никчемности и непригодности, Стах кладет рядом свою подушку и садится к Тиму, вернее, больше ложится, сворачиваясь клубком. Совсем как некоторые.

Тим сразу оживает, проводит рукой по волосам, спрашивает:

— Ну чего ты?..

Стах не знает, что ему ответить. Он пытается — себе, что это — Тимов «способ забываться», а он уже все сказал. Или наврал. Он не знает. Просто думает о том, что сегодняшнее будет повторяться снова и снова, пока Тиму не надоест.

«Ненавижу, что мне не хватает».

«Ненавижу, когда ты так делаешь. Ты слишком громко думаешь, а потом отталкиваешь».

Стах вспоминает Тима позапрошлой ночью в коридоре и прячет нос у него на груди. Снова приснится что-нибудь дурацкое.

Стаху страшно от мысли, что Тим прав — и, может, лучше не оставаться в Питере. Может, лучше подождать. Хотя бы до следующих каникул. А он уже, между прочим, все уладил, все решил. Ему кажется: он просто трус.

Напряжение пульсирует в затылке — как точка, откуда расползается жар и боль. В жар и боль вползает Маришка. Словно змея — и на колени Стаха.

«Я тебя привлекаю как девушка?»

«Нет. Это обидно?»

«Как будто я некрасивая».

«Я так не сказал».

«Если красивая, почему ты меня не хочешь?»

«А почему должен?»

«Мальчики любят глазами».

— Чувствую себя бракованным.

Стах зажмуривается — и попадает в ловушку Тимовой полуулыбки.

«Знаешь, какой ты красивый?»

«Что ты так засмущался?»

Расстроенный шепот Тима врывается в мысль — заколесившую по кругу, бес-конечную, адово задолбавшую:

— Почему?..

Про мать говорят, что красивая. Вообще — о ее красоте. Как о вещи, которой можно обладать, как о призыве к действию. Стах знает, как на нее смотрят, и почему отец ревнует к каждому столбу, и почему так редко у них гостят его друзья. Он в деталях помнит все разговоры и разборки. Она не просто красивая. Ее желают.

Стах терпеть не может это в ней. До отвращения. Терпеть не может, когда говорят: «Похож». Терпеть не может, что в нем есть что-то такое же — ее. Терпеть не может все эти разговоры о блядской рыжей крови — вот это в каком контексте?.. Терпеть не может, что думает об этом, когда думает о близости с Тимом.

Тим касается рукой больного колена — и Стах вздрагивает…

Тим отдергивает руку. Стах ловит ее, потому что испуг Тима напрягает его больше, чем собственный. Стах видит его лицо — растерянное, лицо человека, загнанного в угол, как в тот раз, когда Коля сказал ему.

«Спроси его. Спроси, как он сломал себе ногу».

— Да, я помню, — кивает Стах, чтобы снести, смести — воспоминание, вставшее между ними.

Стах поднимается за мазью. Тим замирает в каком-то оцепенении, немоте, тишине.

Стах валится рядом с ним, обратно. Задирает штанину, раскручивает тюбик. Думает соврать, что просто стало больно или вроде того. Потом вспоминает, чего говорил про честность буквально час назад.

Все через задницу.

Он цокает.

Потом чахнет несколько секунд над своим раздолбанным коленом.

Пихает Тима локтем, чтобы ожил, и отдает ему тюбик.

Тим поднимает взгляд.

Это кранты.

— Ты уверен?..

Нет.

Стах просит:

— Не беси, идет? Просто…

Тим не уточняет, что Стаху — сложно. Помедлив, выдавливает мазь. Касается колена холодной рукой. Ужасно холодной рукой, черт возьми. Разглаживает пальцами.

Невесомо так. Неловко так. Стах смотрит на огонек. Чтобы не смотреть на Тима.

И думает. Сукасвечиблин.

Стах усмехается.

— Да, я знаю, она как бы «мазь», но ее надо втирать, а не размазывать.

Тим закрывается свободной рукой, смущается и опускает ниже голову.

— Ладно, извини. Мне кажется, что больно.

— Нет. Когда трогаешь, не больно.

Тим все равно как-то слишком деликатничает, даже когда надавливает сильнее. Не увеличивает темп. Это длится просто вечность. Но даже его холодная рука согревается от трения. Когда кожа становится почти сухой, он трогает шрамы. От самого крупного внизу к самому длинному и тонкому — ровно по центру. Потом накрывает ладонью, обнимает пальцами.

Поднимает глаза.

Это не пошло. Это просто Тим позаботился. И теперь спрашивает неуверенно:

— Вроде все?..

И вдруг — все.

Тим целует Стаха в уголок губ. Спрашивает:

— Ничего? — о том, как он себя чувствует.

Стах кивает.

Тим забирает с собой тепло согревшейся руки и заворачивает колпачок.

Стах ловит его и застывает рядом, нос к носу. Очередным порывом. Чтобы не успеть подумать. Чтобы не спасовать. Просит шепотом:

— Можешь как днем?.. Только…

Тим вглядывается в него с участием. И, не дождавшись продолжения, помогает и даже без вопросов про язык:

— Как в начале или как потом?

— Как в начале.

Тим обнимает одной рукой, касается другой — щеки. Склонив голову, мягко обхватывает его губы своими.

Стах со стыдом признает, что никогда и никаких больше пряток не любил. Кроме этих.

Он привыкает, запоминает и включается гораздо позже, чем Тим начинает плавиться в руках.

«Это плохо? Со мной?»

«Нет. С тобой — нет».

У Тима на спине такая бархатная кожа, когда Стах задирает его футболку. Такие острые косточки, можно прощупать каждый позвоночек, каждое ребро. Тим прогибается, покрывается мурашками. Руки у Стаха горячие и сухие, снова с потрескавшейся на пальцах кожей. Тима ощутимо пронимает дрожь, и он разрывает поцелуй, и улыбается Стаху в губы.

Стах спрашивает:

— Я тебя царапаю?

— В смысле?..

— У меня пальцы вроде наждачки.

— А… Нет. Нет, — Тим вертит головой. Целует еще, потом отстраняется и сознается тихо и как будто виновато: — Я завидую. У меня вспотели руки. Это отстой.

Стах смеется:

— В плане?

— Это всегда, когда волнуюсь…

— Ты волнуешься?

Тим улыбается, потом шепчет что-то стыдное:

— Ты волнующий.

Стах опускает голову, чтобы проржаться. Ищет Тимову руку, чтобы убедиться. Она, конечно, влажная, но очень холодная.

— Ты замерз?

— Нет. Мне кажется, у меня просто плохо циркулирует кровь…

Стах смеется Тиму в шею, и тот весь отклоняется, зажимается. Стах мстительно его целует точно так же под ухом, как недавно его Тим, и тот сразу отзывается и мычит.

— Ну Арис…

— Что? Тебе можно, мне нельзя?

— У меня вся шея — эрогенная зона. А я очень стараюсь хорошо себя вести…

Стах думал, что оглох после «эрогенной зоны», но Тим закончил так, что опять пробирает на хохот.

— Не смейся. Мне семнадцать лет. Иногда я думаю, что в конце этих каникул умру от спермотоксикоза.

— Тиша…

Тим расплывается:

— Ты смущаешься как девочка…

Стах хватает Тима за ворот футболки и уставляется в его бесстыжие затуманенные глаза. Тим растекается даже от этого. Как мартовская кошка. И Стах серьезнеет.

— Арис?..

— М-м?

— Мы же не продолжим?..

Да что-то после этого…

— Я просто… Можно я возьму свечу с собой?..

— Куда?..

— В ванную.

— Зачем?

— Ну… я плохо переношу темные замкнутые пространства.

— Оставь приоткрытой дверь.

Тим грустно тянет уголок губ. И смотрит на Стаха, как иногда смотрят взрослые перед тем, как сказать: «Ты поймешь, когда вырастешь». И до Стаха доходит…

.

.

.

Тим целует его в раскаленную от стыда щеку и слезает с кровати. Стах опускает голову.

Дверь за Тимом закрывается, и мир погружается в темноту.

Стах откидывается на подушки.

Ладно.

Ладно, ничего.

Ладно.

Неладно.

А ему-то что делать?..

III

Тим вносит свет. Где-то минут через пятнадцать. Это такой же Тим. Он никак не изменился. Все еще крадется. Все еще шепчется, как будто ничего:

— Не спишь?

Уснешь тут.

Он забирается на кровать коленками и, прогнувшись в спине, стекает плашмя, расслабленный и разнеженный. А вот это уже…

Стах проводит рукой по лбу, закрывая глаза.

— Ты можешь не быть таким?..

— Не могу. Я держался с отъезда.

Стах благородно молчит, сколько держится он, и сгорает. Сейчас прожжет собой постельное белье, как тлеющий пепел.

Тим поворачивается набок, рассматривает его внимательно. Спрашивает совершенно серьезно:

— Может, ты попробуешь? Это без меня. Без меня не страшно…

…

…

…

Сегодня Тим превзошел себя.

Стах в шоке чуть больше, чем в конфузе. Не знает, как реагировать. Не реагирует.

Он поднимается. И отвечает ровно:

— Я умываться.

IV

Слиняв в ванную, Стах не может ее осмотреть: он-то свечи с собой не таскает и темноты не боится, просто оставил открытой дверь. За окном вроде распогодилось, и полумрак терпим. Место преступления не отличается по ауре ничем — и о Тиме молчит.

Стах снимает линзы, чистит зубы, умывается. Приглаживает волосы водой, что, конечно же, никогда не помогало — и сейчас не планирует. И вот, значит, между делом рассматривает Тимово предложение. Потому что «без него не страшно». И это чтобы отпустило.

И вот когда у него все пылает — шея, уши, лицо — он считает, что достаточно наказал себя, и возвращается. К Тиму, который… весь из себя расслабленный и разнеженный.

Обычно Тим такой… котофей, беззащитная плакса, всего боится, за ручку держится, но раз на раз, блин, не приходится… и сейчас в комнате он блестит обсидианом глаз.

Или Стах выдумывает. Тим лежит на боку. Серьезный. Наблюдает.

Стах возвращается и тяжело падает на постель. Он не понимает:

— И как ты это делаешь?

Тим зависает, потом спрашивает:

— Рукой?..

Господи боже.

— Вообще-то, я хотел узнать, как ты переключаешься из режима «невинный плаксивый» — в… — многозначительная пауза. — В себя, который задает такие вопросы и… — многозначительная пауза. — Я придумал как минимум шуток пять, пока тебя не было.

Тим тянет уголок губ. Поднимает лукавый взгляд.

— Они пошлые?..

Господибоже.

— Скорее обидные. Как «Больше не пожму тебе руки́» или что-то типа того.

— Арис… не хочу тебя разочаровывать, но… — многозначительная пауза. — Я дрочу левой.

.

.

.

…

— Ну я пошел.

Стах перекатывается с постели — и поднимается на ноги.

Тим сминает губы и утыкается в подушку. Сдержав смех, спрашивает:

— Куда?..

— Ночую в кресле.

— Развод и девичья фамилия?

— Полегчало — появилось чувство юмора?

— Что ты артачишься?

Потому что не полегчало. Логично же.

Стах стягивает холодный плед с окна. Тим вздыхает и просит:

— Арис, ну не обижайся.

Стах укладывается на кресле. Раздраженно. Он проклинает выключенный свет, погибшее под чаем второе одеяло, завтраки в постель. Чуть больше, чем факт, что Тиму полегчало и он шутки шутит, а Стах вот… без чувства юмора под вечер, извините.

V

Где-то через десять минут:

— Это из-за сломанного пальца?

Тишина. Стах надеется, что Тим спит.

Тим не спит.

— Нет, я переученный левша…

— Ясно.

Неясно.

Почему Стах узнает об этом так?!

— В плане? Зачем?

— Все дети… в садике и гимназии… никто из них не был левшой. А я очень хотел вписаться…

— Быть как все?

— Не быть собой.

VI

Еще через десять минут Стах вздыхает и, належавшись в одиночестве, возвращается обратно. Бросает плед на кровать, валится сам. Скрещивает руки на груди.

Тим спрашивает:

— Перебесился?..

— Нет. Разрешаю тебе быть собой.

— Любишь меня за все?

— За это не люблю, не обольщайся.

Тим смеется Стаху в плечо. Прижимается. А Стах думает, что не противно. Он, вообще-то, много чего видел. Брата за просмотром порно, понимаете?.. Ну в общем… Тим охренел быть особенным. Но этого Стах уже не говорит. Не знает — как поприличней. А неприличного уже хватило.

I

В полусне Стах хранит их под ресницами, эти обрывки кадров и оживших снимков. Тима, который забирается на подоконник и сворачивается под боком, растворяясь в тишине, оставляя в комнате лишь красный воздух в солнечных лучах.

Город входит в эту комнату через карту — и застраивает собой все пространство. Стаху вдруг страшно — от того, как много города в образовавшейся пустоте красного воздуха, и он проваливается вниз, просыпаясь от чувства, что под ногами — ничего.

Ищет Тима и сгребает в охапку, вдыхает север успокоенно.

В полусне Стах запирает обрывки кадров, когда Тим сидит спиной на покрывале, а потом оборачивается и шепчет: «Я весь в песке». Стах улыбается, пока песка не становится так много, что Тим проходит сквозь него, просачивается — вниз, и Стах просыпается от чувства, что и под всем остальным телом — ничего.

Накрывает Тима одеялом. Тим сопротивляется, упирается руками, отодвигает Стаха — и почти что будит, а потом прижимается и затихает. Стах утомленно возвращается обратно — в полусон.

Тим заходит за колонну, прижимается спиной, забирает в холод и тепло, в перепады температуры и пульса. Стах пытается отстраниться и сказать ему, что задыхается, но размыкает губы — и ни звука. Как если бы лишился голоса.

Он смотрит в дьявольские Тимовы глаза. В них беснуется пламя, и ему кажется, что вокруг — одни свечи. Тим тянет за руку — куда-то в сторону костра. Стах пытается его затормозить. Чем ближе, тем сильнее жжется.

В тишине — какой-то всеобъемлющей, в тишине, от которой закладывает уши, — только треск дерева. Тим входит в пламя. Стах кидается за ним и, обжигаясь, просыпается.

В жаре и тесноте. Он хватает ртом воздух, словно очнулся от паралича. Дышит тяжело, не разлепляя век — в свет. Щурится какое-то время, до заслезившихся глаз.

Пытается вернуть себе затекшую руку из-под Тима. Она занемела — и теперь вся покрывается иголками, будто они остались при нем после этого контакта, вонзенные в кожу и мышцы. Стах ждет, что пройдет, убирая другой рукой волосы назад. Вытирает веки. Шмыгает носом и ложится обратно, глядя в потолок воспаленным пустым взглядом, какой бывает наутро, когда никак не можешь выспаться.

II

Стах выключает ночник, разбросавший бледные окна вокруг, выходит, плетется к ванной и щелкает выключателем.

Отлично, вернули свет.

Стах встречает себя в зеркале — растрепанного, хмурого и уставшего. Умывается одной рукой, опираясь на раковину второй, словно не хватает сил стоять. Ловит себя на том, что — словно. И понимает, что удерживает ногу на весу, будто она снова в гипсе. Опускает на пол, ступней на холодный кафель, выпрямляет до упора.

Боли нет…

Он прислушивается к колену, уже когда отходит от раковины и вытирается полотенцем.

Мыслей тоже — нет.

Стах замирает на пороге зала, наблюдая бабушку: она ставит чайник. Где-то на периферии появляется идея, что, может, пробежаться, чтобы очнуться, раз нога прошла. Потом встанет Тим — и они поедут. Вроде солнце…

— Доброе утро, Сташа. Ты чего застыл? Будешь завтракать?

— Я на пробежку, — говорит. Отвечает на вопрос: — Потом.

Отходит на несколько шагов. Возвращается назад — порывом. Удерживает себя о торец арки рукой, заглядывая обратно. Зажмуривает один глаз и, сморщив нос, обнажает зубы. Исправляет косяк:

— Доброе.

И только после этого выходит. Но по дороге назад слышит воду в ванной.

Застывает на секунду. Осторожно трогает ручку, дверь поддается.

В ванной пусто…

Стах не помнит, чтобы забывал когда-то завернуть вентили. Просто это действие… оно не требует участия. Оно совершается на автомате.

III

Стах успеет находиться в Павловске и заново перенапрячь колено. Он думает об этом слишком поздно, когда уже решил, что надо на пробежку. Одеваясь, он ведет себя как можно тише, но Тим все равно просыпается и шебуршит, устраиваясь поудобней: под одеяло, пряча нос.

Стах накидывает сверху олимпийку и замирает.

— Разбудил?

— У-у, — через паузу вместо дефиса.

Убедившись, что за окном раннее утро, Тим тычется в подушку. Отслеживает Стаха заслезившимися глазами, бубнит несчастно:

— Что ты делаешь?..

Стах рассеянно усмехается и прячет в карманы руки.

— На что похоже?

Тим еще несчастней спрашивает:

— С утра?.. Куда?..

— На пробежку.

В сто раз несчастней:

— Чего?..

Стах усмехается — и не отвечает.

— Откуда в тебе столько энергии?..

Стах на нуле. Энергия тут ни при чем. Просто нужно что-то делать. Он присаживается к Тиму на кровать. А у Тима по виску ползет слеза. Стах стирает ее большим пальцем. Тим обнимает его руку своей и целует в ладонь.

Похоже на выстрел.

«Что ты такой?..»

Тим прижимается щекой и застывает. А Стах сидит — подстреленный — и не знает, что теперь…

Неловко защищается:

— Что ты оплел мне руку?.. Вьюнок цепучий…

Тим молчит, затихнув. Он теплый — отогретый. Домашний. Тянет уголок губ, хрипит полушепотом:

— С тобой очень хорошо спится. Даже если просыпаюсь… Как будто ты — весь покой мира.

И Стах сидит…

Со вторым сквозным.

Моргает в потолок.

«А для вас?»

«Наверное, покой».

«Покой?..»

«Еще любовь. Она смягчает…»

Смягчает. Так, что потом — не подняться. Словно лишился позвоночника. Стах склоняется-стекает к Тиму и просит шепотом:

— Ладно, пусти меня, вьюнок, надо идти.

Потому что такое не перетерпеть в четырех стенах. Потому что такое в четырех стенах не удержать.

Тим добавляет:

— Потом ты просыпаешься — вся суета…

— Вот и полежишь… Без суеты.

Тим слабо хмурится и неохотно отпускает. Ложится на спину. Замечает позже Стаха — и сгибает ногу в колене. Стах отводит взгляд.

Не то чтобы утренний стояк — это какое-то особое событие или как-то связан с возбуждением. Просто… это Тим. Стах в курсе, как должно работать его тело, и чисто гипотетически должен был к этому моменту привыкнуть, что у них одинаково…

— Арис, ты же знаешь, в этот раз дело не в тебе?

— Мне оскорбиться?

Тим слабо хмурится, потом даже почти просыпается и улыбается. Стах вздыхает. Потому что:

— Настроение у тебя тоже поднялось?

— Дурак…

Стах соглашается и собирается уходить.

— Арис?.. — Тим останавливает его голосом и переворачивается набок, подпирая голову рукой. — Ты вроде отошел?.. Немного.

— Это в каком еще плане?

— Не дергаешься, как обычно…

Стах издергался вчера. И за ночь. Хватило. Говорит серьезно:

— Не обманывайся. «Дело не в тебе».

Недовольный с утра Тим — очень раним. И обижается:

— «Мне оскорбиться?»

— Ты разрешаешь выбирать?

Тим — комок из напряжения и тишины. Сонный, взъерошенный. Волосы у него торчат — и с одной стороны. Глаза свинцовые, но еще не раскрываются, только пытаются — ужалить, и веки тяжелые, и он весь хмурый и смешной. Еще фырчит:

— Я бы швырнул в тебя чем-нибудь…

Стах расплывается в улыбке. Выходит. А потом заглядывает обратно с осознанием:

— Ты очень нравишься мне с утра.

Негодяйский Тим ловит растерянность, а потом вдруг очень смущается. Готово, повержен. Лицом в подушку. Оплавляется и прячется.

Стах исчезает с усмешкой.

IV

Нога выдерживает ровно один круг — и Стах ей сдается. Он садится на скамейку. Усаживает рядом фантом Тима — по-турецки. Фантом прячет в карманах руки и разглядывает людей.

Стах почти что сознается — и почти что себе, а не ему, что устал делать вид, будто все как раньше. Ничего не как раньше. Уже третий год подряд. И от того, что он притворяется, будто травма на него никак не повлияла и он полностью поправился, правдой это не становится.

Стах сначала думает об этом. Потом о Тиме, которому он без конца выкладывает все подряд. И наконец, о вчерашнем вечере, когда «выкладывал» Тим… и в целом…

«Я не перестаю быть твоим другом, просто… в этом больше близости. И это не плохо, не гадко, не „грязно“. Всего лишь еще один способ общаться…»

V

Стах возвращается домой где-то в полвосьмого. В прихожей собирается бабушка. Он предпочел бы с ней не встречаться, он предпочел бы сегодня ни с кем не встречаться, как будто все ему мешают — думать, переживать, быть.

— Ты куда?..

— Так в магазин, Сташа. Мы же вроде на пикник собрались…

— А, — копирует — не свое. — Я схожу.

— Ты лучше завтракать садись.

— Да я привык. Что обычно поздно. Завтракаю.

Как будто в этом есть смысл, когда тренировки по утрам больше необязательны…

— Арис?.. — голос Тима очень тихий — и с магнетическим эффектом.

Он вбивает в Стаха — пулю, еще одну за утро, на этот раз — с привязанной веревкой, а затем тянет на себя. И Стах тянется, замерев на месте, ищет взглядом. Тим — застывает в полумраке коридора. Наверное, вышел на голос…

— Проснулся?..

— Можно я с тобой?

Стах не против. Но… он представляет, как Тим будет собираться полчаса…

— Да я один быстрей управлюсь. Потом сядем завтракать. Ты же не ел? Давно не спишь?

— Нет, я… Можно я с тобой? — повторяет Тим.

И Стах усмехается. Тим скребет когтями под ребрами, просится, чтобы впустили. Соскучился.

— Одевайся.

Тим исчезает за поворотом. Стах ловит себя на идиотской улыбке и, пытаясь сдержаться, смотрит на бабушку. Кивает на Тима, мол… смешной, но ей — не смешно. И он оправдывается так:

— Напишешь список? Можешь не торопиться…

— Я ведь уже собралась…

— Ну и зря. Еще находишься.

— Ты тоже. А то бегаешь с больной ногой…

— Что вы на нее все обзываетесь?..

Бабушка грустно улыбается и вздыхает:

— Ну ладно…

Она разувается и возвращается в зал. А Стах опускается на банкетку и чуть склоняется вперед, уложив на колено ладонь. Может, попросить Тима намазать?.. Мысль жжется. Стах низко опускает голову и чувствует себя дураком.

VI

Свет из арки проникает в прихожую. Тут и не совсем светло, но все-таки не полумрак. Банкетка — за стеной.

Тим сел рядом — после того, как умылся, почистил зубы, привел себя в порядок, помяукал перед зеркалом, что плохо выглядит, потаскался рассеянно, не зная, что ему надеть, когда Стах — в спортивках и олимпийке: в чем утром вышел, в том и ждет. В общем, Тим наконец сел. Шнуровать кеды…

Стах прячет в карман список продуктов, заученный наизусть, и кладет на изгиб худой спины ладонь. Потому что Тима надо присвоить в пространстве. Поглаживает. Похлопывает. Щекочет Тиму бок.

Тим извивается.

— Ну Арис…

Стах веселеет. А Тим вдруг поднимается к нему, нос к носу. Прикрывает глаза. Замирает напротив с мягкой улыбкой. Как позвали. И Стах понимает, когда Тим — здесь: звал.

— Привет…

Вообще-то, это фишка Стаха, но он тоже рад — и повторяет:

— Привет.

Тим целует в уголок губ — шепотом. Создавая ворох внутренних смерчей. Стах сжимает пальцы, собирая ткань своей-его толстовки.

— Что ты шумишь?..

Тим обнажает зубы в улыбке, и Стах уже не хочет отпускать его. А он возвращается к шнуркам. Стах остается один. Остается и поглядывает через Тима на арку. Пытается прислушаться сквозь стук в ушах, где там бабушка.

Потом прижимается затылком к стене и сидит немного оглушенный, закрыв глаза, долгие полминуты. Открывает — на обнимающую руку, на прижавшуюся щеку — к щеке, на шепот в ухо.

— Пойдем?..

Тон у Тима хитрый, потому что он уличил Стаха — как он растекся тут притихший и довольный.

Лучше, чем фантом…

И очень хочется целовать. За блестящие ласковые глаза.

VII

Тим прячется под капюшон и спускается, уложив в карманы руки. Стах тянет капюшон вниз, обнажая темный затылок, и говорит вполголоса, чтобы не тревожить эха в парадной:

— Я думал, ты до обеда будешь спать.

— А я думал, что ты скучаешь…

Стах щурится на него обличительно, расплывается. Тим получает подтверждение — и тормозит движение, переплетая пальцы. Еще с этой своей улыбкой…

Ну он попал.

Или нет: Стах оборачивается назад, проверяя пустоту и тишину.

Тим тоже проверяет. Возвращает Стаху взгляд. Осторожно улыбается, вопросительно осматривает его лицо. В поисках разрешения. Очень колотит. Потому что вот оно — разрешение.

Тим тянется навстречу, удерживает Стаха второй рукой тоже.

Стах по известной причине не любит лестницы. Не касается разомкнутых губ, переводит взгляд на ступени. Он стоит почти на самом верху…

Тим смотрит на него — и Стах угождает в синеву глаз.

А Тим вдруг спускается — и плавно, словно съезжает вниз.

.

В остановку сердца.

Одна ступень. Стах его хватает, как будто он летит вниз.

Всего одна ступень… И Тим — очнувшийся от дурмана, заморгавший часто, перепуганный — Стахом.

А до Стаха с трудом доходит. Что оно — рефлекторно, что нужно разжать пальцы.

До Тима доходит еще позже. И он стоит — в недоумении, в незаданном вопросе: «Что с тобой?». Пока не вспоминает.

— А…

Это «А» — сожаления. Рассеянная и глухая.

За ней — встревоженный взгляд.

Стах тянет Тима с лестницы, чтобы избавиться от чувства, будто они вот-вот упадут, тянет за собой, на площадку. Тим поддается — послушно, поднимается. Касается носом носа.

— Я не хотел…

Целует — извиняясь.

Стах отвечает. Отвечает, когда не нужно, чтобы не придавать значение, чтобы Тим — не придавал значение. Получается почти отчаянно. Он шумно вдыхает-выдыхает через нос. Ему все еще — неустойчиво.

Тим обнимает. Просто обнимает, разомкнув поцелуй.

И возвращает опору.

Иногда бывают моменты, очень редкие, как этот, когда Стах благодарен Тиму за то, что тот «серьезней» и/или «взрослей». Потому что Стах дурак — перед панической атакой, а Тим ведет себя осторожно.

Осторожней, чем Стах позволяет. Осторожней, чем кто-либо еще. Не ведется — на показное, на бравадное.

Стах опускает голову — и почему-то пристыженно, прижимается носом к его плечу, сглатывает горькое, досадное. Кусает Тима за плечо, потом исправляется — целует в шею. Потом вспоминает… про всякие Тимовы «зоны»… Усмехается.

Тиму не нравится, что усмехается:

— Ну Арис…

Это нервное.

Стах отстраняется, и Тим отпускает, всматриваясь в него снизу вверх, хотя без ступеней он снова чуть-чуть выше.

Стах удерживает его рукой и гладит по загривку, как кота. Притягивает к себе, целует в щеку. Потом еще — торопливо и благодарно.

Хороший кот. Лучше всех.

Дверь сверху открывается, и Стах отшатывается в сторону. Закрывает глаза — пришибленно. Тим находит рукой, и Стах остается рядом с ним — секунду, не разлепляя век.

Со второй остановкой сердца.

Что-то никак не лечится. А что-то будет всегда.

VIII

Тим очень тихий в магазине. Смотрит на Стаха вопросительно. Как будто видит насквозь — все его поломки. И Стах не знает, куда прятаться, и ходит потерянный. Он пропускает полки и продукты, по списку и вообще.

Тим заполняет пробелы. Потом берет корзинку за ручку и тянет на себя.

— Арис?..

— Что ты отнимаешь? — усмехается.

Тим шепчет, надломив брови:

— Ну что ты делаешь?..

— Что?..

Ведет себя так, как будто ничего не происходит. Вот, что он делает. Отводит взгляд. Не отдает Тиму корзинку.

— Надо закончить. Потом.

Откладывает. Отодвигает. Идет — с Тимовым «Ну что ты делаешь?». И вдруг хочет все бросить. Не бросает. Ни разу еще не бросал.

Продолжает — играть в быт:

— Хочешь молока, котей?.. От всех твоих печалей. Какой-нибудь коктейль молочный… Шоколад?

Тим не хочет. Пялится на Стаха, как на дурака. И тот усмехается, словно ему влепили пощечину. Ничего не влепили. Осадили, осудили. Ну что ему теперь, не жить? Забить на все, грустить, как Тим? Что у него с утра какая-то фигня — и Тим не облегчает?

— Как хочешь, — бросает.

Тим отнимает список. Вырывает из рук. Стах уставляется на него, и всякое движение — в магазине, везде — прекращается. Тим жжет ледяным взглядом, замораживая время.

Плотно сжаты его губы. Стах пасует первым — на обреченных полсекунды тишины. Не поднимает взгляда. Чтобы глаза в глаза. Не может, уставившись куда-то сквозь пушистый капюшон.

— Отдай.

Тим молчит. Тяжело. И стоит — как изваяние.

— Жизнь так не работает, — говорит Стах. — Нас ждут, понятно? Надо закончить здесь, потом ехать.

Тим обрабатывает — непроницаемо, а затем пихает Стаха, чтобы отвалил. Хорошо так пихает, а не как обычно. Стах его разворачивает и хватает за воротник.

У Тима взгляд — металл. Сейчас высечет ударом искру или пустит кровь.

— Молодые люди, все разборки — на улице, пожалуйста.

Стах не ожидал, что это выглядит как начало драки. Только не с Тимом. И он усмехается. Тим — нет. Приходится разжать пальцы и отпустить.

И все остается, как прежде. Тим обижается на Стаха за то, что тот в себе. Стах обижается на Тима за то, что тот — не позволяет.

— Список отдай.

Стах забирает перемятую бумажку. Тим прячет руки в карманы. Стах ждет, что он уйдет, но Тим не оставляет. И больше ни о чем не просит, ни на что не уговаривает. Затихает — внешне. Но Стах видит, что не затих. По дурацкой слишком прямой — напряженной — осанке.

IX

Стах водит перед Тимовым носом плиткой молочного шоколада. Пытается выудить улыбку, какое-то подобие тепла — в Ледниковый период. Тим демонстративно берет себе белый — через Стаха. Как будто Стах не существует в пространстве. Огибает. Проходит мимо.

Стах произносит смирно, без улыбки, ему в спину:

— Ну дай сюда. Что ты зажадничал?

X

Уличив момент, когда Тим теряет бдительность, Стах шоколадку тырит.

— Арис…

— Что? — спрашивает с демонстративным вызовом. — Что ты замяукал?

— Я сам куплю.

— Нет.

— Тогда не буду есть.

— Заставлю.

Тим смотрит на Стаха несколько секунд. И говорит холодное, колючее:

— Попробуй.

Скрещивает руки на груди и уходит вперед, опустив голову и черные ресницы. Нахмуренный и тихий. Стах редко встречает Тима-старшеклассника. Такого, каким он почти не бывает. Не со Стахом.

Тим его наказывает. Всем своим холодом, всем своим вызовом. А у Стаха на него такого — екает. Потом аритмия, горящие уши. И язык заплетается. В узел. До немоты.

XI

Тим складывает продукты в пакеты, пока Стах стоит на кассе. Все складывает, кроме шоколадки. Потом пакеты уносит. Стах цокает, подхватывает шоколадку и догоняет, чтобы забрать пакет. Тим отдает один, не отдает второй.

— Отдай пакет, соломинка.

— Зачем?..

— Я донесу.

— А я — нет? — тон у Тима не теплеет, Тим — не теплеет.

Стах тянет руку, потому что не знает, что еще делать. Потому что у него и так сбой в системе и поломка, а Тим не помогает — доиграть. Может, в комнате бы Стах расклеился, сейчас-то что? Смысл?

Тим игнорирует — опять. Уходит вперед. Стаху, нагнавшему его, тихо говорит:

— Ты ведешь себя со мной как с девушкой. Ты замечаешь?

Стах ведет себя с Тимом, как ведет себя с Тимом. И пытается сказать ему, что не на что равняться:

— У меня не было девушки. Ты знаешь?

— Что ты нецелованный девственник?

Стах обалдевает.

Тим добавляет — немного мягче, просто потому, что перегнул:

— Знаю.

— Целованный.

Тим приподнимает угольные брови. Это для проформы, с равнодушным (или все-таки скептическим?) лицом. Спрашивает — и почти надменно:

— Ты целовался до меня?

— Очень смешно, — кивает Стах. Вопрос дурацкий, Тим — подлый, вредный, царапучий, Стах — уязвленный и спрашивает: — А ты?

Тим тормозит.

— Будем говорить об этом?..

Стах молчит — с полученной оплеухой. От Тима, который тоже не очень-то болтает о себе.

И этот Тим его спрашивает:

— Может, еще о погоде?

Они стоят посреди тротуара. Вокруг — Питер, идет своим чередом жизнь. И Стах терпеть не может Тима. За то, что он лезет под кожу, под ребра — и возмущается, что не пускают.

— Считается только твоя «петля молчания»?

И будто кодовое слово-сочетание. Тим как-то становится меньше, и расстраивается, и перестает быть — концентрацией севера.

Стах кивает и собирается обойти.

Тим цепляет пальцами и вдруг пытается объяснить:

— Не со мной…

Стах отводит взгляд — и усмехается. На просьбу. Не с ним — притворяться, что все в порядке, когда он видел и знает больше других. Не с ним. Он никогда не делал вид. Молчал, не умел сказать, но не скрывал.

А Стах переступает через разговор о близости вопросом:

— Не любишь меня за все?

Толкает Тима плечом и проходит мимо. Тим застывает позади. Стах чувствует его воспаленный взгляд на своем затылке. Как точку прицела. Но Тим не спускает курок.

I

Стах разбирает продукты. Думает о многом, сразу обо всем. Кусками и обрывками. О том, что с Тимом все решил еще в парадной, когда успокоился. О том, что это у Тима какой-то незавершенный гештальт и он перепугался больше Стаха. О том, что Тим опять на пустом месте закатывает истерики. О том, что шоколадка лежит и надо завтрак.

Бабушка достает из хлебницы сметану, из холодильника — хлеб. И спрашивает:

— Сташа, у вас все в порядке?

Стах вспоминает, что ему еще в душ, и забывает ответить.

II

Он заглядывает в комнату, где лежит Тим, глядя в потолок бесцветным погибшим взглядом. Спрашивает:

— Может, ты придумаешь завтрак? Ну, не один. Там бабушка. Я в душ, быстро. Потом поедем.

Тим лежит без движения. Несколько долгих секунд. Затем садится и смотрит на Стаха, как впервые видит. Словно он чужой — и приперся, и еще чего-то требует.

Стах наугад пытается:

— Пожалуйста?

У Тима утреннее выражение «Я бы швырнул в тебя чем-нибудь», но уже более осознанное.

Стах повторяет тверже:

— Пожалуйста.

Тим сдается и опускает взгляд. Сидит очень тихий, пока Стах собирается в душ.

А потом произносит, когда он уже выходит:

— Папа всегда про нее говорил, что она все держала в себе. И просил не делать то же самое… Но последние годы мы очень много молчим… — слова даются Тиму тяжело, и Стах застывает — в осознании, о чем он говорит, о какой части своей жизни. — Мне кажется… в последнее время я… Это его поломало. Больше, чем меня. Он тоже улыбается, как ты…

Стах застывает.

Когда Тим говорит, бывает слишком много. О его родителях. Со всем, что Стах знает о них… и о нем. И он спрашивает, потому что, может, другого случая уже не представится:

— Ты правда веришь, что она уехала?..

Стах оборачивается и ждет. Тим затихает, уходит в себя. Расстраивается.

— Ну… — очень раненое, полушепотом. — Я был маленький. Мне потом часто снилось, что она просто улетела… Как птица.

Птица…

Глухая тишина. И она — слетевшая вниз. Мальчик, который искал и ждал ее у окна. Весь садик. Все десять классов.

И он стоит там — по-прежнему. Скучает. Не торопится на урок. Стах встает рядом с ним, словно окно — картина великого живописца. Тим замечает. Сцепляет руки в замок.

Надо было помолчать.

Стах залезает на подоконник и открывает окно.

Тим грустно тянет уголок губ.

Все встает на свои места.

И Стах не знает, как спросить, сколько лет папа говорит ему, что она уехала. Сколько лет он шлет подарки за нее. Сколько лет он приучает к мысли, что она бросила — и никогда не пишет.

— Ты не сказал ему?..

Тим молчит. Потом пожимает плечами.

— Ну… может, так легче…

— Тебе легче?

Тим улыбается — это нервное.

Переводит стрелки:

— Ты правда просто упал с лестницы?

Стах усмехается. Ловко.

— Хочешь равноценный обмен?

Потом он серьезнеет. Когда Тим отвечает:

— Я никому не говорил об этом…

Он никому не говорил об этом… а Стах отказывается быть ему товарищем по несчастью. Потому что это не то же самое. Потому что жаль и режет, но это не то же самое. Стах вздыхает. Закрывает дверь. Прижимается к ней спиной, прячет руки в карманы спортивок.

— Он был пьяный. Мы подрались у лестницы. Я рад, что он толкнул. Это было лучше.

— Лучше, чем что?..

Стах переносит вес — на больную ногу.

— Что ты копаешь? — усмехается. — У тебя есть этот вопрос. «Это не стыдно рассказывать?» У меня нет вопроса. Это — стыдно. Я не люблю об этом вспоминать. И если скажу, легче мне вряд ли станет. Я просто затем пойду в душ — и буду думать, что ты думаешь, пока не сойду с ума.

— Я скажу?.. — предполагает Тим. — Что думаю…

Стаху смешно. Он молчит.

Тим обещает:

— Постараюсь…

Он вынуждает. Не оставляет выбора. Стах привык ко всяким «добровольно-принудительно». Но на Тима он поднимает взгляд. Недоуменный. Говорить «нет» после его признания…

— Ничего не было.

— Ты поэтому сегодня так в меня вцепился?..

Стах сползает по двери чуть ниже, уставляется в потолок. Подавляет раздражение.

— Я хорошо свалился, ясно? Я могу ходить по лестницам. Я не могу, когда теряю равновесие.

— Ты не терял…

Стах усмехается. Не знает, как такое объяснить. Когда земля уходит из-под ног. Всякий чертов раз.

— Ну… ты так действуешь?

Поднимает взгляд. Думает: все? Просит глазами: все? Узнал? Можно идти?

Тим расстраивается:

— Если ничего не было, почему ты не говоришь?..

— Так а что, — Стах повышает голос, — мне говорить?.. Ты издеваешься? Ну я свалился. Все. Конец истории.

— Тебя столкнули…

Началось. Стах ненавидит эти допросы. Стах ненавидит, что устраивает Тим. Пытается свести все к шутке:

— Может, я просто приложился башкой — и с тех пор все через одно место, знаешь?

— Я думал, ты просто сломал ногу… Ну, не просто… Но…

— Я уже не помню это. Что ты меня мучаешь?

— Не мучаю…

— Мучаешь.

— Прости.

Прощает. Почти сразу. Почти сразу думает: погорячился. Почти сразу исправляет — лишь из-за этого дурацкого «прости»:

— Я отключился. Когда пришел в себя, никого не было. Вот и все.

Тим, наверное, пытается представить.

— А как ты?.. Один?..

Стах усмехается.

— Мать вышла. Она вечно начинает, если я не возле ее юбки.

Тим молчит. Он не отпускает. Это молчание выворачивает Стаху кишки. Оно неловкое, тяжелое, болючее. Особенно когда вопросы уже заданы.

Он в этом молчании осознает:

— Я бы не позвал. Никого из них…

Но Тим не говорит с ним. Просто ждет. Это еще хуже.

— У меня кружилась голова. Я думал, что потерял много крови. Или что все, сейчас умру. Это было не так… Но, вообще-то, — тянет он, как будто весело и ничего не стоит, — уж лучше бы…

— Арис…

— Да что? Она бы закатила мне истерику. Я потом лежал в больнице и считал, что мог бы сочинить что угодно. Типа… может, я хотел посмотреть, что с ногой? Мало ли, зачем я расстегнулся в состоянии шока. Но я считал: она поймет.

— Это твое «ничего не было»?

— Ничего не было.

— Арис…

— Ничего не было.

— Может, ей надо было…

— Не надо было. Чтобы заклеймили?

— За что?..

— Что я как она.

— В смысле?..

Да что ему все надо объяснять? Что ему надо объяснять? Стах цокает.

— Можно уже идти?

— Арис…

— Что я как на паперти перед тобой? Ты издеваешься?

— Нет, я просто…

— Нет, Тиша, это не просто. Это ни хрена не просто.

Тим замолкает и опускает голову. И Стаха бесит. То, что он начал, и то, что у него не получается. И это больше похоже на пытку, чем на разговор по душам. Как если бы в эту самую душу заглядывали методом эндоскопии. Глотай трубку, крепись. И Тим сидит тихий. Пытается выяснить.

Стах тоже раньше пытался и лез к нему с расспросами. Просто… он не думал, что быть по другую сторону — настолько…

— Ладно, послушай. Я скажу это один раз. И мы больше никогда к этому не вернемся, понял?

Тим поднимает взгляд. Но не кивает.

— Это как… ну… как с поведением жертвы. Если смотришь прямо и не боишься — тебя не ударят. Если начинаешь зажиматься — ударят. Тут не зажимаешься. Может… Не знаю.

— Если тебя хотят ударить, не важно, как ты будешь себя вести…

Это сбивает с толку. Стах не знает, как обычно ведет себя Тим, но чаще он… просто маленький забитый кот?.. А потом Стах вспоминает Тима с Колей — и как последний ходит на цыпочках. И слова о том, что Тим впервые перед ним расплакался из-за дурацкого журавлика, потому что проявили доброту.

— Да. Ладно. Это другое. Про мать говорят, что у нее… не знаю, «внешность кричащая»? В плохом смысле… Ты мне тоже говорил, что я подкатывал.

— Нет, я… Он же тебе не нравился?..

Тим напрашивается на кулак. Стах уставляется в упор.

— Ты, блин, издеваешься?

— Тогда что ты говоришь…

Стах молчит — и не знает. Что он говорит. Зачем?..

— Что ты устроил? Что за сеанс психотерапии?..

— Нет, я… — Тим теряется.

Но Стах решает:

— Все, хватит. Мне надо в душ. «Притворяться» дальше.

Открывает дверь.

— Арис… — Тим останавливает голосом, и Стах вздыхает.

Вот только дальше Тим молчит и не может в слова.

«Не со мной».

Стах не дурак, он в состоянии понять, почему Тим тоже — вцепился. Точно так же, как Стах на лестнице. Тим — один. И он живет в тишине все свои семнадцать лет. Он — «притворяется». Что его мать жива, что у него какая-то семья, что у него есть «такие места» на севере, где ему хорошо. И это все вранье. Как бы он Стаха ни убеждал в обратном.

Но теперь не получается. Теперь он не хочет, как там.

Стах медлит — и не выходит. Блин, ну конечно ему жаль, что у Тима отстойное детство, отстойная жизнь. И ему жаль, что он не может ответить спокойно. И он чувствует себя чертовски виноватым. Тим делает его чертовски виноватым. За все сразу. И за что-то локальное. Стах сдается, произносит глухо:

— Все время хочу извиняться. За то, что с тобой случилось. С тех пор, как узнал. Даже если должен не я.

Простуженный голос тихо роняет:

— Взаимно.

Стах усмехается. Это не пуля, это ножевое. И, не вытерпев всего — между ними, он переступает порог.

III

Бред. Полный бред. Стах привык — так. Херня все время происходит, а жизнь идет. Часы не встают на месте, на него люди полагаются. Без конца. Это Тим запирается в комнате, а Стах держит слово перед ними и самого себя в руках.

А тут Тим. Еще с магазина. Заставляет Стаха быстрым шагом пронестись по коридору, запереться в ванной, съехать на пол.

Стах не знает, как быть. Как со всем этим быть? После дурацких Тимовых «сеансов» и попыток в разговоры — спустя годы, годы его тишины, десятилетие.

Когда у Стаха и так все разваливается — и он не может ничего починить, и никакие слова не помогают.

А Тиму приспичило именно сейчас — прилип и лечит. Как какой-нибудь подорожник. Без толку.

Стах, конечно, не отлепит. Но очень жаль этот скотский подорожник, маленький грустный листок. Больше всего за то, что он не помогает. Наоборот.

I

Стах проходит в зал. Бормочет телевизор фоном, почти шепотом. Дедушка тихо сидит с книгой. Диван стоит спинкой к кухонной части, и видно только его затылок. Бабушка занимается цветами, Тим — блинами, и солнце заливает пространство.

Тим выглядит еще худее и уютней, чем обычно, когда повисшая на нем футболка просвечивает и остается силуэт — весь окутанный теплом. Стаху надо Тима такого — притянуть, захватить, обнять. Стоять с ним до скончания времен и греться. Чтобы больше никогда и ни о чем не говорить.

Замерев — возле, он смотрит на Тима с почти ощутимой тоской по нему.

— С легким паром, Сташа, — говорит бабушка.

Он рассеянно кивает.

Тим кладет в блины грибную икру. Ровно столько, сколько надо. Стах трогает его за солнечный бок. Тим прогибается под пальцами, отклоняется в сторону. Облизывает свои тоненькие пальцы и тянет уголок губ. Еще грустно. Он бы потянулся, но Стах отступает. Хотя скучает по нему, сам не зная, отчего так сильно.

II

Тим ставит поднос на подоконник: стол завален всякими домами и птицами… У Стаха в комнате — бардак.

Но важней всего, что на самом деле Тим — не солнечный, а прохладный. Стах знает, когда прижимает его к себе со спины, уткнувшись носом ему в плечо. Тим умудряется обнять в ответ, даже руки — своими ледяными пальцами…

Он чуть отклоняет в сторону голову и так удобно подставляет молочную шею под губы… И Стаха — сбоит. Из-за действия, которое преступно совершить.

Тим — как соленая волна, хлынувшая под кожу. Тим — задержанное дыхание и воздух, который толкается в легкие — изнутри. Тим — как адреналин, пропитавший вены. Тим — кровь, наливающаяся в паху. Тим — кровавая река — от висков до сердца и ниже — везде.

Стах отпускает, хочет отстраниться, а Тим, наоборот, оборачивается и цепляется, не позволяет отпустить и отступить. Стах уворачивается от поцелуя и застывает носом у его щеки.

Тим застывает тоже — не успев ничего.

«Ты так хочешь, что я даже не могу тебя обнять».

Стах терпеть не может, что он прав. Почти всегда — до неизбежного.

Им бы правда поговорить. И чтобы удачнее прошлого раза. Но Стах не знает, с чего начать…

Стах знает — что нужен. Не обязательно в сексуальном плане, обязательно — в физическом. Стах все время знает — что он должен. Каждому. Его так воспитали. Он про себя — не врубается.

Тим отстает, прижимается к подоконнику и опускает голову ему на плечо, продолжая соблюдать дистанцию, которую он уже устал держать за эти дни. Устал даже Стах.

Теперь, уставший, он прижимается щекой к Тимовым волосам и хочет сознаться, что ужасно спит последние ночи. Не сознается…

III

Тим кутается в плед на подоконнике, чтобы ему не дуло. Стах уселся напротив, как он: подложив под себя одну ногу, а вторую — свесив вниз. И вот ту, что он свесил, Тим задевает своей задумчиво. Реакции не ждет, не поднимает взгляда. Он слишком в себе.

Стах набивает рот и спрашивает:

— Где твои олени? — про его теплые носки.

Тим теряется, смотрит на свою замершую ногу в синих елочках — и не отвечает про оленей. Отвечает про свое:

— Мне надо постирать вещи. Перед тем, как поедем…

— Закинем вечером.

— У меня нет ничего на лето… Да и в целом как-то… ничего.

— Да, — усмехается Стах, — надолго ты ко мне не собирался…

— Может, правильно делал…

Стах застывает. Усмехается. Откладывает блин в сторону. Это сейчас серьезно или что? То есть на все их обсуждения, на Тимовы «Не хочу отпускать», на уговор с дедушкой — можно положить большой пушистый Тимов хвост? Любопытное заявление.

— Ты вот сейчас, — Стах пытается спокойно, — с какой целью херню смяукал? В расстройстве чувств или позлить? Потому что, Тиша, если ты серьезно…

— Ты сказал, что я тебя ломаю…

Стах затыкается — и запивает гнев чаем. Повисает немая безжизненная пауза. Стах опускает взгляд.

— Я сказал, что жду, когда уже все… — он пытается исправить — и не знает: он Тима утешает или себя? Добавляет тише: — Может, чтобы что-то построить, нужно сначала все снести…

— Или ты ошибаешься.

Или он ошибается.

Тим сползает ниже, снова задевая Стаха, задевая это чувство внутри — грозящее и нарывающее. И спрашивает что-то повседневное и отвлеченное, как Стах сегодня — в магазине, и его «истерика» на «пустом месте» доходит только сейчас, когда звучит этот идиотский вопрос — не к месту:

— Как твоя нога? А то ты зачем-то устраиваешь ей пробежки…

Стах молчит. Просто молчит — о ней и обо всем остальном. Потом пытается делать вид, что он в норме, пока Тим позволяет:

— Не зачем-то. Чтобы она восстановилась.

— Мы же идем в парк…

— Я бегаю по утрам. Чтобы держать форму. Это было всегда в Питере, вместо бассейна…

Тим тянет уголок губ и пытается смягчить:

— Ты и так в хорошей форме…

Стах слабо усмехается и отбивается:

— Соревновательной, Тиша.

— Очень соревновательной… — шепчет Тим. Добавляет почему-то грустно: — Вне конкуренции.

Стах отворачивает голову. Шумно вздыхает. Скрещивает руки на груди.

Тим наклоняется к блинам — и надкусывает свой, уже совсем остывший. Переводит тему — и на еще более неловкую:

— А тебе был кто-то симпатичен? В бассейне.

— В каком еще плане?

— Не знаю. Просто… Может, ты на кого-то заглядывался?

— Нет.

— Я бы заглядывался…

Стах пинает Тима. Сейчас бы он еще заглядывался.

— Ешь давай.

Тим еще так спрашивает… как будто ничего такого, как будто в порядке вещей.

— Спортивные парни тебя не привлекают?

Стах бы подавился, но он больше не ест…

— Ну… — улыбается Тим. — Я с личным умыслом… Не все же склонять тебя на голубую сторону. А то я комплексую.

— Ага, — не соглашается Стах, — как Венера Боттичелли. Комплексует он.

— В смысле?..

— В прямом. Ходит передо мной раздетый с начала времен и комплексует.

— В смысле — с начала времен?..

— Все началось с побега…

— А. Ну-у… — Тим — тает и смущается. — Я тогда еще не комплексовал…

— Да? И что же изменилось?

— В тот момент… ты был странный дурак, а я не был уверен, что можно в тебя влюбляться…

Стах отклоняется назад — задетый.

— Очень интересно, — говорит.

— Потом ты починил Ил в тот же день — и все…

— И после этого ты будешь мне рассказывать, что любишь меня не за что-то?

— Буду. Ты был… крайне очарователен в деле. И я понял, что ты такой почти во всем. Особенно когда «увлечен». Мне очень хотелось, чтобы ты увлекался мной тоже…

— Что у тебя за фразы? — защищается Стах. — «Крайне очарователен», «увлекаться тобой». Сразу видно, что с книгами ты времени проводишь больше, чем с людьми.

— Вот Арис… я тебе делаю комплименты, а ты меня обижаешь.

— Я тоже.

— Что?..

— Это был комплимент.

Тим закрывает рукой и честно пытается не посмеяться над ним.

— «Сразу видно, что с книгами ты времени проводишь больше, чем с людьми».

Стах замирает приструненно.

— Согласен. Этот был не очень удачным.

— Спасибо… — прощает Тим.

IV

Тим в машине перебирает фотографии. Он есть у Невы и на бортике фонтана. И еще есть Стах — дурацкий и с закрытыми глазами. Тим гладит ему светящиеся волосы на снимке большим пальцем. Стах пытается отнять. Тим не отдает и прячет. Потом сползает вниз и, растекаясь на сидении, кладет голову Стаху на плечо.

Стах сначала вроде… собирается спихнуть, чтобы не здесь, не при бабушке с дедушкой. А потом затихает и позволяет. Меняет тишину на разделенное молчание — и не поднимает глаз, чтобы не видеть, как видят его с Тимом.

V

Дедушка едет через Пушкин и Екатерининский дворец. Тим липнет щекой к Стаху и смотрит в окно через него. Стах наблюдает за ним — задумчивым и притихшим. Но не может понять, нравится Тиму или нет. Не гадает. Потому что бесполезно. И не спрашивает, чтобы не тревожить.

Они въезжают в Павловск и оставляют РАВчик у вокзала. В парк лучше всего заходить именно с этой стороны, через сосновый бор. Тима встречает длинная полоса дороги — вглубь, и он уменьшается, никак не привыкая, какие же они высокие — деревья здесь.

Стах забирает себе белую руку, отвлекая Тима от погружения в себя, высыпает горсть разнокалиберных орехов. Один возвращает себе и съедает.

— Это чего?..

— Это кешью.

Стах находит один изогнутый и тянет Тиму. Тот наклоняется, собираясь пробовать с руки. Стах щелкает его по носу. Пусть берет в пальцы.

— Что ты подозрительно себя ведешь?

Тим оборачивается назад, и Стах снова его щелкает, чтобы он не продолжал вызывать вопросы у бабушки с дедушкой.

Поясняет за орехи:

— Это вообще для белок. Но кешью я и сам поем.

— Для белок?.. — Тим ищет белок взглядом. — А где?..

Долго искать не нужно. Они проходят всего ничего, буквально метров десять, и вот уже одна прыгучая юркая белка ловко спускается вниз. Тим полон изумления и потерянно размыкает губы.

Стах усмехается.

Тим осторожно опускается, присаживается на корточки и протягивает руку навстречу. Замирает и ждет. Белка долго ходит вокруг да около, проверяя, хороший Тим или как.

Тим очень хороший — и совсем неподвижный. Как статуя. И еще удивленно-сосредоточенный.

Бабушка шепчет Стаху:

— Вывели ребенка в лес…

Стах слишком занят фотографированием Тима. Щелкает, запечатлевая, как белка избирательно перебирает орехи в его руке, игнорируя арахис.

Потом она отбегает, а Тим остается — какой-то контуженный.

— Арис? — спрашивает тихо. — Они все такие привередливые?..

— Какая уважающая себя белка будет есть арахис, если можно фундук?

— Боже… — шепчет Тим. — В Питере даже белки какие-то царские…

— В Павловске.

— Все равно…

Тим еще долго сидит, пока Стах не зовет его дальше и не просит высыпать орехи на дороге.

Они отправляются в «Самое красивое место».

— Оно так и называется, — говорит Стах.

— Почему?

— Встала однажды императрица посреди полей и говорит: «Самое красивое место».

Тим тянет уголок губ, пока до него не доходит:

— Ты опять не шутишь?..

— Нет.

VI

Парк очень большой — и местами кажется совсем диким, как если бы выехали далеко за город. В нем много дорожек, много водоемов и много самых разных мостов. А еще — расписанных рисунками скамеек.

Неторопливые прогулки — по самой тихой местности — затягиваются надолго, и Тим вдруг становится бодрее, чем обычно: его увлекает петлять в зелени. Он оглядывается на Стаха, чтобы убедиться, что тот успевает. Тот успевает. Идти за Тимом, пялиться на него — и совершенно не замечать парка.

У Стаха теперь навязчивая идея: отловить Тима и поцеловать в молочную шею. Он, конечно, такой ерундой не мается. Но помечтать-то не вредно…

VII

«Самое красивое место» — это поля и деревья с русских картин. Никаких павильонов, никакого даже намека — на скульптуры, фонтаны, каскады. Только нагота сельской местности. Луг, окруженный рощами. Лето, умытое вчера дождями. Терпкий запах юной травы… и лениво плывущее небо, перебирающее-подбирающее подолы облаков.

Тим понимает в природе больше, чем в дворцах, и шепчет — про искусство воодушевленнее, чем там:

— Это как «Рожь» Шишкина…

— А тут еще есть березовый хоровод.

— Это правда люди все делали? Как настоящее… В смысле — аутентично.

— Ну да, в том и соль. Гонзаго вообще был театральный декоратор. Он был последний, кто здесь трудился. В общем, он как-то хитро перенес. Дедушка говорит: он гений.

Тим долго стоит. Как будто проникается. Он все еще очень серьезный, но не так, как в Питере. По-другому. Стах бы хотел, чтобы у него появилось тут такое же место, как сопки.

Он улыбается и задевает Тима рукой.

— Я поищу, где сесть. Где-нибудь тут остановимся.

Тим слабо кивает. Стах, довольный выполненной миссией, уходит вперед — подбирать укромный угол, чтобы спрятать семью от любопытных глаз.

VIII

Он устраивается за несколькими отдельно стоящими деревьями, приминает траву и стелет плед. Зовет Тима, похлопывая по краю.

Тим осматривается. Потом опускается и застывает очень тихий. Еще обнимает колени руками, вызывая у Стаха внутри какое-то странное чувство — затянутого, притянутого к нему пространства.

Стах спрашивает шепотом про парк, словно по секрету:

— Ничего?

— Этот — самый лучший…

— По десятибалльной шкале… — начинает Стах — обо всех парках сразу, чтобы выставить оценки.

Тим находит его рукой вслепую, но затем, взглянув в глаза, заверяет:

— Александрия не хуже, там по-другому… Мне нравилось, когда мы шли по пляжу. И потом…

Стах вспоминает, как шел с Тимом по пляжу… и становится тише. Кивает.

— Хорошо.

Потом Стах отвлекается — и возвращается в парк от Тима. Пока вокруг суета и бабушка с дедушкой задают вопросы — больше бытовые, чем отвлеченные, по поводу еды и времени, Тим долго сидит притихший и греется на солнце, прикрыв глаза.

Его очень не хватает. Остальные все еще мешают. И Стах зовет его к березам.

IX

Тим говорит, что Круг белых берез — красивее, чем «Самое красивое место». А Стах улучает момент: можно погонять Тима между этими березами, пока он в хорошем настроении — и даже поддается.

Тим поддается. Удирает и прячется. Очень плохо прячется: Стах дважды пытается его поймать — и дважды ловит. И Тим плавится в руках. Это нельзя. Они все-таки не одни, и в парке есть другие люди.

Тим замедляется, замедляя Стаха, и поднимает голову. Смотрит вверх, какая длинная береза — и щурится. Ветер пробегает мимо — и почти теплый, почти ласковый. Тянет за собой тонкие ветки и шуршит листвой.

Потом ветки опускаются обратно и сникают, роняя тени на посвежевшее, но побледневшее лицо. Тим переводит на Стаха бликующие синие глаза, задевает, цепляет рукой.

— Дай, — Тим забирает полароид. — Отойди.

Стах усмехается — на его командующий, по-детски невежливый тон:

— Как скажете, Котофей Алексеич.

После этого Стах, конечно, собирается паясничать. Для «эффектного» снимка. Как будто он какой-то авангардный персонаж. Как будто он властитель мира. И с очень важным видом, надменным таким, он прижимается к березе плечом, спрятав руки в карманы джинсов. Перекрещивает ноги, чтобы экстравагантная поза. Чуть щурится на Тима. Но солнце все портит, и Стах немного отворачивает голову.

Тим щелкает со словами:

— Если ты закрыл глаза, я заберу твой последний кадр.

— Тиша… — тянет Стах. — Ты так себе фотограф, знаешь? Обычно просят улыбаться.

— Это когда снимают в детские альбомы?.. Я не люблю эти замученные фотки…

— Что, заставляли улыбаться?..

— Это мне не помогает, я везде похож на плаксу…

Стах хохочет в голос. Ловит Тима за рукав. Шепчет, что он:

— Пьеро…

Тим смущается. Ресницы у него смешно заходятся туда-сюда, как мотыльковые крылья. Потом Тим прячется — за ними и за рукой. Это пропущенный удар.

Где же прятать Тима, чтобы целовать?..

Стах застывает неприкаянный, так и удерживая рукав. Очень потерянный, как если бы не знал, как шевелиться.

Тим поднимает взгляд и толкается. Стах сразу думает поймать.

Но у Тима есть снимок: он вспоминает, опустив голову. Прячется в тени берез. На фотографии проявляется очень гордый Стах. Такой… задумчиво-вызывающего содержания. И с хитрыми открытыми глазами.

Стах подглядывает и опять хохочет. Тим отодвигает его от себя рукой.

— Не дыши, — шепчет, — на мою фотографию. А то она еще как-нибудь не так проявится…

— Это моя фотография.

— Нет, — не соглашается Тим. И говорит, потянувшись к Стаху — за тишиной и шепотом, с мягкой полуулыбкой: — Моя.

Потом он застывает и ждет, когда полностью проявится. А подстреленному Стаху неловко. Он не знает, от чего больше: от того, что Тим так смотрит, или от того, что людей почти нет — и все-таки можно воровато поцеловать?..

Стах пытается шутить:

— Я здесь, ты знаешь? Не там.

— Буду мечтательно показывать всем в старости и говорить, что это моя первая любовь…

— Интересный из тебя, конечно, получится дед…

Тим качает Стаха в сторону. И говорит:

— Ты просто маленький. Ты ничего не понимаешь.

— Куда уж мне до ваших лет? — обижается Стах.

— Все, отойди.

— Что еще за «снял и бросил»?

Тим поджимает губы в улыбке, и Стах осознает.

— У вас какое-то очень избирательное чувство юмора, Котофей Алексеич.

Они идут назад — от берез. Тим несет эту свою фотокарточку и почти не сводит с нее взгляда. Спрашивает между делом:

— А тебя?.. по отчеству?

— Ты еще через десять лет совместной жизни бы спросил.

— Арис, ну…

— Львович.

Тим переводит на него взгляд.

— Аристарх Львович?..

— Еще Лофицкий-Сакевич.

Тим застывает. Смотрит на него как-то без выражения. Потом утешительно проводит рукой по волосам. И говорит:

— Ну в целом… это объясняет.

Стах прыскает:

— В плане?

— Когда такое имя, сложно не выдаваться.

— Да в плане?..

— Ну будешь выдающимся, Аристарх Львович. Ученым мужем.

— Ага, теперь только если ученым…

Тим отвлекается от фотографии. Прижимается плечом, уставляется. Лукаво так, внимательно и долго Стаха наблюдает.

— А ты хотел жениться?

Стах отпихивает Тима со словами:

— Это входило в план.

Тим тянет уголок губ и чуть замедляется. Потом нагоняет, хватает почти под руку. И спрашивает осторожно, каким-то обнадеженным полушепотом:

— А замуж не пойдешь? За какого-нибудь меня.

Стах хохочет над прилипшим Тимом.

А тот тушуется, опустив голову, и просит:

— Ну не смейся.

— Ты что, серьезно?

— Не пойдешь?..

Тим без конца стесняет Стаха. Непонятно, что делать.

Стах выкручивается, как может:

— Поговорим после кольца с бриллиантом. В ресторане, на колене, при цветах с шампанским.

Тим отстает, уставляется как-то свысока и бубнит наигранно разочарованно:

— Не пойму, ты мелочный или консервативный…

Стах смеется:

— Да.

И чем больше смеется, тем больше влюбляется, хотя уже просто некуда.

Они проходят пару метров. И Стах вдруг не догоняет:

— Нет, серьезно?

Тим таинственно молчит.

X

Вернувшись на покрывало, Тим соглашается на бабушкины угощения, а Стах вспоминает, что забыл взять ему шоколадку. Он вообще сегодня очень забывчивый… Но его радует, что Тим ест и улыбается.

Отходит… Живет. И Питер все-таки работает. Главное — не возвращать Тима обратно.

I

Дольше всего они ходят по району Белой березы — самой большой части парка. Пока совсем не устают.

Тим успевает насмотреться. Теперь он жалуется, что в расстегнутой толстовке ему:

— Жарко.

Пристает, цепляется за Стаха, за сгиб локтя — своей рукой, которая от Стаха дальше, идет вполоборота и канючит. Он сразу делается беспомощный, смешной и очень липнущий.

Стах говорит ему, заранее придумывая шутку — на свою реплику:

— Разденься.

Но Тим пропускает и плачется:

— Раздетым — холодно.

Приходится Стаху:

— А ты не все снимай. Хоть что-нибудь оставь.

Тим поджимает губы. Стах в нем не сомневался. Усмехается. Потом, понаблюдав рукав — достающий до костяшек, ловит. Сомкнув пальцы плотным кольцом на запястье, ведет вверх, обнажая тонкую руку с паутиной вен. Улыбается на вставшие дыбом темные волоски.

Второй рукав Тим задирает сам. И говорит:

— А…

Стах улыбается. Он давно уже так идет, а Тим — недогадливый. Все равно не так жарко: ветер еще прохладный.

Тим снова пристает: соскучился. Стах ловит в фокус его губы: тоже. Вспоминает:

— Ты не ответил мне утром.

— На что?..

Надо вслух?..

— Ты с кем-то?.. до меня?

«Целовался». Это просто. Но Стаху почему-то сложно.

— Встречался?..

— Встречался? — Стах переспрашивает, потому что: это что за новости? И еще раз, тяжелее: — Встречался?

Тим почти смеется — и делается совсем солнечным и тающим. Такого Тима — не отдать. Любого Тима — не отдать. Не поделить даже с его прошлым. Тим качает головой отрицательно и отводит взгляд.

Стах спрашивает:

— И не целовался?

Тим насмешливо хмурится — и не понимает. Но почему-то решает со Стахом сыграть в какую-то дурацкую игру:

— Ты будешь ревновать?

— Нет, — Стах усмехается, словно такое ему раз плюнуть. — Просто переломаю ему ноги.

Тим опускает голову и поджимает губы в улыбке. Идет, значит. Радостный. Стах качает головой и уставляется в небо с вопросом. За что.

— А если она?.. — Тим спускает его на землю.

— Не понял.

— Ну… может, я целовался с девушкой…

— С какого перепуга?

— Я мог… попросить ее научить…

Стах осознает, кого бы Тим — мог, и отвечает так:

— Если ее зовут Марина, считай, она уже утоплена.

Тиму вдруг очень весело. Тим говорит:

— Дурак…

А Стаха колет — до какого-то гадкого чувства, что он опоздал, что он Тима целовал после дурацкой чужой «Мари».

— Ты серьезно?.. с ней?

Тим смотрит выразительно и долго. И Стаху неприятно. Как будто она у него отняла какую-то часть Тима. Присвоила себе.

Стах предупреждает:

— Я не шучу.

— И хочешь, чтобы после этого я сказал правду?..

Стах тормозит.

Тим тянет уголок губ, спрашивает:

— Что у тебя за пункт?

— Что?

— Это какой-то пункт? Я тоже должен быть нецелованный девственник?

Тим должен быть неприкосновенным, а Стах — единственным. В этом весь прикол, что никто не видит его настоящего, кроме Стаха.

— Тим.

Тим продолжает идти. Оборачивается очень довольный. Стах понимает по его лицу — очень довольному:

— Ты мне соврал?..

И Тим теряется. Потому что он сказал правду — о ней. И Стах теряется тоже.

— Когда?..

Игры кончаются. И Тим отвечает серьезно:

— Мы же тогда не общались…

Лучше бы Стах не вспоминал. Он проходит мимо и задевает Тима плечом.

Да, чисто технически это не измена, первый поцелуй у Тима был со Стахом, а Стах просто конченый собственник. Но это Тим. Его Тим.

Она его целовала.

— Арис, ну не обижайся. Это ничего не значило… Это просто из интереса. Ты бы все равно так не стал…

Стах резко тормозит.

— «Так» — это как?

— И она просто друг…

— Я, может, тоже?

— Нет.

— Ты прочертил эту границу. Между нами. Друга не хочется целовать.

— Ну ее не хочется… Просто…

— Не хочется, но целуешь? Еще лучше.

— Арис… — Тим делается какой-то просящий и капризный. — Слушай, это было… — он вздыхает. — Ну мы просто сидели и обсуждали поцелуи. Я растерялся. Она спросила, неужели я ни с кем и никогда. Потом спросила про тебя… Но это…

— Что?..

«Но это не то»? Как Стаху понимать его молчание? Не так целовал? Не считается? Душу выворачивал, через себя переступал, а Тиму не зашло.

— Ты так не целуешься… В смысле…

Стах не знает, чего хочет больше: дослушать и охренеть, охренеть и уйти, охренеть и врезать Тиму?..

Решает, что уже дослушал, охренел — и пора. Тим догоняет.

— Арис, ну стой. Ну что ты обиделся?..

Стах прячет руки в карманы и пылает щеками. Маришка никогда ему не нравилась. Но он терпел, чтобы у Тима был друг. И Тим отшивал девушек, поэтому… Стах бы не подумал. Что оставил ему такого друга.

— Ну это не как с тобой. Она просто показала… У нас по-другому.

Стах вспоминает, как во время вечеринки заглянул парень и надул щеку языком — для Маришки.

— Она тебе не отсосала? В демонстративных целях. Мало ли, что входит в ее обычные услуги.

— Арис… — Тим морщится. — Она просто глупая и влюбчивая…

— Нет, Тиша, твоя подруга — шалава. Шумгин ей друг?

— Там все сложно…

— С ним она тоже без конца целуется.

— Не только… И они больше, чем друзья…

Стах ловит Тима за пушистый ворот толстовки, уставляется ему в глаза.

— Вы целовались взасос — и все?

Тим растерянно кивает.

— Сколько раз?

— За вечер или вообще?..

У Стаха сводит пальцы — так он сжимает ткань.

— Мы только в тот вечер… Просто целовались. Может, пару раз. Это подряд… Ничего такого…

Стах отпихивает Тима и уходит вперед. Он, значит, болел, не спал, скучал, искал способ вытащить Тима, бонусом вокруг бегала и тявкала эта лицемерка со своим: «Вы дураки, вам надо помириться»… а Тим целовался с ней. Зашибись информация. Потрясающе.

Первый день, когда прогулка идет гладко — и Тим выкатывает… Прекрасно.

Тим догоняет и пытается еще:

— Ну Арис, тебя тогда не было, совсем, это давно… Что ты ревнуешь?..

— Это называется «с кем поведешься», Тиша.

— Да что ты так злишься?..

Что он злится? Что он злится? Стах никого в жизни не хотел целовать, кроме Тима. Тим — особенный, поэтому Стах его целует. А Тим, как выяснилось, может делить свои губы с кем угодно. Хоть с профурсеткой, с которой пару раз напился.

II

Потихоньку они выходят в Придворцовый район. Там начинаются торжественные парадные виды: памятники, павильоны, тройная липовая аллея. А чем больше архитектуры, тем больше людей. Мимо проезжают кареты — в сторону золотисто-желтого дворца.

Тим очень грустный — и ничем не интересуется. Хотя, когда останавливается карета — и совсем недалеко, подходит. Смотрит на лошадь и спрашивает у девушки, одетой на манер девятнадцатого века:

— Можно ее погладить?

Гладит лошадь по лбу. Вдруг улыбается — и носит эту маленькую детскую радость внутри себя. А потом хочет поделиться, но Стах все еще обижается. Стах обижается, и Тим пристает, как умеет: мяукает, что у него пахнет рука. И еще дает убедиться Стаху. Тот уворачивается.

III

Выходить обратно планируют все так же — через парк, только другой дорогой, чтобы пройтись немного вдоль Долины реки Славянки и по долине прудов. В общем, по живописным дорожкам, окруженным водой, деревьями и редкими сооружениями.

Стах ушел в себя. Он пытается смириться. Маришка осталась там, а он здесь. Но его цапает, что он «так» не целуется. А она, значит, «так»? И он снова спрашивает:

— Как?

Да, Стах знает, что сам позволяет подловить себя на этих мыслях… и выглядит нелепо.

Но Тим вдруг весь становится вниманием, переспрашивает:

— Что?..

— Как ты хочешь, чтобы я целовал тебя?

Тим уходит в себя, зависает и, подумав, отвечает:

— Я хочу, чтобы ты целовал меня.

И Стах ничего не понимает. Он теряется — и смотрит на Тима вопросительно.

— Ты не целовал. Мы разошлись. Она только показала, как могло бы быть. Я потом сказал ей: «Не расстраивай меня». Чтобы она отстала. Ну потому что… так могло бы быть. Еще… у девушек это, кажется, гораздо проще… В смысле — между ними. Ни к чему… Без подтекста и без чувства.

— В плане?..

— Ну… она не очень воспринимает меня как парня?.. Так что это ничего не значило. Ну правда.

— А Шумгина?

— Что он не дает тебе покоя?..

— Ты поделил с ним бабу?

— Не делил… — Тим улыбается и вздыхает.

Стах тоже вздыхает. Прощает. В основном за «Не расстраивай меня». Тормозит Тима на Чугунном мосту. Пока еще не поздно, пока не прошли. На Павловск у него тоже был план. К тому же… это не меняет. Стах осознает сейчас, глядя на этот павильон. Он может злиться, может ревновать, может сходить с ума. Но это не меняет. Точно — не Стаха, не его отношение к Тиму.

Он просит дедушку сфотографировать. Встает, облокотившись на парапет.

Тим теряется:

— Что здесь?..

— «Храм Дружбы».

Дедушка командует:

— Скажите «Сыр», туристы.

Тим не говорит — и оборачивается. На цилиндр «Храма», окруженный классическими колоннами, а затем — и дугой реки, тонкой, непроницаемой, покрытой рябью.

IV

На снимке Тим стоит в профиль, глядя на «Храм». А Стах — в три четверти — глядя на Тима.

Бабушка проводит рукой по волосам Стаха, тоже подглядывая, что́ получилось. Получилось, как и все остальное — не в камеру.

— Вася, ты бы дождался, когда они встанут…

— Нет, хорошо, — говорит Стах.

Он пропускает их вперед и отстает.

Тим замедляется следом. Грустно Стаху улыбается. Ластится, пытается заглянуть в глаза и помириться.

Стах комментирует снимок:

— Очень жизненный момент. Я — на тебя, а ты — налево.

Тим сминает губы, чтобы выглядеть трагично и виновато, но ничего не получается.

— Арис…

Стах тоже улыбается, осознав, чего сморозил, но хочет быть серьезным.

— Отвали.

Тим не отваливает.

Конечно, на самом деле Стах поостыл. Настолько, чтобы фотографироваться с Тимом на фоне «Храма Дружбы» и делиться с ним, как вышло.

Тим возвращает его в разговор:

— Ладно, слушай… Коля не друг. И ты зря это сравниваешь. У них правда сложно. Они же с детства. Потом рано переспали, пытались встречаться — ничего не вышло. Мари сказала: между ними «не любовь, а бытовуха, иногда похоже на инцест».

— Тиша… — умоляет Стах.

Тим знает — и смеется.

— Она забавная, — говорит о ней — и ласково. Серьезнеет: — Но потом, когда уходит, осознаешь, что грустная…

Стах не хочет жалеть ее. Не хочет проникаться ей. Не хочет видеть то, что видит он. Перестает улыбаться.

— На самом деле… — вспоминает Тим еще. — Мы с ней похожи. Просто… у меня были другие обстоятельства. Мне кажется, если бы я был девушкой, я бы тоже ко всем клеился — чтобы меня любили. Это не по-настоящему… Но иногда так легче.

— Спать со всеми?

— Нет… Нет, просто быть желанным. Просто близость с кем-то. Мари говорит: «Ярко, но пусто». Хоть так…

— И не тошнит? Когда тебя хотят. Просто хотят — и все.

Тим вспоминает:

— А… — и зависает. — Арис, а тебя тошнит? Что я тебя хочу?

Стах вздыхает — на Тима.

— Нет. Меня от тебя не тошнит.

— Просто пугает?..

Стах молчит. Это очень близко к правде. Но близко — не сама правда.

— Ты пришел вчера, сказал: «Попробуй без меня». Ты не понимаешь… Не могу — это не могу, — Стах защищается усмешкой. — Хочешь стыдную историю?

Тим осторожно кивает.

— Это было, когда мы еще учились. Я не не хочу. Я говорил. Иногда, если было время о тебе думать, меня клинило. Это не круто, когда лежишь со стояком, вбегает мать, проверяет тебе температуру и решает, что ты заболел. Что я должен был сказать? Она бы закатила мне истерику. «О чем ты думаешь? Да что же это такое?» Или если запрусь в ванной. Я не запираюсь. У меня нигде нет замков.

— А здесь?..

— Что — здесь? Это как с отдыхом…

— Я думал… — Тим затихает. — Ты говорил.

— Я говорил. Позавчера.

Тим зависает.

— Это не много?..

— Что именно?

— То, что ты упал. Твоя семья. И тут я… такой…

Стах улыбается — криво, но без усмешки.

— Мне не плохо. Что ты «такой». Просто в какой-то момент я осознал, что там невыносимо. Потому что у тебя иначе. Все иначе… — Стах усмехается. — Словно ты с другой планеты.

Тим опускает голову и затихает виновато. Стаха бесит, что Тим превратил гнев в печаль. Он добавляет тише и как-то расстроенно:

— Неземной.

И Тим вдруг несчастно хмурится и отворачивается. Он все время Стаху говорит всякие глупости и банальности. «Соскучился», «люблю», «волнующий», «очаровательный». Теперь еще — и пошлости. Он может вернуться из ванной и заявить что-то вроде: «Ну я держался с отъезда». А тут смущается — и не знает, что делать.

Стах усмехается. И хочет целовать его — когда он такой. Раненый — этим чувством. Его, Стаха, чувством.

Не все же Стаху в самом деле…

I

Вечером Тим под присмотром Стаха закидывает вещи в машинку. Они одни в ванной. Можно Тима ловить. Стах ловит, и Тим застывает в руках. Стах с ним целый день и без него целый день. Приходится… Тима в шею поцеловать.

Тим покрывается мурашками и сжимает руки Стаха пальцами. Шепчет беспомощно:

— Что ты используешь меня против меня?..

Стах расплывается:

— Просто проверить…

Стах отпускает Тима, чтобы обернулся. Тим обижается, что он:

— Дурак.

И еще — не к Стаху поворачивается, а на выход.

— Тиша…

Тим выскальзывает за дверь. Он и в машине не прижимался. После того, что́ Стах сказал в парке. Вот только после этого разговора… ну, у Стаха иначе. Потому что Тим тоже ему сказал…

«Чтобы меня любили. Просто быть желанным. Просто близость с кем-то».

Это саднит. Жжется. Чуть больше, чем обязывает. Уже больше, чем обязывает.

К тому же Стах правда соскучился. Но с Тимом не совпадешь…

II

Стах отвлекается. Отвлекается от Тима — на сбор вещей. И все-таки не может отвлечься совсем. Тиму, наверное, придется ехать за своими. И как его отпустить одного? Вдруг он еще там останется…

— Может, не ехать?.. Ну, за одеждой. Может, так отправить?

— В каком смысле?..

— Собрать посылкой. Чтобы ты не катался туда-сюда.

Тим сидит на кровати, разложив перед собой, как карты, снимки. Потом аккуратно соединяет их в стопку, тасует и разглядывает по очереди. Молчит.

— Не хочешь?..

Тим качает головой отрицательно.

— Их придется папе собирать. Я не стану его таким расстраивать… Чтобы даже не приехать попрощаться. Мало того, что бросаю, — еще и так…

— Ты не бросаешь. Будешь приезжать.

— Я знаю… Это в целом, Арис… Он, конечно, взрослый, но иногда как будто нет.

Стах кивает.

Тим наклоняется вперед, ерошит себе волосы рукой.

— Еще надо документы… и куда-то поступать. Я так это не хочу… Я оттягивал с девятого класса… Думал, будет еще год…

Теперь у Тима два года. Только, кажется, он хочет не в гимназию или школу.

— Ты собрался в техникум?

Тим морщится как от боли — и не собирается. Он не хочет ничего решать. Хочет пялиться на фотографии или в потолок, прижимая их к себе. Стах усмехается.

Тим смешной. Никак не выпустит из рук — «первую любовь» и впечатления.

А Стах сортирует вещи, обкладывая ими Тима со всех сторон. Тим валяется на них тоже. Приходится из-под него вытягивать.

— Что ты разложился?

Тим смотрит молчаливыми глазами снизу вверх — и не отвечает. Еще обнажает зубы и шипит.

Стах усмехается. Это приятная компания. Даже если Тим — просто лежит под боком.

Стах примеряет рубашку из шкафа: она тесная в плечах. Он снимает ее и целится в Тима. Просто чтобы задеть его.

Попадает.

Тим медленно спускает ткань с лица и уставляется на Стаха.

— Многообещающее начало…

Стах прыскает.

— Она мне маленькая в плечах.

Тим трогает рубашку пальцами, принимая оправдание. Потом садится, и она сползает ему на колени. Он откладывает снимки. Медленно стягивает с себя толстовку, заморозив Стаха в пространстве, и примеряет.

Рубашка белая, и Тим все рушит, потому что:

— На черную футболку, — усмехается Стах.

Тим вздыхает. Снимает и откладывает рубашку с очень серьезным вопросом:

— Ты целый день мне предлагаешь раздеться, ты заметил?

Стах смеется — от неловкости. Отводит ненадолго взгляд и цокает. А Тим — взгляда не сводит, перехватывая ткань. Демонстративно стягивает с себя футболку.

— Да, Венера, всем бы так комплексовать…

Тим швыряет ей в Стаха. Тот ловит и удерживает теплую ткань в руках, пока Тим влезает в рубашку, весь выгибаясь, чтобы попасть в рукава. Стах не знает, куда деть себя в пространстве. Но все кончается в одно мгновенье, когда Тим, занявшись пуговицами, затихает сосредоточенный.

Тиму идет в рубашке. Стах увидел однажды — больше не отпускает. Как будто Тим создал ему какой-то фетиш. Одним своим топтанием у шкафа.

Стах садится на кровать. Тянется к Тиму, и тот застывает. Стах поправляет ему воротник, а Тим замерз — и его пронимает дрожь — на горячее касание.

Стах проводит пальцами по белой шее. Тим склоняет голову.

— Не щекоти… Ну Арис… Больше тебе такое не скажу…

Тим зажимается и прячется, пытается застегнуть манжеты. Стах ловит его за руки и снова закатывает ему рукава, как себе. В этот раз — вдумчивей и аккуратней.

У Тима, конечно, тонкие руки, но по-мальчишески угловатые, с проступающими жилками и выпуклыми венами.

Он прав: Стаху ни за что бы не понравилось, если бы Тим был какой-то другой. Спортивный или вроде того. Ему нравится Тимова видимая ломкость, как у тугой задрожавшей струны.

…И его астенические пальцы, когда касаются щеки — холодными влажно-наэлектризованными подушечками.

Стах улыбается, вспоминая Тимово дурацкое «волнующий». Почти всерьез целует в губы. И у него почти не получается — ему смешно. Он ведет вверх по белой руке — коснувшейся. Задевая шершавые полоски — натертых часами царапин.

Тим отстраняется.

— Ну Арис…

— Ты же сказал, что хочешь.

— Ну да… Я просто…

Тим уставляется на Стаха грустно и ласково. Грустно и ласково, как если бы: «Ну ты дурак?»

Стах отстает и отпускает. Думает: не зря сказал?..

Не знает, что делать. Отклоняется назад, опирается на руки — и на вещи. Вспоминает, что вещи… Теряется. Слезает с кровати, складывает без старания. Замирает неприкаянный.

Спрашивает первое, что приходит в голову — о действии:

— Будешь чай?

III

Тим и правда жжется. Почему вдруг Стаху его нельзя? Постоянно было можно, двадцать четыре часа в сутки, Тим прижимался, подставлялся, сам просился, а теперь — нельзя.

Стах таскается по квартире. Нарезает круг по залу. Не понимает, зачем пришел.

— Вы собираетесь ужинать? — спрашивает бабушка. — Я уже накрываю. Или вы опять у себя?

Стах не знает. Вспоминает, что пришел за чаем. Обыскивает кухню, осматривает шкафчики и кухонные тумбы.

— Ба, — спрашивает, — а куда я положил шоколадку?

— Это ту, которую ты в морозилку запихал?

— Что?

Это провал.

Стах не верит до конца… Но на всякий случай проверяет морозилку.

Бабушка говорит:

— Я выложила на стол.

Стах, постояв, смирившись, закрывает холодильник. Подходит, берет шоколадку со стола.

— Удивительно, как ты вообще дошел до магазина, Сташа, да еще и продукты принес какие нужно…