I

На полу лежит большая карта — с Питером. На карте — Тим, на животе, скрестив над собой ноги в лодыжках. Напротив валяется Стах. Вообще-то, сначала они искали, куда бы пойти, но потом начали обсуждать районы. Теперь Стах за главного — с линейкой и карандашом. Он расчерчивает на ватмане квартал птичьего города.

Тим уже сложил пять жителей — и ставит их по очереди на Неву. Стах трогает их пальцем — и одну роняет.

— Чьи птенцы?

— Это киви…

— Они же не летают?

— Нет.

— Какие-то неправильные птицы…

— Мои любимые.

Ну кто бы сомневался — в способностях Стаха лажать. Он поднимает киви. Наблюдает, как Тим проглаживает сгибы на еще одном листке.

— Почему любимые?..

— «Неправильные»…

— А чего не страусы? Те ведь тоже не летают.

— Дело не только в этом…

— Что, страусы не очень? Прячут голову в песок?

— Не прячут…

— Нет?

Стах улыбается — наблюдая за Тимом: он занятой и задумчивый.

— Нет, это миф.

— В каждом мифе — доля правды… Может, это был какой-то особенный страус. Очень тупой. Или упрямый — и с мечтой попасть под землю.

— Ну… — Тим озадачивается. — Они иногда опускают голову… не совсем в песок, а чтобы его съесть. Ну, песок или камни… Наверное, бывает, кажется, что прячутся…

— Зачем они едят камни?..

— Помогает перемалывать пищу. Ну… или… Знаешь, они еще роняют голову, когда устают от погони…

Стах прыскает, возвращается — к черчению.

Тим не понимает:

— Что ты смеешься?

— Вспомнил Шеста на физре…

Тим сдерживает улыбку.

— Дурак.

— Если еще когда-нибудь увижу, спрошу, ест ли он камни… А то мозгов у него, как у страуса.

Тим перестает улыбаться — и сникает. Но Стах не замечает, потому что чертит.

II

Стах раскладывает кресло и стелет себе постель. Тим не смотрит. Сидит на кровати притихший — и наматывает на палец нитку с бинта. Палец у него уже весь покраснел.

— Пока настольная лампа погорит, а завтра я доделаю ночник. Можешь со мной. Там в кабинете у дедушки много всякого — и птицы тоже есть. Кукушки. Только деревянные, — Стах усмехается. — Так что, ты надумал насчет завтра? Куда пойдем?

Стах оборачивается на Тима — и усмиряет пыл. Тот сидит грустный и снова чем-то себя калечит. Стах уже закончил — и садится с ним рядом, расцепляет его руки. Тим удерживает — и поднимает взгляд.

Стах серьезнеет и спрашивает у него кивком. Тим качает головой отрицательно. Молчит. Выходит из зрительного контакта.

— Ты как?.. Устал?

Тим сам не знает — отвечает тишиной.

— Я умываться и чистить зубы. Идешь?

Тим кивает. Но как-то без охоты и без настроения.

III

Тим застревает посреди комнаты и смотрит на застеленное кресло. Стах забирается с ногами. Уставляется снизу вверх — на Тима — через стекла очков. Тот медлит, а потом подходит ближе. Застывает рядом. Тянется — и не сокращает расстояния, но обнимает. Путаются его пальцы в волосах — вызывают мурашки от затылка до лопаток.

— Ну и чего ты грустишь?..

Тим не торопится с ответом, не торопится — с прикосновениями. Стах прикрывает глаза, потому что невыносимо — и кажется, что Тим просачивается через кожу.

А тот спрашивает хриплым полушепотом:

— Здесь лучше?

— А ты сам не чувствуешь? — усмехается Стах. Но вдруг понимает, что, может, причина — в этом, что Тим — не чувствует, и добавляет серьезнее: — Тебе тут плохо?

Тим не сознается. Только говорит:

— Эта комната больше похожа на твою, чем там…

— Я тоже так считаю.

Тим тянет уголок губ — и поднимает очки наверх. Расплывается… И становится страшно. Сейчас начнутся поцелуи на ночь, а потом — какие-нибудь сны…

Тим говорит:

— Я еще почитаю…

— Надо будет показать тебе, где книги, да? Там половина в дедушкином кабинете, половина — в спальне…

— Здесь тоже есть…

— Тут большинство — по авиации. Тебе такое не понравится.

Тим — не спорит.

— Наверное, я дочитаю «Консервный ряд»…

— Он на полке. Я сегодня разбирал. Ты, кстати, так и не положил свои вещи.

— А… Кажется, вы скоро уезжаете?.. За город?

— Бабушка с дедушкой сегодня огорошили… Вообще-то, они хотели. Купить дом. Смотрели. Но я все равно растерялся. У меня были другие планы…

— Какие?..

— Ну, например, влюблять тебя в Питер…

— Зачем?..

— На всякий случай. Может, ты захочешь здесь учиться, я бы тебя приютил.

Стах прикрывает правый глаз, чтобы разглядеть, как Тим. Тот вроде тянет уголок губ, но ничего не отвечает. Он опускает очки обратно — и возвращает себе «тонкие черты».

— Спокойной ночи, Арис.

Тим отпускает — и без него становится неуютно. Стах удерживает его за руку — замерзшую без отопления.

Он усмехается:

— Что, без поцелуя на ночь?

— А ты хочешь?..

— А ты — нет?

Тим пожимает плечами. Молчит несколько секунд.

— Может, нам снова играть в друзей?..

Смолкают внутренние смерчи — в ситуационной болезненной смерти. И становится тихо. Как будто все прекратилось и разрушилось. Как по щелчку пальцев — смело́ Тимовой рукой птичьи кварталы, целый город, тысячи непрожитых жизней и одну, о которой Стах уже намечтал.

Он не понимает:

— Я что-то сделал не так?

Тим не соглашается. Он только думает, что:

— Может, Коля был прав…

Стах усмехается. И вспоминает эту немую сцену, когда они все зависли втроем в коридоре, а Тим узнал, почему — не по-настоящему.

— Я ему нос разбил. Перед отъездом.

— Арис…

Стах ослабляет хватку.

— Это неприятно? Знать?..

Тим теряется. Стах пытается высмотреть в нем ответ и, может… отвращение? Что Тим должен испытывать?..

— Нет, я… Арис…

Тим садится рядом, на кресло. Опускает плечи, ломается. То ли потому, что устал держать осанку, то ли потому, что устал в целом, то ли потому, что чувствует вину. Затем словно хочет коснуться свободной рукой собственных волос — и передумывает в пути. Накрывает руку Стаха своей — и теперь держит его в холоде ладоней. Он молчит.

— Ладно, — говорит Стах. — Это было справедливо. Когда ты спросил. Насчет того, что прилагается к тебе. Меня сегодня переклинило.

— Я знаю.

— И я не могу на это повлиять. Это… как у тебя с едой. Ты вроде понимаешь, что там ничего… Хотя нет… Это не как с едой. Кранты.

— Наверное, не нужно было ехать…

Стах смеется — над собой, над ситуацией, над вопросом, который крутит ему кишки. Тим что, издевается? Стаху надоело повторять ему, насколько это было важно, надоело, что он не может предоставить никаких доказательств, кроме слов. Надоело, что нужны доказательства.

— Знаешь, — говорит он — и опустошенно, и насмешливо, — мысль, что я проведу без тебя лето была чуть лучше, чем та, что ты меня не простишь…

Он серьезнеет. Потому что шутки кончились. Потому что ему в жизни не было хреновей, чем когда Тим сказал, что дальше — один.

Тим расстраивается. Произносит шепотом, словно такое — страшно произносить:

— А что потом, после лета?..

Но Стах не знает — что.

Казалось, знает. А теперь, когда Тим спрашивает — так, он больше не уверен. Ни в чем. Особенно в том, что Тим согласится.

И все-таки он просит, он надеется:

— Может… ты захочешь остаться?..

— Арис…

— Не сейчас. Но потом…

— А папа?..

Стах молчит какое-то время.

И понимает с убийственной, с чудовищной обреченностью, что он… всех бы променял на Тима. Даже если бы пришлось выбирать между ним и Питером, а по факту — между ним и бабушкой с дедушкой. Это его оглушает.

А Тим говорит:

— Ты не понимаешь…

Нет. Не понимает. Понимать не хочет.

Тим молчит. Не может придумать, почему кто-то важнее, чем Стах. Стах не может тоже — и не сочиняет.

— У папы — никого, кроме меня…

— У него же там женщина, он не один.

— Нет, это…

Стах усмехается. Сглатывает ком ревности, как кислоту. Это не такая ревность, чтобы сходить с ума и бить посуду. Но безмолвная, лишенная голоса, лишенная права быть.

Он хочет сказать: «Ты портишь мне лето. Ты портишь нам лето. Ты портишь гребаное лето. Ты вообще все портишь. Что ты делаешь?

Остановись…»

Кажется, накрывается лицей… медным тазом. Все настроенные планы накрываются. Потому что… если Тим не останется… какой в этом смысл?..

Какое несчастье, Маришка, что все-таки Тим. Не скучная-послушная. Какое несчастье, что нельзя кулаком по столу и чтобы: «Ты останешься, я так решил».

Как бы Стах ни отрицал, кого бы из себя ни строил, паршивая правда в том, что последнее слово не за ним, а за Тимом, паршивая правда в том, что нельзя запереть его, нельзя удержать его, даже если хочется больше всего на свете.

И паршивая правда в том… что Тим задает резонный вопрос.

Что дальше?

Учиться, работать. Это понятно. А насчет отношений? Стах с ним жить собрался? Как? В качестве кого? Он усмехается — и ненавидит, что любит Тима, что любит — так, как если бы… что?

И Стах сидит неподвижно. И стискивает его руки, и не может их отогреть. Потому что в квартире холодно, потому что холодный Тим, потому что, сука, все рушится.

Сука, все рушится, а Тим сидит и молчит.

И, наверное, хорошо, что молчит. Стах не знает, как говорить с ним, когда он растолок в порошок все, чем жилось последние месяцы.

И он усмехается, он сожалеет, что:

— Хороший был день?..

Тим не соглашается.

Он носил это в себе. Весь хороший день. А может, еще до отъезда. Теперь показывает Стаху. «Посмотри». Ну и живопись. Звездец.

Это несправедливо. Думать обо всем сейчас. Думать о таком сейчас. Это несправедливо, что Тим не позволяет Стаху пожить в претворенном, в претворившемся хотя бы день, хотя бы чертов день. В покое. Когда не ломаешь мозг, как быть, когда засыпаешь вовремя и благодарно.

Стах отпускает Тима. И говорит ему:

— Спокойной ночи.

— Арис…

— Ты собирался читать…

Тим сидит рядом еще какое-то время. Но он не возражает. Он поднимается и замирает, заламывая руки.

Все, хватит, драматическая сцена окончена.

Стах ложится в постель, снимает очки, уставляется в потолок, промаргивается и закрывает глаза, утопив переносицу в сгибе локтя. Чтобы ничего не видеть. Потому что, вообще-то, драматическая сцена не окончена. Потому что, вообще-то, задолбал этот свет — по ночам…

IV

Стах не может уснуть. Крутится сам, крутятся внутренние смерчи. И носятся, как заведенные волчки, никак не стихнут… И там, где проезжаются, расцарапывают, распарывают — до острой боли.

Напряжение сдавливает виски. Стах пытается придумать: что теперь?.. И ничего не получается… Все было так ладно. Еще полчаса назад…

Мир не обретает твердость. Мир расползается по швам, проваливается в разлом — под самыми ногами…

Стах слушает, как живет Тим — после такого. Как листает книгу, как пытается — бежать от мыслей. Если вообще пытается. Он ведь уже все продумал, заранее. У него, может, порядок.

Но никакого шороха — нет. С тех пор, как Тим лег в кровать. Просто лег — и даже не шевелится.

Стах замирает — в этой тяжелой тишине. В Тимовой тишине. Слушает, пропускает через тело. Она вливается в уши звенящей обреченностью. Его затягивает эта пустота. Момента, звука, мысли. Она растет вширь и вглубь. Ее так много, что она начинает почти физически давить. Она ложится сверху, ложится, как расплавленный металл. Стах держится. Он держится. Хотел бы уже рухнуть, но, кажется, перестает даже дышать.

Пять минут безмолвия. Пять минут, когда всего так много, что на языке — молчание. И в голове — этот распирающий шум, который носит имя тишины.

Тишина так похожа на Тишу…

А потом ее распарывает звук. Лезвие такое острое, что Стах не сразу понимает, что случилось. И лишь потом он слышит, что словно бы… Тим плачет?.. Как если бы зажал себе рукой нос и рот.

Смерчи опадают, Стах проваливается в разлом — и его отпускает…

Он оборачивается — резко, почти с просьбой, чтобы это было правдой, а не его фантазией… Тим спрятался с головой, сжался в комок. Вздрагивает.

Стах садится. Трет рукой лоб, закрывая правый глаз. Смотрит с сожалением.

Тим — лучшее, что с ним случилось. И худшее из всего, что случиться могло.

Стах цокает и поднимается. Берет с собой одеяло и подушку. Пересекает комнату. Бросает подушку. Накрывает Тима своим белым одеялом, ложится — на его синее. Открывает заплаканное лицо. Тим прячется за руками и заходится частыми судорожными всхлипами, как будто Стах сделал еще хуже. Бесит. Тим — бесит.

Размяукался. Уйти собрался. Началось.

Стах отнимает его руки, опускает вниз — почти грубо, почти насильственно. Тщетно вытирает костяшками залитые слезами веки. Укладывается удобней и раздраженно прижимает Тима к себе.

— Иногда я ненавижу мысли в твоей голове.

Теперь, блин, тоже щиплет в носу. От Тимовых тяжелых дум, как от кошачьей шерсти. Стах злится на него — и прижимается щекой к его затылку.

Ставит в известность:

— Ты же от меня теперь никуда не денешься. Не спрячешься, не спасешься. Вообще.

— Ду-рак… — через паузу вместо дефиса.

— Зато без горя от ума.

Тим не может успокоиться — и вздрагивает в руках.

Стах закрывает глаза и выдыхает.

У него такое чувство… освобождения. Не легкое, не радостное, но тяжелое, тягучее. Оно проливается в образовавшуюся пустоту разлома, латает эту рану.

Тиму больно. Стах — спокоен. Он этим вовсе не гордится. Но он находит утешение. В том, что непросто — взять и отрезать, отказаться, отпустить. Потому что, пока больно, есть за что бороться. Даже если — с Тимом за Тима.

Раздражение отступает. Остается горечь. И возвращается, пусть надсадная, шутка.

Стах криво усмехается в темный затылок:

— Расцарапался…