I

Тим не шебуршит под боком. Засыпает, кажется, сразу, как только унимает всхлипы. Зато ночью он периодически не дает Стаху покоя: вот закапризничал, пихается локтем; вот притих и обнимает — и это усыпляет быстрее, чем Стах успевает…

Позже будит не мысль, но ощущение: с Тимом — жарко. Стах остается — в этом жаре, хотя пытается выбраться из-под одеяла — хотя бы наполовину.

Еще позже приходит ощущение, что без Тима — холодно. Стах укрывается обратно, прячется под одеяло с опоздавшей, но не разбудившей мыслью, что — без Тима — холодно. Стах ищет его рукой и, нащупав, проваливается обратно в сон.

И, наконец, уже под утро Стах просыпается от того, что худенькие Тимовы пальцы перебирают его волосы. Щекотно, до мурашек, до дрожи — от макушки до шеи. Стах расплывается и морщит нос.

Открывает глаза и щурится на желтый свет. Различает Тима, нависшего над ним, как тень, и усмехается:

— Привет…

Тим в ответ только касается теплыми губами брови. Сердце срывается, а Стах погружается — в тягучее ожидание.

Но все приятное быстро кончается, когда Тим шепчет, словно не завершался вечер, словно не было сна:

— Я не хотел все испортить…

Стаху хочется Тима задеть. Потому что «доброе утро, Тим, как твои дела, смотрю, ты отошел и готов радоваться новому дню?».

Стах усмехается. Задевает. Сначала рукой, скользнув пальцами за Тимовым ухом. А потом и словом; он не понимает, кто на трезвую голову будет начинать с такого утро:

— Тиша, ты лунатишь?

А Тим укладывается — на руку, задевшую его. Щекой — на плечо. Прижимается.

Стах повержен.

Приходится Тима обнять.

Но тот сразу начинает шебуршать, нарушает границу одеял — и забирается поближе, под белое, касаясь ледяной-ледяной ногой.

— Ты почему такой холодный?

— Замерз…

— Под двумя одеялами?..

— Я проснулся без них…

Стах прыскает.

— Да, ты как вошь…

Тим обиженно утыкается в него носом. Стах отказывается открывать глаза и думать. Проводит рукой по Тимовым волосам, чтобы он как-нибудь там сам оттаял.

Потом спрашивает:

— А сколько времени?

Тим замирает. Тихо-тихо произносит:

— Полчетвертого… — так произносит, словно сейчас его накажут. И, выдержав паузу, еще шепчет виновато: — Прости…

— Переживу.

Тим касается ногой, потом укладывает ее сверху, прячет ступню между горячих лодыжек. Больше не жарко, теперь — одни мурашки. Стах только начинает париться, как Тим напоминает, что у него и так полно проблем:

— И за вчера прости…

Стах трет лицо свободной от Тима рукой и понимает, что сон больше не светит — ну совсем, никак.

Зарисовка «Тим и большое чувство вины». Сейчас оно проглотит Тима, а потом проглотит Стаха, а потом — весь мир.

Стах пытается облегчить:

— Ты просто натерпелся, Тиша. Все так бестолково получилось… — Стах о поездке, в целом. Потом, подумав, сознается: — Я пока тоже не знаю, что дальше. Но я что-нибудь придумаю. Чтобы тебе было хорошо. И все будет в порядке.

Тим обнимает крепче — и с ним все теснее, и кажется, что никуда уже не спастись.

Голос у Тима вдруг ломается и становится простуженным, надтреснутым:

— Ты со мной не замучился?..

Стах пытается всмотреться в Тима, как он там поживает — изводя себя полночи. Шепчет ему, заверяет:

— Нет. Честное пионерское. Я только терпеть не могу с тобой ссориться. Ты со мной тоже: потом сразу плачешь.

Сжимаются тонкие пальцы на футболке, царапают ребра. А под ребрами сжимается сердце, чуть выше и чуть глубже. И немного больно от того, как Тим тычется холодным носом: он весь острый — и неудобно улегся.

А потом он шепчет с тихим отчаянием еще более острое и неудобное:

— Мне так больно от мысли, что придется с тобой расстаться…

–

— Ты хочешь со мной расстаться?

Тим молчит. Еще крепче сжимает пальцы. Потом что-то пытается сказать — и получается несчастно:

— Нет, Арис, совсем…

— Если ты со мной расстанешься — я буду очень злой, — предупреждает Стах. — Может, даже побью тебя.

— Дурак…

Стах усмехается.

А потом сникает, потому что не понимает, как быть. Он спрашивает серьезно:

— Тиша, ну что мне сделать? Я ведь уже даже цветы принес.

Тим затихает, а потом соглашается:

— Я оценил, Арис, правда…

— Хочешь еще?

Тишина дерется со Стахом. Он не знает, куда ему спрятаться, в какой угол забиться, чтобы она перестала — рвать перепонки.

Тим собирает в кулак его футболку, а потом сознается — пропадающим шепотом:

— Я ненавижу, что мне не хватает…

Тим шмыгает носом. Футболка под его щекой уже давно промокла. И Стах не может это поправить.

II

Тим отключается после своих истерик. Становится очень тихий. Его нога — потеплела, и там, где он прижимается, между их телами, словно залит раскаленный металл. И вроде никакого действия, ни одного, но простынь под Стахом — липкая.

Он выбирается из-под одеяла. Опять наполовину. Оставляя себя одной ногой в преисподней. Усмехается этой мысли.

И не может прогнать другую — о Тиме. И о том, что так лежать — не противно, не плохо. Когда Тим прижимается… Когда можно не уходить и когда не уходит он, когда просто рядом. А когда не просто…

Тим жжется запахом и жжется кожей. Стах, черт возьми, не знает, как он уснул, потому что вот так — не получается, когда Тим жжется запахом и жжется кожей…

Такого бы в квартире на севере Стах точно не учудил…

III

Кажется, под утро, ближе к пяти, даже удалось задремать. Правда, Стах почти сразу проснулся… от ощущения, что рухнул вниз. Он шарахается, открывает тут же ослепленные глаза. И, очнувшись совсем, все еще чувствует: удерживает Тим. А под ним ужасно затекла рука…

Стах пробует позвать:

— Тиш?..

Но, кажется, Тим спит…

Приходится решать все самому: осторожно вылезать из-под Тима, осторожно вылезать из постели.

Стах проверяет, удалось ли, смотрит на умиротворенное лицо, совсем бледное, словно от него отхлынула вся кровь, на черные почти прямые брови, на неподвижные пушистые ресницы, на приоткрытые губы. Если прижаться к этим губам, они будут теплые и мягкие, а потом станут влажные.

Стах не решается, отводит взгляд, встает на ковер, разминает руку. Тянется. А после, замерев на холоде, он понимает, что впереди — длинный день, и сразу хочет лечь — и, может, навсегда.

Но все-таки он начинает одеваться… И, одевшись, первым делом выключает лампу. Потому что наступило утро.

IV

Стах чистит зубы. Взъерошенный. И с недовольной рожей. Глаза у него воспаленные от недосыпа. Или от невыплаканных слез. Он не в курсе.

Стах сплевывает пеной и опирается рукой на раковину. Он бы предпочел, чтобы в голове был вакуум. А там, скорее, что-то похожее на давление — и вот-вот все должно рвануть…

Не рванет. Будет сдержано каким-то титаническим усилием по старой заскорузлой привычке.

Стах умывается и выходит. Дежурно улыбается бабушке. Врет, что:

— Утро доброе.

— Доброе, Сташа. Будешь завтракать?

Стах оседает на стул, уложив руки на столе, и на секунду прикрывает глаза. Передышка — от мыслей. Пауза. Больше нельзя. Была целая ночь — больше нельзя.

Не успевает он расслабиться, как бабушка интересуется:

— Сташа, ты чего?

Засада.

Настало время для неуместной шутки:

— Это не я такой, это жизнь такая.

Бабушку не смешит. Она вздыхает и уходит к кухонной тумбе.

— Я подогреваю пирожки? Вот думаю, может, все-таки блинчики…

— Да нет, ну что ты будешь суетиться?

— А Тимофею твоему — омлет?.. Надо было спросить, что он любит, я вчера что-то занервничала…

Стах не знает, что любит Тим. Знает только:

— Главное, чтобы без красного…

— Да, я помню, — соглашается она. И добавляет: — Ты бы спросил.

— Тиша — сова. Он, наверное, поздно встанет…

— А, да? Не готовить пока на него? Вася что-то тоже еще спит…

V

Прямоугольники света ложатся на белую скатерть, соскальзывают в чашку, наполненную зеленым чаем, и отрисовывают пар. Очень тихо… Тихо по-другому, не как у Тима. Стах никогда не замечал, как тихо — здесь. Он пытается понять различие…

— Сташа, ты плохо спал?..

Стах кусает пирожок и уставляется, как пойманный. Криво усмехается:

— Хреново выгляжу?

— Глаза у тебя красные. Не заболел? Может, что-то случилось?

— Плохо спал.

— Отчего?

Стах пожимает плечами.

— Может, тоже перенервничал… Дома к Тиму так себе отнеслись, ну в смысле… у Сакевичей.

— Так ты поэтому не сказал нам?

— Нет… Я весь год собирался. Сначала не знал, как начать, а потом — и подавно… — Стах усмехается. — О нем, вообще-то, непросто рассказывать. О пропащих — легко, а о Тиме — нет.

Бабушка смотрит на Стаха задумчиво. Слишком задумчиво, как будто что-то поняла. А ему страшно, что она поняла, и он тушуется.

— Он мой лучший друг, ты знаешь?

— Ты бы иначе не привез… — она вздыхает. Потом подпирает голову рукой и улыбается ему мягко: — Мы, вообще-то, боялись, что ты будешь один… Такой характер… Помню, раньше Вася каждый год, как приедешь, спрашивал: «Ну что, летчик, подружился ты с кем-нибудь?» А ты и отвечал, что нет, не подружился. На вопрос «Отчего?» говорил, что все глупые — и книга, как собака, лучше человека, — бабушка Стаха и журит, и смеется, но по-доброму смеется, хотя есть в этом смехе что-то как будто надсадное и тоскливое. А потом она вдруг стихает и говорит: — Наверное, Сташа, этот мальчик какой-то очень особенный. Я вчера весь вечер смотрела и пыталась увидеть то, что увидел ты. Он вроде задумчивый. Весь в себе…

Стах топится взглядом в чае и замирает — в маленькой ситуационной смерти. Внутренне вздрогнув. Уличенный, испуганный — чем-то. Интонацией или вот этим жутким «очень особенный»? Она не знает — насколько. Стах бы хотел, чтобы никто — не знал. Стах бы иногда хотел и сам не знать.

Бабушка спрашивает:

— Вы надолго, Сташа?

Он отнимает взгляд от чашки — и не понимает, как ей отвечать. Вряд ли она обрадуется, если он скажет ей правду. Свою правду. Неразделенную с Тимом.

И он виляет:

— Я бы остался подольше, а Тим… — и все равно какая-то лажа. — Ему это не очень-то нравится. Когда он не дома.

И вообще Тиму ничего не нравится…

Стах, вспомнив дурацкое утро, вернее — не забывая, окончательно теряет аппетит. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки.

И выдает чистосердечное:

— Я бы хотел, чтобы он поступил здесь. Может, в техникум, необязательно — в вуз. Я бы что-нибудь придумал. В плане — как это организовать, чтобы никого не стеснять. Да, я в курсе, как это звучит. Но это мать считает, что я ни до чего не дорос, только ты не начинай, ладно? Мне один знакомый сказал: «Она…» — Стах не знает, как заменить «при смерти»… Не заменяет: — Это было перед вечеринкой. Она часто говорит, что я могу делать что хочу, только когда она будет при смерти. Вот он и сказал: «Она, может, при смерти будет лет в сто». Нет, пусть она живет долго и счастливо, до ста — это хорошо. Только я дышать не могу в том доме. Я вообще ничего не могу. Мне там хреново. Тиму было не лучше. Я не хочу, чтобы он возвращался, но я опять ничего не решаю. Это как там. Меня это бесит. Тим думает, что знает как лучше, но у него получится как всегда.

Стах затихает — и прикусывает язык.

Бабушка… не отвечает. Не отвечает долго. Мешает растаявший сахар, чуть постукивая ложкой по стенкам чашки.

Так — постоянно: когда Стах что-нибудь не хочет рассказывать, он потом вываливает все подчистую, да еще и в такой форме, что самому кажется — чересчур. Он цокает.

Отвечает — на бабушкино молчание, заранее:

— Я в курсе…

— Сташа, — она вздыхает и смотрит на него сочувственно. И наконец подбирает слова: — Ты же знаешь, я тебя всегда очень внимательно слушаю…

Стах усмехается и признает неохотно:

— Иногда даже слишком…

— И вот я слушала тебя: что ты хочешь, что ты чувствуешь, что ты решил. Мы про тебя подумаем, я обещаю. А про Тимофея… я ничего не услышала… Ни что хочет, ни что чувствует, ни что решил… Ты, конечно, что-нибудь придумаешь — и придумаешь лучше многих, и организуешь все — я в этом не сомневаюсь. Только не дело это — решать, как жить другому человеку… Особенно когда он твой друг.

Стах защищается усмешкой. И его продолжает выводить из себя, что он не решает. Как жить Тиму. И ему хочется закричать, что — нет, вообще-то, между прочим, черт возьми, Тим — не просто друг… и что, была бы на месте Тима девушка, Стах бы вообще не стал ее спрашивать. Мало ли что она там — думает, чувствует, вот это все, она — не главная. А здесь получается, — и Стаха это раздражает, — что в этих отношениях не главный — он. Только вот Тим не похож на человека, который что-то решает, да еще и правильно. Но нет. Не в этот раз, не в этом случае, не со Стахом. У Тима на все есть свое блестящее мнение, из-за которого он ревет.

Стах с грохотом отодвигает стул, поднимаясь.

— Сташа… — просит бабушка.

Он делает вид, что в порядке. Забирает тарелку, чашку, ставит в раковину. И даже умудряется спокойно и бесцветно отблагодарить за накрытый стол.

VI

Стах заходит в свою комнату — и, не задержавшись там, выходит обратно. Он оседает в полумраке коридора по стенке. И хочет закатить некрасивую тихую сцену, пока никто его не видит. Но тут выходит дедушка…

Выходит, замечает Стаха, осматривает г-образный коридор. Убедившись, что — никого больше, он подходит, тяжело опускается вниз, рядом со Стахом. Смотрит — в запертую дверь перед собой. Наконец интересуется, шепотом:

— И что ты тут делаешь?

Думал порыдать, но, видимо, не судьба.

Стах отвечает так:

— Сижу.

— И как тебе — сидеть?

Стах усмехается:

— Не очень.

— Вот и я думаю, что и сидеть тут не очень, и вставать — еще хуже.

— И зачем же ты сел?

— Как же — «зачем»? За компанию.

Стах снова усмехается, прикрывает глаза и прижимается затылком к стене.

Дедушка составляет ему компанию еще пару минут. Стах не может сказать ему, что случилось. Стах в принципе не может сказать ему хоть что-нибудь. Наверное, дедушка чего-то ждет. Но чем дольше Стах медлит, тем туже петля молчания.

— Ладно, летчик, так сидеть можно долго, а я еще не поевши. Я тебя буду ждать в кабинете через двадцать минут.

Дедушка, кряхтя, поднимается. Стах думает помочь, а он осаждает:

— Я что, старый, по-твоему?

Стах усмехается — и тактично молчит.

А потом, оставшись снова один, он утомленно вздыхает, когда осознает, что все-таки ему не устроить сцены, даже тихой, даже пока никто не видит.

VII

Не проходит и пяти минут, как Стах усаживается за дело в дедушкином кабинете, пока тот пропадает в кухне. Там он прилаживает проводки и, сообразив, что к чему, на чем остановился и как быть дальше, включает паяльник. Ждет, когда нагреется, подперев рукой щеку.

Взглядом опустевшим и каким-то потухшим изучает полку. Замечает среди всякого «антикварного» хлама, заполонившего кабинет, открытку из Праги. Она под старину, как старый теплый кадр. Бабушка с дедушкой ездили прошлой осенью… Стах переносит образ с открытки на «плафон» и улыбается ему грустно, но ласково, как если бы тот был живой.

VIII

Дедушка снимает очки и наблюдает со всем вниманием, словно Стах собирается запускать в космос ракету. А тот щелкает выключателем, зажигает ночник и произносит торжественно:

— Да будет свет.

Завешенные часами и полками, заставленные, тесные стены кабинета освещаются мягко и робко.

Дедушка улыбается:

— Не слишком тусклый?

— В самый раз.

Стах возвращает верхний свет и выключает свой. А затем выходит.

Он проносится мимо Тима, проверяя на ходу, спит или нет. Тим отправил одно одеяло в ноги, другое почти сбросил с постели. Стах прыскает, тормозит и укрывает снова. Но с Тимом возиться ему некогда, он все-таки зашел по делу.

В кабинет к дедушке он возвращается во всеоружии и, обустроив себе угол, сначала долго что-то чертит на листке, оставив без внимания акрил и кисти.

— Так чего, — подает голос дедушка, — вы решили с Тимофеем, куда едем?

Стах пожимает плечами.

— Да не очень… У Тима, кажется, желания нет… влюбляться в Питер.

— А ты хочешь, чтобы влюбился?

Стах усмехается и отвлекается от черчения.

— Дай угадаю: бабушка тебе сказала, и ты теперь собрался со мной поговорить.

— Без понятия, о чем ты.

Стаху смешно, и он не верит. Качнув головой, возвращается к бумаге, линейке и карандашу.

— Так что? Какие планы?

— Расстроенные.

— Значит, никаких? Сдаешься?

Грифель замирает над бумагой, почти ее коснувшись, в каком-то миллиметре.

Стах перестает держать оборону. Серьезнеет.

— Ты тоже думаешь, что я не должен решать за него?

— Ну… это не значит, что ты не можешь показать ему, как бывает еще, что бывает — еще, кроме его комнаты…

Комната всплывает — с одного и того же ракурса.

«Что, Тиша? Это не то, что ты хотел?.. Но это ко мне прилагается. „Большие планы“, рано или поздно — Питер, вздорный характер, тупые шутки…»

«Что насчет того, что прилагается ко мне?..»

— Слушай, я тут чего вспомнил, — дедушка выдергивает Стаха из оцепенения и поднимается с места. — Не знаю, что ты об этом думаешь: может, вам, молодежи, больше нравится цифровая техника… Но я тут пару дней гостил на кафедре, и мне Галина Ивановна за ненадобностью отдала полароид. Говорит, разбирала коробки, раньше увлекалась дочь… Пленки, конечно, нет, но ведь можно купить…

Дедушка забирает из коробки фотоаппарат и вручает Стаху. Тот крутит в руках озадаченно.

— Винтаж, — усмехается. — А сколько ему лет? Цветной?

— Да черт его знает, Сташа, честное слово… — смеется дедушка. — Я же не разбираюсь. А насчет Петербурга… если планов никаких, я предлагаю какой-нибудь незатейливый пеший маршрут через зоологический музей, раз ребенок — биолог.

Что-то встает на свои места, возвращается. А кусачее, далекое, болючее уходит на второй план. Стах улыбается дедушке благодарно и облегченно.

— Спасибо…

— Да было бы за что. Пока — не за что.

Стах усмехается:

— А за надежду — не считается?

— А-а, ну если за надежду… это мы всегда пожалуйста, этого у нас полно. Ленинград — он, Сташа, город надежды.

IX

Стах ходит туда-сюда, возвращая «уголок художника» обратно в свою комнату. Проверяет Тима. Двенадцатый час… Человек даже не думает вставать.

Стах вздыхает и уходит за остальным. Возвращается он уже с ночником. Ночник похож на изрядно деформированный небоскреб. Стах думает его положить рядом. Потом смотрит — на открытого Тима и смятое одеяло… Нет, это плохая идея.

Стах оттаскивает от стола свой стул. Ставит на него лампу. К ней — открытку из Праги, одолженную у дедушки ровно на время презентации. Замирает с фотоаппаратом в руках. Стучит по нему пальцем. Почему-то нервничает из-за Тима, как будто нельзя к нему привыкнуть…

Но к этому правда нельзя привыкнуть. Особенно когда Тим спящий — и вот так, без одеял…

Стах закрывает Тима одеялом. Садится рядом — с тяжелой головой и ленится. Он не выспался — и, если честно, хочет просто улечься к Тиму под бок и тоже уснуть. Но планов на день много, а сила воли у Стаха железная.

К тому же он слабо представляет себе, как люди спят днем — и без истеричных подозрений, что усталость в его возрасте — признак какой-нибудь болезни. Он поднимается. Подходит к столу, достает из него листок и, нагнувшись над ним, пишет записку.

Стах оставляет записку рядом с ночником и выдыхает паршивое утро. Планы восстановлены. Равновесие тоже.