I
Стах сидит в коридоре. И не знает, как ему пошевелиться, и не знает, как ему вернуться, как куда-то ехать, как быть — с этим. Стах боится, что Тим выйдет, и еще больше боится, что оставит все как есть и замолчит…
Но Тим выглядывает из комнаты, находит Стаха взглядом, надламывает брови.
Диалога не выходит. Даже беззвучного, глазами: им сложно друг на друга смотреть. Стаху слишком стыдно. Тиму… что Тиму? Кто знает, что творится в этой голове?..
Но Тим, подумав, все-таки выходит. Прикрыв дверь, замирает, спрятав руки за спину, вернее — ухватившись за ручку.
Он не произносит ни слова. Он ничего не ждет. А может, ждет, но слишком много.
От этого не легче.
— Ты вышел постоять?
Тим не отзывается. Остается неподвижным. Стах прижимается затылком к стене.
Слышно негромкие голоса дедушки с бабушкой из зала. Но коридор держит молчание и звенящую тишину. И кажется, что от давления закладывает уши.
Примерно через вечность Тим опускается рядом, не касаясь плечом. Подтягивает к себе острые коленки и, обхватив руками, укладывает на них подбородок.
Стах прикрывает глаза.
Тим спрашивает:
— Совсем?.. — и вспарывает тишину.
Становится шумно. Насколько может быть шумно в опустошенной голове после контузии. Беспрерывный металлический гул.
Тим склоняет голову, всматривается снизу вверх, вопросительно разомкнув губы. И Стах не промолчит, как он…
Стах ненавидит, что не промолчит, как он. И усмехается с досадой, с накатывающей заново злобой, с отсутствием воцарившейся было пустоты.
— Я живу под контролем двадцать четыре на семь. Я даже не могу закрыться в ванной. И не надо так смотреть на меня. Я вообще не понимаю, почему мы это обсуждаем.
Тим опускает взгляд. Он спрашивает очень тихо, словно боится спугнуть:
— А ты обсуждал это с кем-то?..
— И кто такое обсуждает?
Вопрос сбивает Тима с толку. И он ломается, зависает. Коронный Тимов взгляд: «Ты дурак?»
— Близкие?..
Стах усмехается:
— Ты сейчас пошутил?
Тим не пошутил. Это веселит Стаха еще больше. И он говорит:
— И что я скажу «близким»?
Стах просто представляет эту ситуацию. Усаживает он мать с отцом за стол переговоров, складывает на этом столе руки, как прилежный ученик, и, глядя в их глаза — нервные и недовольные, говорит: «Я должен вам признаться: я не могу дрочить». И тишина. И охреневшие лица. Отец, наверное, опомнится первым. И скажет что-то вроде: «И что дальше?» Будет как с ногой, только с членом: «Твоя нога — твои проблемы». А мать… она потом очень долго будет взрывать мозг: «Как же так, Аристаша? Как тебе такое пришло в голову?» Стах не уверен, что именно пришло — дрочить или затеять обсуждение. Оба варианта тянут на скандал.
— Я не знаю, как у тебя, Тиша. Но с моими предками разговоры не выходят. Любые разговоры. А такие…
— Арис… — пытается Тим. — Мы ведь… — он вздыхает. — Мы не выбираем это. Взрослеть нам или нет… Согласны наши родители с этим или нет. Это просто происходит. И это естественно…
Тим со Стахом говорит, как с маленьким. И бесит. А Стах не маленький. И он отлично понимает, что к чему.
— И что естественно по-твоему? — усмехается он. — Дрочка или гомоебля?
Тим застывает, словно ему влепили пощечину. Он не шевелится. И смотрит на Стаха, как будто только что увидел, — отрекаясь. А потом он собирается идти.
Стах ненавидит, что он собирается идти.
— Ты вообще не понимаешь?!
Тим замирает на месте.
— У меня дома — наполовину как в средневековье при католической церкви, наполовину как в армии. Если я достаточно взрослый, я должен найти себе девушку. Но правда в том, что мать выставит ее за порог раньше, чем у нас хоть что-нибудь будет. И слава богу, уж поверь. Нам с ней повезет только в этом случае. Потому что я лучше сдохну, чем прикоснусь к ней.
Это похоже на отчаяние. Стах прикусывает язык — и боится, что был слишком громким. Он чувствует, что весь горит. Идиотский разговор. Чертовски стыдный и неловкий.
Тим остается. И уставляется. Бесцветно.
Стах опять усмехается. Может, чтобы защититься — от этого взгляда. Отсутствующего. Ледяного.
— Иногда я поражаюсь, — говорит он тише, — как у вас все просто. У всех вас. Одна ко всем подряд запрыгивает на колени. Другой удивляется, почему не пускают на вечеринку. Третий не может… — Стах не заканчивает — про Тима. — Вот я даже не знаю, Тиша, что вам всем на это сказать. Вы из другого мира, сойдет? Ваш дом — не тюрьма.
Тим отворачивается. Сжимает запястье, часы — до побелевших пальцев. Тим вручает Стаху — молчание. Вместо тысячи слов.
И Стах соглашается. Отлично. Он говорит:
— Вообще-то, знаешь… я привык. К тому, что у меня иначе. И к тому, что это никому не объяснишь… — тут Стах опускает, что за Тима, которому не объяснишь в числе прочих, ему обиднее всего. — Даже у Сереги — по-другому, хотя вроде он и брат. Нет, на самом деле… брат, не брат… Мы по разные стороны, мы из разных семей. Когда я возмущался, мне всегда напоминали, что он имеет право: у меня не умирает мать, — Стах усмехается. — Иногда я думаю, что лучше бы… — он спотыкается. — Знаешь, я, вообще-то, очень хороший сын. Я, Тиша, очень хороший сын.
Правда, от этого никакого толку. Потому что шаг влево, шаг вправо — расстрел. И, каким бы хорошим сыном Стах ни был, она все равно найдет, к чему прикопаться.
Стах пытается разрушить тишину, а заодно, может, и все остальное:
— Я не хочу с тобой спать. Я вообще не хочу. Это не важно, ты или нет. Дело не только в ней. Дело в том, что я не хочу. Можешь разреветься. Можешь вообще уйти…
Но Тим молчит.
И Стах усмехается:
— Ты же поэтому хочешь уйти?
Тим закрывается рукой и опять роняет слезы. Стах говорит спокойнее:
— Больше не будешь плакать…
Тимов голос вполовину пропадает, вполовину срывается на скулеж:
— Арис, ты такой дурак…
Это парализует Стаха. Отрезает злость.
Тим шмыгает носом. А потом выключает эмоции. Он переводит дыхание, он спрашивает:
— Что насчет меня?.. — почти спокойно.
— Что?..
— Ты мог поговорить — со мной…
Стах теряется.
Тим сказал с «близкими». Тим не сказал — с родителями.
Тим ближе других. Давно. И безнадежно. И плачет — в который раз — от мысли, что придется уйти. А Стах гонит его, гонит из отчаяния, от бессилия. Гонит, потому что ничего страшнее сделать не может. Чтобы стало совсем хреново. Еще хреновей, чем с ним. Потому что с ним сейчас — сплошная нарывающая боль; печаль и ярость — как стороны одной медали… и ужас потерять, который сковывает по рукам и ногам.
Стах сдается. И бросает оружие со словами:
— Я сказал… Дальше? Кому-то легче?..
Стаху не легче. У него ком в горле. И желание — на время подохнуть, а ожить, когда станет проще. Утром он взял под контроль все, что накопилось, как смолы, в легких, вызывая приступ не кашля, но ощущения, что дерет и дерет — в районе солнечного сплетения, вернул себе веру в то, что все сложится, а потом это все, не сложившись, разлетелось вдребезги. Опять.
Тим проводит по лицу руками. Выдыхает. Опускает ноги, опускает руки, обхватывает пальцами запястье.
Стах следит за ним с сожалением. Цокает. Касается его руки. Только касается. Но едва Тим удерживает — сжимает. Стах усилием воли расслабляет пальцы. Нет, хватит…
Буря не хочет спадать, буря держит насильно в колыбели своих маленьких смерчей. Но последствия уже видны. Вроде синяков на тонком запястье…
Тим смотрит на притихшего Стаха. Потом расстраивается и шепчет:
— Все в порядке.
Стах ему не верит. Особенно после такого. Сначала отшил, потом побил, потом еще наговорил гадостей…
А Тим повторяет, уточняет:
— Арис, с тобой все в порядке.
Щиплет в носу. Стах хочет возражать. Хочет кричать, бить посуду. Он так привык, что он — не в порядке. Как шизофреник. Будто испытывает чувства, на которые не имеет никакого права, и все вокруг твердят ему, что́ он должен, чего не должен, как себя вести, как смотреть, как держать лицо. А у него ни черта не получается. И за все эти годы он так привык притворяться, что теперь, когда ему говорят, что с ним все нормально, что он может верить самому себе, он отказывается услышать. Он так привык быть неправым, даже когда уверен в своей правоте, что ему хочется убеждать каждого, погребая себя под чувством вины: «Я не в порядке, я тебя ударил. Я не в порядке, потому что я все время злюсь. Я не в порядке, Тиша».
Тим разворачивается к нему, обнимает и лишает возражений.
Становится тихо.
Тим режет хриплым полушепотом:
— С тем, что ты чувствуешь, — тоже все в порядке… Все в порядке, Арис. На дворе не средневековье, ты не состоишь в католической церкви и вообще не веришь в бога, а твоя мама все-таки немного не в себе…
Стах прыскает. В основном от того, что «немного». Смеется сдавленно и долго, пока не понимает, что, вообще-то, не смеется…
Ну кранты.
Куда настолько хуже?..
Он хотел некрасивую сцену — в одиночестве, а не так…
Тим отстраняется. Чтобы убедиться в том, что и так уже понял.
Стах цокает, не зная, куда спрятаться, и пытается закрыться не руками, как Тим, но словами:
— Тиша, ты что, заставил меня тоже?..
Тим обхватывает его лицо, вытирает большими пальцами веки. А потом грустно тянет уголок губ.
— Ты, наверное, удивишься, но наличие члена не запрещает тебе испытывать человеческие чувства, даже если ты сын полковника…
Стах усмехается. Опускает голову. Нет, он не плачет, но тут одна капля срывается вниз прямо у него на глазах и оставляет темное пятно на светло-серой ткани, обтянувшей Тимову острую коленку.
Стах вытирает лицо. Хуже быть просто не может.
Тим целует его в лоб.
Стах затихает, приструненный лаской. И говорит как-то обреченно, раз терять уже абсолютно нечего, чтобы хотя бы Тим простил его, если он не может сам себя:
— Я все время злюсь…
Тим прижимается щекой к его волосам. Тим не просто прощает, Тим ему позволяет:
— Если бы мои родные запрещали мне быть собой — и я пытался быть кем-то другим, я бы тоже все время злился…
Тим делает Стаху больно. И не знает — насколько. Стах утыкается в него носом и остается — терпеть эту боль. Ему кажется, что Тим в ней невиновен — при том, что он единственный, кто способен извлечь ее на свет.
II
Стах не знает, как люди ведут себя после истерик. Тим вроде принял его со всеми тараканами, но теперь он чувствует себя разбитым… как будто его армию остановили одним жестом. А он, может, годами готовился к битве.
Стах не в состоянии разобрать: это унизительно? Или это о доверии? Стах был с Тимом слабым и беспомощным. Он знает, что Тим не из тех, кто будет осуждать его за такое. Но почему-то боится, что Тим к нему переменит отношение, а может, переменится с ним сам. Потому что худшее в этой ситуации: он не чувствует, что все будет по-прежнему, и его это пугает. Пугает как человека, лишенного армии в самый разгар войны, как человека, который понял, что на самом деле никакой войны нет — и она вся продолжается только в его голове, и ему даже не с кем сражаться.
А еще он не чувствует, что у него остались хоть какие-то привилегии, чтобы качать права, и если бы Тим сказал «Я не поеду», в этот раз Стах бы покорно заткнулся. Это не бесит: Стах уже набесился и даже наревелся, и теперь ему пусто, немного жалостно — и хочется прижаться к Тиму, как наказанному щенку, укусившему руку, которая его гладит и которая врезала ему наотмашь. Теперь он поджимает уши и ждет.
Он ждет, сидя на кровати, с полароидом в руках. Он вроде пытается разобраться, как пользоваться этой штукой. Но на самом деле просто тянет время. Потому что под боком переодевается Тим…
Стах уже успел поднять и поставить на место книгу и ночник. Унести обратно к столу свой стул, вернуть открытку в кабинет и зайти в зал, чтобы сказать, что можно ехать. Все это время Тим ковырялся в сумке, снимал с себя вещи, надевал другие.
Стах поднимает взгляд на пустое место в шкафу. И слабо усмехается:
— Бунтуешь против моей полки?
— Нет, я просто… — Тим замирает, потому что говорить и делать одновременно он не умеет. — Не вижу смысла разбирать вещи, чтобы собирать их через пару дней…
Стах кивает. И почему-то у него досадное чувство, что полку он освободил зря… и что ничего не получается. И снова хочется реветь.
Тим сидит на корточках, обнаженный по пояс, и перебирает сложенные вещи. Он кажется маленьким и хрупким, как мальчик. И совсем белым в своих черных джинсах.
— А куда мы едем?.. — спрашивает он.
— На набережную. Потом в зоологический музей. Потом в Эрмитаж. Потом в кафе. Потом домой…
— Там не холодно?.. на улице?..
— Градусов пятнадцать. И ветер. И вернемся поздно…
Тим надевает футболку и ищет, что бы сверху. Заранее без веры:
— Я, наверное, все равно замерзну…
Стах отвлекается от внутренней драмы. Думает, во что укутать Тима. Поднимается с кровати. Лезет в шкаф за толстовкой. Вообще-то, в прошлом году она была ему велика. Он не знает, как сейчас. Но она на меху — и должна быть очень теплой. Рукава с капюшоном у нее камуфляжные, а «жилетка» — в самый темный их тон, синяя.
— Держи.
Тим тупит. Ждет специального разрешения. И только затем надевает. Первым делом прячет руки в карманы. Затем — голову в капюшон. А после — прячется весь, как в раковину.
— Нормально? — спрашивает Стах.
Тим поворачивает голову и касается носом меха. А потом обнимает руками то ли себя, то ли толстовку. И так замирает. Глядя на Стаха снизу вверх. И почему-то очень грустный.
— Если будет жарко — расстегнешь, да? Ну, в музее…
Тим подходит ближе и склоняет голову. Расстояние между ними — шаг. Тим не вынимает руки из карманов. Касается только губами.
Стах удерживает его, запустив руки под толстовку. Тим такой худенький, что у него почти есть талия, как у девочки. Стах не поднимает взгляда. Потому что стыдно. Потому что хочет знать, как Тим относится к его истерике.
— Думаешь, я дурак?
Тим вздыхает. Достает из кармана руку, касается его плеча, поглаживая большим пальцем. Молчит какое-то время, словно подбирая слова.
— Когда мы сидели в коридоре… я вспомнил… Ты как-то сказал мне, что ненависти к ним больше, чем любви… Я тогда подумал: вы просто сильно поссорились. А сегодня понял, что я, кажется, тоже ненавижу твоих родителей…
Стах кивает и слабо усмехается.
— По шкале от одного до десяти насколько это аморально? С точки зрения семьи…
— То, что они делают?..
— То, что я их ненавижу…
Тим дает себе паузу. И то, что он говорит, из-за этой паузы становится достаточно веским, и говорит он это именно так, как мог бы сказать только физматовцу, чтобы у того не осталось ни сомнений, ни попыток уточнить:
— Ноль целых, ноль десятых.
Стах усмехается.
— Они меня вырастили, ты знаешь?..
— Арис…
Стах поднимает взгляд, и Тим говорит:
— Лучшее, что в тебе есть, — это ты, а не то, что они вложили в тебя. И, если честно, можешь считать меня сволочью…
Стах веселеет.
— Это тянет на очень интересное заявление, продолжай.
— Но я не думаю, что ты был бы несчастней в детдоме… Не обижайся.
Стах перестает улыбаться.
Тим говорит:
— Прости.
Это приводит в себя. До усмешки.
Стах возражает:
— Лучше хоть какая-то семья, чем никакой…
Тим произносит так, как если бы прожил эту мысль:
— Иногда за то, что у тебя есть… видимость семьи, ты платишь слишком высокую цену…
Тим отстраняется, оставив Стаха со сквозным ранением.
Если бы это был не он, Стах бы уже возмутился и ввязался в драку. Но это Тим. Он сказал все, что Стах хотел бы услышать, и все, чего не хотел бы — ни под каким предлогом.