«Мне казалось, что мы с ним — двое детей,
и никто не мешает гулять нам
по этому Раю печали».
А. Рембо в переводе M. Кудинова,
«Одно лето в аду»
I
В конце мая Стаха угораздило сказать Тиму: «Я тоже». Он выпалил быстрее, чем подумал, на эмоциях. А еще с перепугу, пока не прогнали в шею. Он теперь не знает, как держать ответ.
Он теперь не знает, как держаться.
На носу — отъезд, на душе — безумные от ужаса коты и истерически настроенные кошки, на часах — пять утра. Он пялится в потолок. Вот уже минут сорок. Предвкушает сборы, объяснения, прощания. Новую жизнь… Он пытается осознать, с чем расстается, — и не может.
II
Стах смотрит в зеркало с зудящим волнением, взъерошенный, как черт, не спавший ночь. Ему не верится, что получилось, что сегодня — последний учебный.
Тимов фантом улыбается, встает чуть позади, и в зеркале кажется, словно касается губами щеки. Стах прикрывает глаза, потому что знает, каково — когда касается.
Врывается мать. Разбивает Тима вдребезги. Стах вздрагивает, отступает, как в осколки. Режется босыми пятками — о собственные мысли.
— Аристаша, ты Лофицким позвонил? — мать, конечно, переживает и, конечно, чересчур. — Сказал, во сколько поезд? Номер вагона? Они точно тебя встретят?
Он почти не врет, что еще:
— Не успел…
— Как же так?.. — она чуть не теряет голос. — А когда же ты собираешься? Будешь тянуть до последнего? А они в курсе, что ты приезжаешь? Когда ты им в последний раз звонил?
Он и не помнит. Когда в последний раз. Ее рук дело…
И она уже сама сказала, что он едет. Когда бабушка с дедушкой звонили спросить еще неделю назад. Только трубку Стаху она не дала.
Он вздыхает. Вынимает зубную щетку изо рта.
— Я позвоню.
— Позвони. Они же не могут знать наверняка. А вдруг что-то случилось? Мало ли, не дай бог, заболел.
Она стучит по дереву и делает вид, что три раза плюет через плечо. Стах наблюдает за ней скептически: вроде взрослая женщина, вроде даже современно выглядит. Может, слишком современно — для квартиры, полной антиквариата…
— Я позвоню, — повторяет он. — Как приду из гимназии.
— Почему не сейчас?
— Шесть утра.
— Мама рано встает.
Ладно хоть в единственном числе — не Лофицкая…
— Я бы подольше поговорил с ней, знаешь…
Он не очень в курсе, о чем она должна — знать. О чем знать ей можно.
Мать переживает, сомневается, трет ладонью шею. Просит:
— Только не забудь.
Он кивает. Держит улыбку. Держит, как щит. И мать сдается, улыбается в ответ. Потом резко сникает, проводит по рыжей голове рукой:
— Аристаш, ну причешись. Ну что же ты как беспризорник?
— Я водой…
— Вода не возьмет…
— Да там ветер, бесполезно…
Мать вздыхает. Она собирается уложить ему волосы. Выходит за гелем.
Стах опирается на раковину руками. Спрашивает отражение, во что оно вляпалось.
Последний день. Ему нужно переждать последний день. И можно перестать себя держать под дулом пистолета.
Правда, с тех пор, как появился Тим, с ним вместе появился и вопрос: на что Стах пистолет меняет?..
III
Стах проходит в конец библиотеки и, забившись в угол, садится на пол вместо Тима. Смотрит на стеллажи. Провожает что-то неизъяснимое.
Ничего здесь не осталось, когда Тима исключили. И вроде хорошо, что исключили. Только без него совсем пусто.
Стах тащит с нижней полки книгу. Усмехается.
Он вкладывает записку для Софьи. Он не знает, сколько она еще здесь проработает, но собирается оставить ей в напоминание кое-что, что «было бы смешно, если бы не было так возмутительно».
Стах оставляет «Трех товарищей» среди учебников и поднимается.
IV
Слишком тихо кончается физика. Оценки за четверть нарисованы, задания до сентября получены. Может, Соколов подуспокоился после того, как решилось с Тимом. А может, наконец-то устал. Во второе Стах верит меньше.
Класс расходится. Стах — как обычно. Вроде надо попрощаться, если насовсем. Но в прощаньях он не мастер. Не знает, что сказать. Застывает у своей первой парты, держит на ней собранный рюкзак. Не решается.
Зато у Соколова дел по горло — и все схвачено.
— Твои старики почти в центре живут вроде?
— А что?..
— Вы у них гостить-то будете? Все лето?
Соколов перебирает папки, находит в стопках документов нужные. Тянет Стаху бумаги в файлике и начинает собираться. Между делом говорит:
— Не поздравляю — еще рано.
Стах пробегается по строкам, округляя глаза. Поднимает взгляд.
— Не понял.
Соколов — предатель. Стах смотрит на него, не мигая, и никак не может сомкнуть губы. Ему говорят: была причина. Адекватная. Была причина сутками сидеть над физикой. Стах не знает, как реагировать. Не реагирует.
Иногда ему хочется спросить, какого черта. А он не может. Вообще ничего не может. Словно отрубает ток.
Соколов хлопает его по плечу.
— Удачи на каникулах. Да и в целом тоже — удачи.
Стах говорит ему в спину:
— А вам не кажется, Андрей Васильевич, что питерский лицей как-то больше смахивает на стимул, чем двойка по физике за год?
Соколов оборачивается, оглядывает Стаха с ног до головы, а потом чуть улыбается.
— Выметайся, Лофицкий.
Стах выходит из кабинета и застывает. Соколов запирает, торопится. Стах не произносит ни «спасибо», ни «до свидания». Снова уставляется на документы.
Он оборачивается — на опустевший коридор.
— Андрей Васильевич!..
V
Вместо всех переживаний о поездке и признаниях Стах думает: «Вот скотина». Он идет по темным лестницам, стучится. Таскается по площадке, как загнанный в клетку, и собирается начать разговор со слов: «Нет, Тиша, представляешь?»
Но когда Тим открывает, все перестает иметь значение. Стах встает на месте. И они молча друг на друга пялятся.
Тим отпускает дверь. Она плавно отклоняется, оголяя коридор, разряжая пространство.
Гребаные ноги — ватные. Гребаное сердце — мчится без тормозов, спотыкается на несуществующих кочках.
Они не виделись с тех пор, как Тим сказал, что… Они не виделись, и Стах… Нет, он мог бы. Мог бы прийти. Но не приходил. Потому что он не знает, до сих пор не знает, как держать ответ.
Тим обращает внимание на дверь. Стах соображает, перехватывает, урезает вход в квартиру, чтобы едва можно было протиснуться, чтобы — без гостеприимства, как обычно, по-лаксински. Переступив порог, он не закрывает до конца и опирается на ручку.
Тим опирается на тишину. Она ему подчиняется. Она спрессовывает воздух.
Стах пытается пробиться со своим:
— Привет…
Тим просительно изгибает брови, как грустный маленький Пьеро. Стах чувствует неладное и первым сокращает расстояние — касаясь рукой его бока, сжимая пальцами футболку. Ткань скользит по коже Тима.
Стаху кажется, что он тоже скользит. Куда-нибудь в пропасть.
Тим делает шаг и склоняет к нему голову. Касается волос — рукой, носом — носа. Он дышит неровно и поверхностно, словно не хватает воздуха.
Кранты.
Хуже всего, что Стах тоже хочет. Тима целовать. С тех пор, как тот просил в последний раз, Стах не мог перестать думать о том, насколько тянет — Тима целовать.
Почти так же сильно, как броситься прочь.
Стах прикрывает глаза и спасается шепотом:
— Собрался?..
— У-у, — через паузу вместо тире.
— Чего ждешь?
— Когда вернешься. Ты не приходил…
— Заканчивал с делами.
И трусил. Но этого Стах, естественно, не добавляет.
Тим ведет вниз кончиком носа, делает щекотно и тревожно. Стах цокает, когда понимает, что уже не отвертеться. Подхватывает Тимов подбородок пальцами и чмокает в губы. Тим тянется, словно позвали, и пытается вовлечь в нормальный взрослый поцелуй.
Нашел — кого.
Стах подается назад. Он все еще держит Тима за бок — и сжимает пальцы. С опозданием осознавая, что причиняет боль. Всем, чем может.
Тим отступает. Тим режет без ножа своим простуженным шепотом:
— Я так соскучился…
Стах усмехается, сжимает челюсти. Он испытывает странную потребность — Тима затискать и загрызть. Он ждет, что пройдет. Но, не дождавшись, клацает зубами. Выглядит так же дико и тупо, как ощущается.
Тим вздрагивает. Стах прыскает.
Не смешно. Тим себе не изменяет, говорит:
— Дурак.
— Так что?.. со сборами?
Тим отстраняется. Смотрит на Стаха снизу вверх. Стах все еще не понимает, как это удается, если он выше. Тим канючит:
— Арис…
Стах серьезнеет. Спрашивает у него кивком.
— Оба билета на тебя…
— Ну да.
Тим ждет, когда до Стаха дойдет. До Стаха не доходит. И он еще пытается объяснить:
— Было бы странно приходить к тебе, когда мы в ссоре, и просить: «Можешь документы одолжить? Я сделаю тебе сюрприз».
— А теперь ты будешь ехать на двух полках…
— Что? Почему?..
— Мари сказала: не пустят на чужое место…
Стах вздыхает. Она опять. Она опять куда-то влезла.
Он отбивается:
— Проводники не люди, что ли? Не поймут?
Тим угнетенно стихает. Крутит часы вокруг запястья. Стах пытается всмотреться ему в глаза.
— Слушай, ну в крайнем случае… скажем, что я, — тут он пытается в высокопарный тон, — молод и неопытен… И весь из себя деловой и зеленый, хотел сделать подарок другу и не знал, что так нельзя…
Тим не улыбается. Стах добавляет спокойней:
— Нас пожурят, но пропустят.
Тим не уверен. План держится на соплях и сомнительных способностях Стаха в ораторское искусство.
— Котофей…
Тим грустит, произносит чуть слышно:
— Вот будет здорово остаться на перроне…
— Не останешься. Я не позволю.
Тим продолжает выкручивать ремешок и натирать кожу. Стах расцепляет его руки, удерживает худенькие пальцы. И чувствует, как изменилось… все.
— Давай так. Я улажу, а ты не будешь забивать себе голову. Согласен?
Тим поднимает взгляд. Не очень-то он соглашается.
— Вещи, Тиша. Что с вещами?
Тим пожимает плечами. У Стаха плохое предчувствие.
Ко всему прочему он вспоминает: открыта дверь. Он обзывает себя дураком — и почему-то Тимовым голосом, закрывает.
Возвращается к Тиму. Изучает его взглядом.
— Мы договорились.
— Я знаю. Просто…
Стах терпеливо ждет Тимовых сложностей.
— Что мне собирать? Мы надолго?..
— На лето точно.
— Что?..
Стаху не нравится, как Тим отреагировал. Он добавляет:
— На каникулы…
— А папа?..
— Будешь звонить ему.
— Я никогда не уезжал, а тут — на три месяца…
— В смысле — «никогда»?..
Тим смотрит на Стаха затравленно.
Тот вздыхает:
— Так, ладно…
Он снимает рюкзак, скидывает его на пол, тянет с себя ветровку.
— Давай решать проблемы по мере поступления. Вернемся к главному: что там с вещами?
Тим почему-то капризничает и молчит. Стах вешает куртку, снимает кроссовки. Выпрямляясь, между делом снова расцепляет беспокойные Тимовы руки.
— Посмотри на меня.
Тим поднимает взгляд.
— Ты едешь или нет?
Тим довел себя до состояния, когда скорее «или нет». Тянет:
— Ну…
— План простой — мой. У тебя нет планов. Ты не думаешь. Ты собираешь вещи. Потому что это входит в мой план.
Тим не уверен.
— Ты дал мне слово. И ты едешь. У тебя нет вариантов. Нет вариантов — нет проблем.
Стах проходит к Тиму в комнату, как к себе домой, и включает верхний свет. На полу — дорожная сумка. Шкаф — вещами наружу. Стах расслабляется и усмехается: попытки все-таки были.
Он оборачивается на Тима. Тот грустит — и не идет. Стах зовет его, еще не понимая — чем обернется, потому что Тим откликается — и хочет ближе. Он обвивает руками, тычется носом в волосы, как слепой котенок. Стах серьезнеет.
— Тиша…
Тим сжимает крепче. Замирает на чуть-чуть. Отпускает.
Стах опять Тима теряет. Проводит рукой по его футболке — и не ловит, может — утешает, может — уговаривает, может, отвечает, что тоже соскучился… Но совершенно точно ничего не чинит.
VI
Тим таскается туда-сюда, укладывает вещи в сумку на кровати, потом топчется у шкафа. Стах следит за процессом, оседлав стул. Крутит в руках маленький бумажный дом, склеенный для маленького бумажного журавлика.
Странно, неуместно и нелепо, но внутри — такое жжение, словно там свернулся горячий пушистый клубок. Иногда клубок тянется, царапая когтями, и укладывается опять.
Стах пытается отвлечься от внутренних катастроф, клубков и мыслей:
— Сегодня был последний урок физики…
Тим замирает только на секунду.
— Помнишь, Соколов мне выдал стопку заданий? Тебе тоже… У меня… это было типа конкурса. Я не знал. Вроде прошел первый тур в лицей… Ну, в лицей в Питере… Я не знаю, как все сложится, но подумал, что лучше сказать…
Тим застывает. Его не видно. Стах наблюдает, как белые угловатые пальцы сжимают дверцу темного шкафа.
Тим слишком долго молчит. Тишина густеет.
Потом он спрашивает:
— Не вернешься?..
Стах застывает. С пониманием.
Если Тим с ним не останется, у них будет одно лето. Только одно лето. Повисает пауза, когда оба — осознают, что за поездка…
Такой поездки Стах не хочет.
— Ты не думал, куда дальше? — он пытается — подогнать, пристыковать жизнь Тима под свою, к своей. — Может… не в гимназию, куда-нибудь в техникум…
Пальцы скользят по дверце вниз. Тим застывает и перестает собираться.
Стах откладывает дом, поднимается со стула. Он заглядывает за дверцу.
Тим стоит поникший и вертит часы. Говорит:
— Похоже на хорошую возможность…
Стах соглашается:
— Лучше, чем здесь. Хочешь — походим по дням открытых дверей, ты посмотришь?
— Что?..
И вдруг получается, что Стах уже о Тиме, а Тим все еще о Стахе, без себя:
— Я о лицее в Питере…
Стах защищается усмешкой. Он «обожает» эти ментальные пощечины.
— Просто подумай, ладно? Я когда решал, что дальше… Мы можем уехать. Насовсем…
— Ты решал? — Тим запускает в комнату вьюгу.
Стах чувствует, как она проникает под кожу и дерется с ним. Он сдает назад и усмехается:
— Вопрос на обсуждение.
— Нечего обсуждать…
— Что, не «похоже на хорошую возможность»?
— У меня там никого нет, Арис…
— У тебя есть я.
Разве — мало?
Тим грустно тянет уголок губ, словно — недостаточно.
— Ты можешь начать заново…
— Арис…
— Просто обдумай это, ладно?
Тим выстраивает баррикады. Он отрицательно качает головой, почти насмешливо. Он начинает Стаха раздражать.
— Что?
— Ничего…
— Тиша.
Тим отмалчивается. Стах терпеливо ждет, когда «ничего» вырастет во «все» — и начнется очередной акт трагикомедии.
Тим спрашивает:
— Я стал частью твоих «больших планов»?
Стах застывает. Дубль два. Она действительно влезла везде. Дурацкая Маришка. Он ей сказал, чтоб отвязалась. И он сказал о девушке. Маришка не поверила: «Влюбишься — твои планы пойдут по манде». Он ответил, что скорей — наоборот.
Он ответил, только… Тим… он как бы не «манда». А Стах как бы перегнул. Но правда в этом есть.
Он усмехается. Маришка подловила — и заочно. А может, Тим. Стах никогда не думал, насколько давно он подписал чистосердечное. Тим — «лучший друг», Тима надо спасать, Тима надо в Питер. Тима надо рядом.
Стах прячет руки в карманы брюк. Он бросает вызов — больше себе, чем Тиму, когда спрашивает:
— Что, Тиша? Это не то, что ты хотел?..
Тим оборачивается. Его задевает. Он активней всех тут воевал за отношения, порой — с самим собой больше, чем со Стахом.
— Но это ко мне прилагается. «Большие планы», рано или поздно — Питер, вздорный характер, тупые шутки…
Тим молчит несколько секунд. А потом он спрашивает, и голос у него — надломленный и слабый:
— Что насчет того, что прилагается ко мне?..
Стах не понимает, почему он должен отказаться от чего-то в Тиме после всего, что они разделили за этот год.
— Думаешь, я не понимаю?
Думает. Поднимает взгляд, изучает Стаха. А потом переступает порог собственной робости, делая шаг навстречу.
Переламывает пульс.
Забирает волосы назад, пропуская через пальцы обеих рук. Смотрит в глаза. Своими — невозможно синими. Может, ждет — еще одной панической атаки.
Стах ненавидит, сколько власти у Тима в этот момент…
Тим повторяет шепотом что-то, что уже кровоточит:
— Я люблю тебя.
Стах закрывает глаза. Шумит в ушах — кораблекрушение.
К Тиму прилагается слишком много… Стах все еще не осознает масштабы.
Тим знает. Он сожалеет, отпускает и отходит.
VII
Стах сидит пристыженный у Тима на кровати. Складывает самолет. И думает о близости. Как о чем-то досадном. Как о чем-то проблемном. Как о чем-то, что может разрушить все, что он выстроил.
Стах забывает, что следил за обстановкой. И опоминается позже, чем должен… Тим перестал активничать. Стах поднимает взгляд. Соображает, что случилось.
Он подрывается с места, выходит из комнаты — шариться в чужой кухне. Находит в ящике стола пакет. Приносит. Садится рядом на корточки, закидывает внутрь изумрудную форму первой гимназии.
Смотрит, как Тим себя чувствует.
Никак. Тим — никак.
— Тиш?..
Тим проводит по лицу рукой и кивает. Он в порядке. Или хочет, чтобы так было. А потом он заваливается боком на Стаха. Тот удерживает, закрывает ему теплой ладонью ухо. Тим обнимает эту ладонь — холодной рукой. И выдыхает. И шепчет:
— Столько раз представлял, каково это — когда все уже кончено…
Стах цокает, сдается, усаживается удобней и прижимает Тима к себе. Тим расслабляется и стихает.
Близость не всегда ужасна. Бывают моменты, когда… все, что работает, работает только потому, что она есть.
VIII
Стах в последний раз обводит взглядом комнату, заставленную самолетами. Прощается. Теперь они в «резерве» насовсем.
Если не вернется Тим, Стах не вернется тоже. А они останутся. Он их не заберет, как обещал. Все двадцать четыре. Не-летные птицы на не-взлетных полосах.
Стах собирается домой и вспоминает, что не сказал самого важного. Замирает в коридоре одетым.
Тим понимает по-своему: тянется. Стах останавливает его и чуть не шипит — не то чтобы от боли, скорее — от того, как все неловко получается.
— Ты сильно обидишься, если поедем на вокзал врозь?
Тим не понимает — и мечется взглядом по его лицу. А потом сникает и прячется за черными ресницами.
— Нет, я… Папа хотел… проводить меня… и Мари, наверное, тоже. Мы бы… поехали вместе. Если ты не можешь. Если ты не против…
— Я не против, только… — Стах спотыкается, чтобы подумать, как облегчить. Но такое не облегчить: — Я матери не сказал. Что ты поедешь…
Тим застывает. Плюс один к стрессу.
Но Стах не может помирить этих двоих.
Тим шепчет пришибленно:
— Она, наверное, закатит истерику…
— Даже если… все равно. Это все равно, Тиш. Это в последний раз. И к тому же, мало ли — почему ты едешь…
Тим не соглашается. Стоит притихший. Стах терпеть не может, что так сложно. Но это — все. На этом — все. Будет легче. В Питере будет легче.
Так он думает, а Тим молча выходит из коридора.
Стах запрокидывает голову и уставляется в потолок немигающим взглядом. Уже расстегивает молнию на куртке, но… Тим возвращается с билетом.
Билет один.
Логично. Если врозь.
Стах кивает. Застегивается обратно. Выходит за порог. Закрывает…
Открывает.
Ловит Тима. Крадет поцелуй. Прежде чем явится домой, где за такое его могут вздернуть.
Выходит с горящим лицом и горящим сердцем.
Возвращается.
— Давай уточним. Ты завтра точно едешь на вокзал?
Тим грустно улыбается.
Стах просит:
— Пообещай мне.
— Обещаю…
Стах всматривается в Тима еще несколько секунд. Всматривается с тревогой, словно пытается отыскать подтверждение.
Тим тянется навстречу, целует еще и шепчет:
— Я обещаю.
Стах прикрывает глаза и пытается понять, почему любовь похожа на миксер, запущенный внутрь. Она наматывает внутренности на себя и создает толпу маленьких смерчей. Это вообще бывает по-другому?..
Он почти смирился. Почти. Он не уверен, что привыкнет, но почти. И он снова касается губ Тима. Несколько раз. Выходит почти обреченно.
Потом Стах изучает Тима взглядом.
— Десять часов. Седьмой вагон.
— Арис…
— Чтобы я не сходил с ума.
— Я приду.
— Не опоздай.
Тим впервые за весь вечер улыбается по-настоящему и блестит обсидианом глаз в полумраке коридора. Стах находит, что искал, и кивает. Отпускает. И теперь действительно выходит.
IX
Стах замедляется на лестнице, оборачивается на улице. Смотрит на старую пятиэтажку, ищет нужное окно. Больше он не станет провожать Тима до дома и ходить тайком в гости. Остался позади побег с уроков, Новый год… тупое ноющее ожидание, когда могут открыть, а могут спустить с лестницы одним лишь тоном.
Стах все еще пытается осознать, с чем расстается, чтó закончилось. Он все еще не может. Словно уходит целая эпоха.