I
Солнце пытается пробиться через шторы в комнате — и заливает ее теплой дымкой. Тим жмурится раньше, чем открывает глаза. Ищет Стаха на ощупь — и не находит. Пробует его позвать:
— Арис…
Вслушиваясь в тишину, Тим утыкается носом в подушку. Лениво отворачивается от окна и, поискав сбоку одеяло, укрывается им с головой. Полежав немного в гордом одиночестве, Тим, заскучав и совсем проснувшись, поворачивается обратно и разлепляет ресницы.
Рядом с кроватью стоит стул. На стуле записка. Каллиграфический почерк Стаха. Там что-то очень много слов… Тим цапает записку со стула и садится. Записка не одна, под ней… картонка. Открытка. Тим вертит ее, осматривает — и ничего не понимает.
Тим хмурится, борется со светом и читает, растирая правый глаз.
По-видимому, первая же строка Тима смягчает до улыбки. Но затем он снова хмурится — и смотрит на стул. Потом на записку. Потом на открытку. Он берет в руки лампу, рассматривая «кривущий небоскреб», стеклянный — с окнами, как полагается. Он похож на юркую ласку, выгнувшую спину. Тим сравнивает с полненькой Джинджер и улыбается.
Тим убирает открытку под записку, прижимает к себе лампу и читает дальше.
А закончив, Тим молчаливо падает на кровать с этой запиской, уложив ее себе на грудь, и лежит очень тихий. И почему-то очень расстраивается. А может, наоборот.
II
Тим одолевает комнату, как вор, и выглядывает наружу. Точно так же, как вор, Тим крадется к залу и, замерев у арки, смотрит: нет Стаха за столом. Тим оборачивается на дверь в кабинет и, прикусив губу, прячется в ванной.
III
Тим топчется у арки. Сопротивляется. Уговаривает сам себя. Несколько раз успешно скрывается от Антонины Петровны. Но потом что-то идет не так — и она успевает застать его. Вот таким — в попытке скрыться. Она улыбается. Спрашивает шепотом:
— Вы чего там прячетесь? Входите.
Тим отзывается чуть слышно:
— Здравствуйте…
— Будете завтракать? Хотя уже обедать… Входите, не стесняйтесь. Садитесь. Сташа ушел в магазин, обещал скоро быть.
Тим кивает — на «обещал скоро быть». И уставляется на прихожую в ожидании. Потом снова — в зал. В итоге сдается и подходит ближе.
— Садитесь.
Тим слушается и сникает.
Антонина Петровна спрашивает, чего ему хочется. Может, лучше полноценный обед? Она приготовила куриный суп. Но предлагает заодно все то же, что и Стах. Может, Тиму омлет, может, пирожки, может, тосты?
Тим пытается сказать аккуратно:
— Мне, кажется, все равно…
— Все равно или неловко?
— Нет… Все равно…
— А дома тоже все равно? Может, есть какие-то предпочтения?
Тим тяжело вздыхает и признается без охоты:
— Я это не очень-то люблю… В смысле — есть… Ну… в плане — если бы был выбор… — Тим напряженно наблюдает за Антониной Петровной. Спрашивает тише: — Это… не очень стыдно рассказывать?
— А почему вы не любите? Сташа сказал, что аллергия…
— Нет, он… — Тим не может подобрать слово. — Арис это придумал… ну, это как «аллергия на учебу» или что-то такое… чтобы не объяснять…
Антонина Петровна размыкает губы, словно хочет спросить, но затем кивает и снимает крышку с кастрюли.
— Я тогда налью супу. Он горячий, только приготовила.
Тим наблюдает за ней грустно и с опаской. Она ставит перед ним тарелку.
— С хлебом или без?
— Без…
Антонина Петровна садится напротив и ласково улыбается.
Тим тушуется. Говорит — и не за суп:
— Спасибо…
IV
Суп почти остыл, Тим осилил половину — и не знает, как бы отвертеться от второй… На его счастье хлопает входная дверь.
— А вот и Сташа…
Тим поднимается и бесшумным шагом минует зал. Зависает, прижавшись к арке. В каком-то болезненном напряжении.
Стах разувается и поднимает голову. Улыбается Тиму, прикусив губу, и делается очень хитрым.
— Проснулся?
Тим молчит. Только слабо кивает.
— А я пленку купил. Обошел три магазина, думал: не найду. Она сто́ит, как билеты в Питер. Как тебе? С точки зрения — сопоставить ценности?
Тим смотрит на него просяще и взволнованно.
— Ты чего? Позавтракал?
Тим не очень-то в этом уверен.
— Ну иди на кухню. Я только пленку положу — и к тебе. Деда у себя? Не обедал? Я позову обедать, а потом поедем. Уже два часа. Обалдеть ты спать, конечно…
Стах спешит в комнату. Тим увязывается за ним и ловит в коридоре. Замедляет. Переплетает пальцы, жмется ближе. И заглядывает в глаза — вопросительно, снизу вверх. Он опять замерзший, опять режется пальцами, опять, бесконечное количество раз — срывает Стаху пульс.
Тот хочет оглядеться — и не может отвести от Тима взгляд. Только спрашивает шепотом — и как-то почти испуганно:
— Соскучился?..
Тим прижимается губами к его скуле и скользит по коже холодным носом вниз.
Стах не ожидал — и спотыкается сам об себя, чуть не влетая в стену. Это его отрезвляет. Он все-таки оглядывается — и тащит Тима в комнату, пока никто не вышел.
А в комнате, еще на пороге, он Тима отпускает. Кладет пленку на стол и, обернувшись, замирает в нерешимости. Тим тихо прикрывает за собой дверь… и поднимает на Стаха взгляд.
Так…
Шторы.
Надо раздвинуть шторы и впустить солнце, да?
Стах раздвигает шторы и впускает солнце.
Отслеживает краем глаза, как подходит ближе Тим. Как пытается коснуться.
— Арис…
Стах вот пытается смотреть на улицу. Но видит в стекле только Тима. Прочищает горло.
— Мир?
— Арис… — просит Тим.
Стах поворачивает голову — и как-то виновато.
Ну че Тим с порога начал-то?.. Ну в самом деле… Ну можно передышку, ну скоро же уезжать. Ну Тим, ну…
Стах вспоминает об отъезде, о Праге, об открытке, о ночнике. Он спрашивает тихо и неуверенно:
— Тебе понравился мой небоскреб?
Тим тянет уголок губ, а потом вдруг изгибает брови — и расстраивается.
— Ну чего?
— Я очень люблю тебя.
.
Да, к Тиму определенно нельзя привыкнуть.
Стах застывает. Раненый. И шумно выдыхает, и отступает на шаг. Ну ладно, Тим. Ладно. Хорошо.
Стах не знает, что сказать — на такое. Он пытается усмехнуться:
— Все, не расстаемся?
У Тима начинают влажно блестеть глаза.
Вот это он промазал…
Кранты.
Стах делает ему шаг навстречу и добавляет смирней, торопливо, чтобы уладить и прояснить:
— Потому что опять дружить я больше не хочу…
Тим вглядывается в него… с надеждой, что ли? И отступает к подоконнику, и как-то визуально уменьшается. И ждет. Напряженно.
Это напряжение передается. Хотя, казалось бы, куда еще?
Тим выглядит так, как если бы Стах нападал на него. Словом, жестом. В целом. Но Стах бы в жизни не решился, когда Тим — такой…
И он прячет руки в карманы, и совсем теряется. Потому что… где инструкция? А что с этим делать? С Тимом — в смысле?.. Когда он — такой…
Тим касается запястья холодными пальцами, и Стах вроде собирается руку из кармана достать, чтобы, ну… может, Тим хочет за руку?
Но эти холодные пальцы ведут невидимую линию все выше, поднимая волоски.
Тим тянет к себе.
У Стаха нет ощущения, что он как бы… согласился и подошел, да?.. Это вот как если бы… он споткнулся. И удержался в последнюю минуту, чтобы не упасть. А Тим поймал. В капкан.
И вот Тим касается лбом лба.
Стах зажмуривается, как маленький, и неосознанно размыкает губы — для вдоха, который не случается, потому что у него поломка в системе и легким тоже хана.
А Тим склоняет к нему голову и весь сам как будто склоняется, и, обхватив его лицо руками, целует в эти открытые губы.
И у Стаха больше не «кранты».
У Стаха… катастрофа в масштабе десять миллионов ударов в минуту.
Сейчас сердце со Стахом попрощается ко всем чертям. Это же ненормально, чтобы — так…
«Тим, слушай».
«Тим, ты, конечно, вовремя».
Особенно когда касается губ языком.
И Стах бы отлетел на пушечный выстрел, но только отстраняется и таращится. И где-то за всей этой какофонией ощущений до него вдруг доходит совершенно безнадежная мысль: вот дурацкая ситуация в туалете поезда — это фигня. Не фигня, когда наоборот. Потому что Стах Тиму через минуту не скажет: «Меня отпустило».
Потому что Стаха не отпускает.
Тим, смирившись, шумно выдыхает, понурив голову. И пытается коснуться еще раз — лбом. А Стах ему не разрешает. И, в общем, все кончается плохо: Тим застывает.
И Стах знает, почему Тим застыл.
Можно провалиться сквозь землю? Пожалуйста.
И Тим не поднимает взгляда. Уж лучше бы поднял — и Стах сгорел со стыда. Но Тим — не поднимает взгляда. И дурацкая холодная рука касается бока, ложится на подвздошную косточку. Стах сжимает эту руку до боли.
— Арис… — скулит Тим.
Все — немое, лихорадочное и подавленное — трансформируется в гнев.
Тим шипит от боли.
— Арис…
Стах пихает его в подоконник, вырывается и вылетает из комнаты.
V
У Стаха к Тиму вопрос. Большой. Громкий. Злющий. «Тиша, какого хрена?!»
Стах ковыряется в тарелке без настроения. Вернее, с настроением. Дерьмовым таким. Особенно после того, как он проторчал в ванной полчаса — проклиная Тима, себя, Питер, эти отношения и до кучи сегодняшнюю поездку.
Тима за столом нет. Это хорошо. Потому что воля у Стаха железная, а терпение — нет.
Дедушка спрашивает:
— Ну что, сейчас пообедаем да поедем? Сначала в музей, потом погуляем.
— А куда поедем? — интересуется бабушка. — Тимофей вроде не решил. Я его спросила: только пожал плечами… Он стесняется, наверное?..
У Стаха ложка падает в тарелку, взметнув брызги, от того, как Тим стесняется. Больше всех. Особенно когда остается со Стахом наедине. Они бы видели, как Тим стесняется. И говорит: «У меня встал. Ты делаешь хуже». И потом в комнате у Стаха просит своими невозможными глазами: «А давай — хуже?»
— Сташа, ну чего ты?..
Ни-че-го.
Бабушка приподнимается, берет с тумбы тряпку и отдает вытереть капли со стола. Стах смотрит на эту тряпку, словно в него бросили перчатку — и вызвали на дуэль. Потом он приходит в себя, вспоминает, что, вообще-то, он не должен выглядеть так, как если бы… очень, сука, хотел, сука, Тима.
Дедушка продолжает — и с бабушкой:
— Я предложил незатейливую пешую прогулку через зоологический музей. От Макаровской до Невского. Что думаешь?
— А отчего незатейливую? Может, нам по воде? Или вот, кстати, по поводу воды — у Таврического сада же есть музей на тему… Там, кажется, тоже интересно.
Стах выразительно оттягивает заляпанную футболку.
— Сташа, у тебя нет жара?.. Ты какой-то раскрасневшийся…
Стах закрывает глаза.
Бабушка решает вытереть сама, потому что Стах не справился.
Дедушка приподнимает свою тарелку. Между делом решает:
— Так, ну смотрите. В зоологический нам хотя бы до полпятого попасть. Остановимся в начале Макаровской, дальше — вдоль набережной. Там и архитектура, и Нева. От музея выйдем по Дворцовому к Зимнему дворцу и Эрмитажу. Можно по Эрмитажу погулять, он работает часов до девяти. А потом куда-нибудь — перекусить. И домой. А завтра, может, и в Таврический сад. Ну или в Петергоф… Это уж на ваше усмотрение…
Бабушка уходит мыть тряпку. А между делом говорит:
— Сташа, ты бы Тимофея своего позвал. Он что-то убежал с тобой — и все…
Стах подрывается с места. И бабушка растерянно оборачивается.
— Да ты доешь сначала…
— Я не голоден.
Он врет! Врет! Они не знают — насколько.
Стах уносит тарелку со стола, а бабушка вздыхает и спрашивает у дедушки шепотом:
— Невкусно?..
— Не сочиняй.
VI
Стах собирается содрать футболку по дороге до комнаты, но потом застывает, как вкопанный. Может, назло?.. Нет, нафиг. Передумывает, поправляет. Заходит. Смотрит, как там Тим.
Тим на кровати — и держит в руках книгу. И только поднимает взгляд. Затравленный.
Опускает. Молчит.
Может, он обиделся?
Это выводит еще больше.
Стах достает чистую футболку и хлопает дверью раньше, чем ему кажется, что Тимов голос разрезает тишину и обрывается в самом начале его имени.
Переодевается он в ванной.
И не может перестать психовать. Где-то на задворках мечется мысль, что вообще на пустом месте. Но задворки — они такие…
VII
Стах с разбегу запрыгивает на кровать и садится рядом с Тимом. Тот подтягивает ноги ближе к себе — и еще сильней уменьшается. Тим прячет пальцы в рукавах и не листает страницы. У него слишком увесистый том, чтобы он действительно хоть что-то там понял. По авиации.
— Что читаешь?
Тим теряется вопросу. Смотрит в книгу. Смотрит на Стаха. Может, он и не читает. Может, он вообще не в курсе.
Стах знает одно: Тим молчит.
Он скрещивает руки на груди, удержав на цепи сотню демонов. И как можно спокойнее говорит:
— Если мы идем, то нужно собираться.
Тим произносит почти без звука:
— Я не пойду…
— Это был не вопрос.
— Арис…
Стах повторяет громче, потому что его задолбали Тимовы «не пойду», «не хочу» и вот это все:
— Собирайся.
— Арис…
— Я не шучу.
— Арис, послушай…
— Что?
Тим смотрит на него застуженными глазами и, видимо, сам не придумал — «что». Ему снова плохо. Стах, конечно, крайний. Ничего не меняется. Вообще.
— Это ты так ненавидишь, что тебе мало?
Тим размыкает губы — почти оскорбленно. Срывается с черных ресниц капля. Тим собирается уйти, но Стах его пихает обратно. Тим толкается, вырывается. И доходит до того, что несколько секунд они обиженно друг с другом борются. Стах лупит Тима, как если бы они собрались драться, только не кулаками, а ладонями.
Тим пытается отгородиться книгой. Стах выдергивает ее и швыряет через комнату. Тим закрывает голову защитным жестом.
Оголяется его запястье. С синими следами.
От пальцев Стаха.
И все кончается. В онемевшей искалеченной тишине.
VIII
Тим лежит в позе эмбриона. Стах не знает, как заговорить с ним. Потому что…
Потому что.
Тим…
Стах размыкает губы. И затыкается, не начав.
«Я не хотел».
Дерется тишина. Жужжит обвинением. Казнить, нельзя помиловать.
Но Стах неисправим: его злит, злит почти до надрыва, что он виноват, когда Тим…
Чертов Тим.
Но, стоит Тиму пошевелиться, Стах замирает на паузе. Злость замирает на паузе. Остается только тревожное, виноватое — ты в порядке?.. Чтобы понять, что нет.
Тим медленно усаживается. Натягивает обратно рукава на пальцы, тоскливо смотрит на упавшую плашмя, развороченную книгу.
«Прости меня».
Стах не может произнести.
Стах порывается к нему и застывает.
И Тим тоже размыкает губы — и не может.
Стах все-таки тянется к нему. Тим удерживает рукой. Не пускает ближе. Они встречаются перепуганными взглядами.
Стах стискивает зубы и сгибает руку Тима.
Тим шарахается в сторону. Стах его ловит и…
зацеловывает Тиму скулу и щеку. Сотней непроизнесенных «прости меня».
Тим сдает оборону, подпускает, цепляется ослабевшими пальцами. Прикрывает глаза. Позволяет Стаху покрыть свое лицо извинениями — такими же исступленными, такими же яростными, такими же нападающими, как до этого были удары.
А потом Стах застывает. Точно так же, как набросился.
И, закончив с этим — выламывающим ребра, отпускает — без сил. Утыкается в Тима носом. Выталкивает воздух почти усмешкой, но на самом деле…
— Арис?..
Это мог сделать только Тим. Довести до какой-нибудь безумной выходки.
И Стах толкает его. Опять. Прогоняет. Невсерьез. Со злости. Всерьез у него не получится. Уже не получится.
Тим удерживает за воротник.
Тим удерживает вообще. В целом. Капитально. Его больше не прогнать. Так, чтобы потом не завыть от тоски.
Секунда — глаза в глаза.
Стах цедит ему сквозь зубы:
— С чего ты взял, что — можешь, если даже я к себе не прикасаюсь?!
И вот глаза, в которые Стах смотрит с подавленной паникой, распахиваются.
.
.
.
Стах удирает.
Все.
Это было самое стыдное. Самое худшее. Самое страшное.
Стах выносит это из комнаты. Это. И картинку с лицом Тима — обалдевшим.
У него не остается ничего.
Он не хлопает дверью. Он ее прикрывает.
Он касается стены пальцами, а потом медленно оседает вниз, чувствуя, как подламывается взвывшая нога.
Он очень хотел разреветься — и думал, что выйдет. Но вдруг осознает, что он словно контужен.
Тишина.
Так похожа на Тишу…