I

Хотя бабушка с дедушкой в прихожую вышли позже, теперь они собраны — и ждут: Тим шнурует кеды. Стах жестом им показывает: никаких вопросов.

С дедушкой просто, он говорит, позвякивая ключами:

— Ладно, пойду. Жду вас в машине.

Он выходит и не запирает дверь, только прикрывает до щелчка замка.

А вот с бабушкой куда сложнее: она переживает. Не за Тима и шнурки, но в целом. Она спрашивает шепотом:

— Сташа, вы чего заплаканные оба? Поссорились?

Это удар под дых. Не иначе.

Стах отстраняется, отворачивается, прячет руки в карманы. Потом говорит как-то виновато:

— Нет, вообще-то, помирились…

Тим поднимает взгляд. Бабушка замечает и слабо ему улыбается. Он сразу как-то уменьшается. Потом торопливо засовывает в кеды хвостики шнурков и поднимается с места. Стах открывает дверь, пропускает бабушку. Встречает Тимов взгляд — непонимающий.

— Мы зареванные?..

Тим раскрывает глаза и смотрит на себя в большое зеркало шифоньера. Проводит по лицу рукой. Потом смотрит на Стаха. Утешительно приглаживает ему волосы, вздыхает и выходит.

Зареванные.

Ну кранты.

II

Стах чувствует себя потерянным и нелепым — с дурацким полароидом. Мнется возле Тима — неприкаянный. Дарит ему улыбку — на внимательный взгляд. Но взгляд же внимательный, а значит, Тима такой выходкой не проведешь. Стах сникает. Нет, он не знает, как поправить, как чинить. Может, оно как-нибудь… само?.. Хотя бы раз.

Они садятся в машину, и мир уменьшается до камерных размеров. Стах закрывает дверь. Тим двигается ближе, прижимается плечом и затихает.

Он рядом. «Все в порядке».

Дедушка заводит мотор. Мир за окном медленно приходит в движение.

Стах касается пальцем сгиба локтя, «раскрашенного» в синий камуфляж. Тим сползает ниже, скользит джинсами о джинсы. Нет, без подтекста, просто… Стах толкает его колено своим, чтобы отлип, и криво усмехается.

Бабушка решает проверить, как дела. Стах замирает пальцами на Тиме, сжав ткань. Она спрашивает кивком, все ли хорошо. Он отвечает так же — кивком. Она вроде хочет что-то спросить, но только размыкает губы — и молчит. Наблюдает их еще немного, вздыхает и оставляет. Не наедине, но…

Тим садится — к Стаху, вполоборота… и следит. Как там Стах. Ну а Стах — так себе.

Молчание колючее. И он нервничает. И ноет нога. Он ставит ее на носок: она дрожит. Приходится опустить. Он поворачивает голову, встречает Тимов взгляд. Выдерживает, словно ему такое раз плюнуть.

— Хочешь забавную историю? Про магазин.

Тим тянет уголок губ.

— Хочу…

— Мне очень везет на продавщиц. Одна бесплатно вручает цветы, вторая инструктирует, как пользоваться фотиком. Я как спросил: «У вас есть пленка для вот этого винтажа?» — Стах показывает «винтаж» Тиму, как будто тот не видел, — она сразу раскусила, какой я профан. И вежливо так поинтересовалась: «Может, картридж?» Вот тут-то я и обалдел. Потом она спросила: «Знаете, как вставить?» А я ей говорю: «А я похож на человека, который знает?»

Тим улыбается и утыкается носом Стаху в плечо. Тот осознает, что получилась нечаянная пошлая шутка. Как обычно: хотел как лучше, получилось… Но журит он Тима:

— Тиша…

— Прости.

— Я знаю: ты не раскаиваешься…

Тим не отрицает.

— Так, ладно. Короче. Она показала. Я говорю: «Отлично, как фоткать?» А она отвечает: «У вас восемь попыток, чтобы научиться».

— Почему восемь?..

— Восемь кадров.

— А…

— Если нажимаешь вот на эту, будет со вспышкой. А если вот на эту рядом — без.

Тим тянет руку: просит подержать. Стах отдает. Тим рассматривает, двигает ползунок. Спрашивает шепотом:

— Это чего?..

— Приближать-отдалять. Продавщица сказала: «Лучше не надо».

— Почему?

— Получится отстойная фотка…

Тим слабо морщится и заглядывает Стаху в глаза снизу вверх почти разочарованно.

— Пока что это как-то все звучит не очень…

— Да, меня тоже не вдохновило, — усмехается Стах. — Ладно. Сфоткаем тебя на фоне Невы.

— За что — меня?..

— Тиша, ты же турист. Нет фотки на фоне Невы — считай, не был в Питере.

Тим вздыхает и сникает. Ковыряет цветные полоски на полароиде и, не отковыряв, расстраивается:

— Из меня… так себе турист.

— Ничего. У меня восемь попыток.

Тим ставит перед фактом, что:

— Четыре.

Стах усмехается.

— Семь?

— Четыре.

— Шесть.

— Арис…

Стах смотрит на Тима. Тот пытается удержать улыбку.

— Четыре так четыре…

Опять проигравший — и непонятно как, Стах забирает полароид, чтобы хоть что-нибудь отнять у Тима тоже, раз тот отнял остальное. Потом вспоминает:

— Надо сделать первый снимок. Выйдет черная карточка. Это вроде какая-то защитная… Хочешь?

Нет, все-таки Стах Тиму вообще все отдает, даже несчастный полароид.

Тим ищет кнопку пальцем.

— Вот сюда?..

— Да, нажимай.

Тим нажимает. Они внимательно следят, как выезжает карточка. Тим берет ее и вертит.

— Можешь выбросить.

Тим не соглашается и прячет в карман.

III

К набережной они прибывают чуть меньше, чем за десять минут, когда солнце выглядывает из-за облаков.

Тим выбирается из машины, ежится на ветру, потерянно следит за Стахом. Потом смотрит на другой берег Невы, на пару аккуратных желтых домиков… и бесконечную синюю полосу забора, за которым, надо полагать, скрывается питерская красота. На противоположной стороне, через дорогу, — «пряничные» домики вида больше европейского, чем отечественного.

Бабушка спрашивает:

— А это что у вас такое?

Тим теряется и берет ее в поломанный фокус глаз. Потом смотрит на полароид в своих руках. Осознает вопрос:

— А…

Но ответ к нему не приходит.

Стах спасает:

— Это деда нам всучил.

Дедушка на заднем фоне повторяет со вкусом:

— «Всучил»!

— Говорит: развлекайтесь. Мы разобрались, как фоткать, и поняли, что для развлечений маловато кадров.

— А сколько?

— Восемь.

— Зато мгновенная печать…

— Не то чтобы мгновенная… — тянет Стах. — Оно будет проявляться минут десять.

— Тоня, — вступает дедушка, — у молодежи быстрая жизнь: им ждать некогда, понимаешь?..

Стах молчит, что, между прочим, у стариков уже короткая — и им как бы тоже. А потом вспоминает, что для таких комментариев у него есть Тим, и шепчет ему в ухо. Тим опускает голову и удерживает улыбку.

Стах прячет руки в карманы, вдыхает полной грудью… ну-у, не свежий воздух, но зато — питерский, и пробует заново наслаждаться жизнью после откровений. Все-таки при нем — его любимый фантом. Во плоти. Надо же — дождался…

IV

Питер насквозь пронизан ветром и утоплен в солнце, а зелень — утоплена в Питере. Небо — голубое-голубое. Вода под ним — синяя-синяя, у Тима глаза — ей под стать.

Стах огибает спешащего навстречу прохожего и снова возвращается — смотреть на эти глаза, пока они смотрят на грузоподъемные краны.

Тим говорит:

— Это как до́ма…

— Ну да, Питер ведь тоже портовый.

Стах прикусывает язык, прежде чем ляпнуть: «К чему-то даже не придется привыкать».

Бабушка с дедушкой чуть отстают. Наверное, чтобы дать Стаху с Тимом пространство. Идут неторопливо, под руку, о чем-то разговаривают. Улыбаются обернувшемуся Стаху. Тот отдает им честь двумя пальцами — и снова возвращается к Тиму.

Тим смотрит на краны через видоискатель. Стах щурится обличительно и спрашивает у него вкрадчиво, почти что заговорщицки из-за плеча:

— Хочешь сфотографировать?

Тим улыбается. И качает головой.

— Что, только меня?..

Тим мучает ожиданием, а потом поворачивает к Стаху голову и, прикусив нижнюю губу посередине, ответственно кивает. Но Стах не теряет надежды:

— Вот Тиша, зачем тебе моя рожа? Вокруг так много прекрасного.

Тим уставляется на дурака, помогая ему прочувствовать, насколько он дурак. Потом шепчет ему в ухо:

— Я люблю твое лицо.

Стах отскакивает в сторону и театрально хватается за сердце. Чуть не врезается в женщину.

— Осторожней!.. — отзывается она.

Стах шарахается еще раз и дарит Тиму полубезумный-полубестолковый взгляд. Тим закрывается рукой. Стах теперь тоже улыбается. Равняется шагом и пихает Тима плечом.

— Что, даже веснушки?..

— А ты любишь звезды на небе?

Стах расплывается, как идиот.

— Ты это заранее придумал?..

— Что?

— Оперативно ответил…

— А… — до Тима доходит. И Тим говорит: — Ну да…

Стах хохочет. И толкает его снова.

— Что еще?

— Что?..

— Что еще ты придумал?

— Отстань…

Тим закрывается рукой.

Стах не отстает:

— Вообще-то, мне больше нравится, когда белая чистая кожа.

Тим удерживает улыбку. А потом спрашивает, как не понимает:

— Это у кого же?

— Это у тебя.

Тим слабо морщится, как будто Стах спорол чушь. Пялится на него, прищурив из-за солнца один глаз.

— Болезненно-бледная, ты хотел сказать?

— Белая чистая.

Тим сомневается и опускает голову.

— Не чистая… У меня весь лоб в прыщиках.

Стах собирается смотреть и тянет с Тима капюшон.

— Покажи.

— Ты дурак?

Тим закрывается и уворачивается. Стах ловит. Тим сгибается вокруг полароида. Стах все-таки снимает капюшон.

— Арис…

— Что ты застеснялся?

— Я перестану с тобой разговаривать.

Стах цокает. И отстает. И бубнит:

— Какие секреты…

Тим отстраняет Стаха, чтобы отошел. Стах не отстраняется, а толкает Тима и выуживает у него еще одну улыбку. Еще одну. У Тима…

— Обалдеть, — решает Стах. Потом исправляется: — Я хотел сказать: наш петербургской променад благодатно на тебя влияет.

Тим прыскает.

— Дурак…

— Не притворяйся, что тебе не нравится.

Тим переводит на него взгляд. Смотрит долго. Успевает даже вниз — на губы. Потом — в глаза.

— Мне нравится.

Стах не ожидал — и усмиряет веселье. Сердце хватает остановку. Как при столкновении. Неизбежном. С Тимом.

Но Стах кивает, раз ему наконец-то нравится:

— Хорошо.

V

Дорога разрастается, становится шумнее, подвижнее, Нева — все шире, и вот они уже выходят к Ростральным колоннам. Тим окидывает ближайшую равнодушным взглядом, оборачивается на зеленый длинный Биржевый мост, который уводит поток машин и людей к малоэтажным аккуратным домикам, и смотрит дальше вправо — на пришвартованный парусник, Петропавловский собор с золотым длинным шпилем, проткнувшим небо, как игла. Правее, вдалеке виднеется Троицкий мост, а уже совсем справа выглядывает боком Зимний дворец.

Вид великолепный, а Тим спрашивает только:

— Что там за корабль?

— «Летучий Голландец».

— Ты шутишь?.. — получается почти с досадой.

Стах прыскает и провожает невпечатленного Тима на Стрелку Васильевского острова. Воздевает к небу глаза. Питер — прекрасный город. И чего в нем Тиму не хватает?..

Солнце скрывается за облаками. Стах с Тимом спускаются к воде на краешек мыса, вымощенный брусчаткой. Тим опасливо смотрит на колыхающуюся Неву, как будто она хочет его слопать.

Итак, время настало.

Стах забирает у него полароид.

— Давай, Тиша, картина «Котофей и Нева».

— Это обязательно?..

— Обязательно, — кивает Стах.

Тим отходит к воде. Застывает ровный-ровный, сцепив перед собой руки, с таким затравленным видом, что сразу видно: заставили. Типичный Тим. Типичнее некуда…

— Тиша, расслабься.

Это не действует.

Тим ждет, когда Стах сделает снимок, как мог бы ждать казни. Стах опускает полароид. Он видит больше, чем то, что помещается в видоискатель, и больше, чем показывает Тим, и у него какой-то диссонанс: вот вроде в маленьком квадратике Тим — и типичнее некуда, а вроде и не он… То есть — не совсем, не до конца.

Стах вздыхает. Смиряется.

Он уже планирует нажать на кнопку, как мимо, чуть не испортив первый кадр, с визгами проносятся дети, сгоняя стаю голубей. Народу — как обычно…

Голуби взмывают в воздух — и за спину Тима. Стах застывает раздраженно-утомленно, как будто детвора его достала — лет на десять вперед. Тим провожает ее вниманием потерянно. А потом шарахается, потому что голубь пролетает слишком близко. Тим отступает на шаг и оборачивается — на стаю.

Это всего мгновенье. Когда испуг, разомкнувший его руки, сменяется чем-то… что очень сложно уловить. Чем-то, что Стах вспоминает — болезненным уколом… Чем-то, что однажды затянуло его в фотографию, когда он смотрел на женщину с синими глазами.

Стах щелкает прямо так. Когда белое лицо — в три четверти, а взгляд — не в кадре, а где-то — с птицами, и видно — это же Стах, а как иначе! — какой у Тима ровный азиатский нос. Как будто его высекли из камня.

Полароид медленно выплевывает снимок.

Тим там тормозит со своими птицами, а Стах почему-то переживает маленькую ситуационную смерть и очень надеется, что на снимке — все то же, что в жизни.

Тим замечает с опозданием. Подходит ближе. Они склоняются над белой карточкой и собираются смотреть, что же получилось. На ней начинают проступать первые пятна.

Глядя на эти пятна, они возобновляют шаг.

— Я думал: надо ждать десять минут… — говорит Тим.

— Так это, наверное, до конечного результата…

Маленький Тим на фоне большой Невы смотрится, как статуя, которую зачем-то разодели в современную одежду. Тим забирает у Стаха снимок.

Тот говорит с облегчением, что:

— Вроде получилось…

Переводит взгляд с фотографии на Тима и улыбается ему, сверяясь: точно получилось. А Тим отчего-то теряется. Словно не признает себя. Он уставляется на Стаха. Озадаченно и особенно молчаливо.

Солнце, наигравшись в прятки с ветром, опять выглядывает из-за облаков. Стах щурит глаза, морщит нос и улыбается.

У Тима взгляд, какой Стах задумывал увидеть, по отношению к городу: поглощенный и завороженный. Тим размыкает губы — и в его выражении появляется что-то такое, от чего он становится совсем неземным. И вот он, будучи неземным, касается рукой волос Стаха, взвившихся на ветру.

Все тело прошибает ветром, словно этот ветер — наглотался пламени и обжег с головы до пят, а потом утих — до Тимовой тишины — и стало очень холодно, поэтому дрожь поднялась вверх колючей волной от самых пяток.

— Арис… — Тим грустно тянет уголок губ. — Ты такой огненный…

Стах опускает голову и прячет руки в карманы.

Ничего не становится прежним. А то, что появилось после его истерики, увеличивается в объемах, раскрывается откуда-то изнутри. Очень похоже на рану, похоже на тоску. Не по чему-то конкретному. А по всему сразу. Даже по Тиму, который рядом. Особенно по Тиму, который рядом. Стах совершенно точно ему проиграл.

И теперь усмехается:

— Не сгорю?..