I

Стах ждет, когда Тим поднимется по широкой лестнице Зоологического музея: ему тогда откроется вид на скелет кита.

Тим поднимается. Стах торжественно представляет кита.

Тим стоит с отсутствующим видом, спрятав руки в карманы толстовки.

Стаху так грустно, что смешно:

— Ну Тиша…

Тим тянет уголок губ и спрашивает:

— Кит в лесах?..

Наверное, в строительных: под ним — металлическая конструкция, чтобы удерживать кости на весу.

Стах усмехается.

Тим вздыхает и потерянно осматривается. Видимо, он совсем не знает, что здесь делать, и чувствует себя потерянным.

Чуть повертевшись, Тим замечает парусник. И зависает.

— Тебе нравятся модели? — спрашивает Стах. — Просто я обожаю. Самолетов, кораблей, поездов — всего. Иногда больше прототипов. Знаешь, есть в этом что-то… в маленьких деталях. У больших вещей такого нет. Масштаб, конечно, впечатляет, но впечатляет по-другому.

— Они как будто понарошку?.. Это как у Крапивина: «Модель кораблика не может стать кораблем. Но все равно она немножко корабль».

Стаха веселит.

— Она корабль. Просто небольшой.

Тим не соглашается и грустит:

— Они же никогда не поплывут. И никогда не полетят…

Стах смешливо морщится:

— Что ты выдумал, котофей? Точно так же могут поплыть и полететь. Зависит от модели. Даже бумажные плавают и летают. Устроил им трагедию…

Тим отходит — уводит Стаха за собой. Идет по музею — и смотрит себе под ноги. Потом тихо произносит:

— Я иногда чувствую себя моделью, которая не станет ничем бо́льшим…

— Тиша, — усмехается Стах, — тебе семнадцать лет.

Тим кивает.

— А мне всего семнадцать лет…

— Ну что ты распереживался? Какая-то модель. Давай выкрадем и спустим на Неву?

Тим тормозит.

— Даже не думай, Арис…

Стах прыскает. Он почти поражен:

— Ты что, не сомневаешься?

— В тебе?.. — не понимает Тим.

Стах усмехается. Это приятно. Как быть супергероем.

— А если налажаю?

— Ну… — Тим тянет уголок губ. — Ты хотя бы это сделаешь уверенней и убежденнее других…

— Ага. Ты все равно не будешь аплодировать. Что бы я ни сделал.

— А ты хочешь?..

Стах не сознается. Но он, может, никогда так не хотел, он, может, в целом не хотел — признания. До Тима.

Бабушка отвлекает Стаха, словно появляется из ниоткуда, хотя, в общем-то, не отходила далеко. Она спрашивает:

— Ну мы пока походим тут, да? Вы нас не потеряете?

— Если что — найдем, — кивает Стах. Он чувствует себя странно, что занят только Тимом, а вроде как все вместе, и догоняет бабушку: — Ба, а ничего?..

Она улыбается и спрашивает кивком.

— Ну, что мы сами по себе…

— Конечно, ничего, Сташа. Гуляйте. Мы же здесь за этим, да?

Он кивает. «Спасибо» приходит как-то с опозданием, когда он остается один. Он оборачивается рассеянно. Находит взглядом Тима — и возвращается к нему.

Тим среди акул.

Стах подлетает и захватывает его в плен.

Тим вздрагивает, весь сжимается — и только замирают его руки, словно он собрался прикрыть голову.

Стах сам пугается и сразу отпускает.

Тим поджимает губы. Прикрывает глаза. И леденеет:

— Никогда так больше не делай.

Стах отступает. Смотрит на Тима снизу вверх, задетый, с ощущением, что его отругали, побили по рукам и прочитали три нотации — за что-то приятное и важное.

Тим замечает и расстраивается.

— Арис…

Стах защищается усмешкой.

Нашел — кого хватать со спины. Как дурак. В самом деле.

— Просто…

«Сложно» — с реакциями на дураков и шакалов. Стах знает. Ему не надо объяснять.

— Это была тупая идея, — соглашается он.

— Нет, просто… не делай это так, ладно? Я чуть не умер…

Да, Стах тоже. Мгновенная карма. Заденешь Тима — и аукнется. Что там Тим говорил о том, что, если Стах налажает, он сделает это уверенней и убежденнее других? Он так и чувствует в себе уверенность и убежденность, как же.

Он щурится обличительно и говорит:

— Я был лучшим в бассейне, лучшим — в классе, лучшим — на областных олимпиадах. А с тобой… — он усмехается. — Я стараюсь больше, чем обычно, Тиша.

Где же результат?..

— Может, слишком стараешься?..

— Если не стараться, значит, все равно.

Тим не соглашается. Они отходят, минуя посетителей, правее, к большим скатам, распятым в вертикальной экспозиции.

Тим спрашивает:

— Ты не думал, что должно быть проще?.. В смысле… мне казалось, если влюблюсь, все станет проще…

— А я всегда знал, что это кранты, — усмехается Стах.

Не то чтобы вышло лучше, чем он предполагал. Вернее, не то чтобы он что-то предполагал… И не то чтобы… он верил, что у него получится — влюбиться. Он не хотел. Потому что мать заранее ему выела чайной ложкой мозг о том, как это будет.

Он все еще отличник, он не сбежал из дома, не ударился во все тяжкие. Не сделал ничего из того, чего она боялась. И сделал все, что ей не снилось даже в кошмарах…

— Если бы год назад ты спросил меня, — сознается Стах, — чего я не хочу больше всего на свете, я бы сказал тебе: отношений.

Тим теряется — и не задает вопросов.

— Не думаю… что это для меня. Я всегда знал, что дальше. У меня расписанный сценарий — на десять лет вперед, — он усмехается. — Образование, карьера… А уже потом… как приложение… Но образование и карьера, они стояли на первом месте. Теперь, вообще-то… — Стах смотрит на Тима и не знает, как ему сказать. Тим тоже замирает и отвлекается от скатов, и вид у него какой-то перепуганный, но Стах все равно заканчивает: — Теперь это вроде… ты.

Тим застывает. Он так хотел, чтобы Стах был с ним, а теперь у него чуть не паника — и он не понимает, куда деться — от слов, которые услышал.

— Арис…

.

Здорово.

Какого черта?..

Стах усмехается.

— Дай догадаюсь: это не то, что ты хотел?..

— Нет, я…

— Она была права. Твоя подружка. Она сказала, что все планы накроются, когда я влюблюсь… Я думал: это их нарушит. А потом понял: нет, они просто перестанут быть актуальны.

— Арис…

— Вообще-то, — он усмехается, — я люблю контроль. Это не очень. Когда что-то идет не так, это выводит меня из себя. Я знаю. Отец такой же. Только мой отец — тиран. Я не хочу быть как отец.

Дурацкие люди — находятся здесь же. Дурацкий музей — такое неподходящее место…

— Бабушка, когда спросила, надолго ли мы, сказала: «Я слышу, что ты хочешь, но не слышу, что хочет твой Тимофей». Но это не она… А я… Я стараюсь. Правда. Не знаю, что ты думал там про отношения, но я скажу тебе то, что никому не говорил: мои одноклассники, учителя, тренеры, моя семья — они почему-то думают, что мне все легко дается, а мне, Тиша, в жизни ничего не давалось легко. И ты — не исключение. Но это что-то значит, да?.. Если я все еще с тобой.

Стах до ужаса боится, что Тим когда-нибудь снова заплачет о том, что слишком тяжело, и прогонит его в шею.

— Арис, слушай…

Тим подходит ближе. Стах проверяет, есть ли рядом люди, и тянет его дальше, вглубь музея.

— Если тебе правда важно знать… Я хочу, чтобы исполнилось все, что ты задумал. Образование, карьера. Питер…

Стах останавливается. В недоумении. Потому что… если Тим хочет, в чем тогда проблема?..

Тим, вспомнив вдруг, улыбается:

— Я не аплодирую тебе, потому что ты не любишь почета… И я думал, что это не нужно озвучивать. Ну… знаешь, я… восхищаюсь честнее других.

Вот где-то здесь. Где-то здесь… Стах понял, что ему — кранты.

— И я… — Тим улыбается — да, но так, словно силится не расплакаться. А потом произносит шепотом на выдохе от заглавной до точки: — Я больше всего на свете боюсь, что ты проснешься однажды утром и пожалеешь о нас.

Стах приходит в себя — после признания, слетает с пьедестала, катится кубарем, врезается в первую же стену — и прямо головой. Хлопает глазами на Тима и торопится сказать:

— Но я не жалею. Мне… — Стах осекается: он в курсе про себя, что не подарок и наговорил, особенно сегодня. — Я не жалею. Ни о чем. И если бы я вернулся обратно, я бы… не знаю, может, я не вел бы себя, как дурак, с тобой и в целом, но я бы точно… остался.

Тим слабо кивает. А потом спрашивает:

— А если бы был выбор? Не влюбляться?..

Это ставит Стаха в ступор.

Но… без дилеммы.

Он не возвращается назад, не может — туда, где Тима еще нет. Он перестал понимать, как это — если Тима нет.

Как будто у него не было выбора.

Стах слишком долго молчит — и Тим отдает ему пространство. Весь музей. Вручает. Но Стаху нахрен не надо.

Он догоняет Тима, сужает обратно мир — до него.

А Тим, насмотревшись на акул, рыб и скатов, впадает в траур со словами:

— Ощущение, что я хожу по кладбищу… — и разжимает мир обратно.

Стах теряется — в масштабе. Среди больших возникнувших вещей. Он говорит, но слышит свой голос как чужой, как издалека:

— В музеях так всегда?.. Словно на кладбище…

Тим бредет вперед — какой-то очень тихий. А Стах не знает, что случилось, в какой момент. Все было хорошо — и никто не сказал ничего разрушительного…

II

Напетляв в стеклянном лабиринте, Тим выходит на страусов и затем ищет своих киви. Обнаружив их за первым поворотом, замирает. Они маленькие, длинноносые, пушистые. Больше похожи на зверьков, чем на птиц.

Стах хочет, чтобы Тим заговорил, хотя бы про то, что ему нравится. И спрашивает:

— А они только в Новой Зеландии?..

— Да, эндемики…

— Такие, как ты представлял?

— Нет… Я… представлял их живыми.

Стах усмехается. Но Тим выглядит грустным.

— Наверное, живые только в Новой Зеландии?..

— Наверное… — соглашается Тим. — Там, кажется, тоже непросто увидеть…

— Почему?

— Ну… они выходят только ночью — и очень пугливые. Но я бы хотел… слетать в Новую Зеландию. Это не глупо?..

— С чего бы? А ты хочешь только из-за киви?

— Нет, не только… Но в основном, наверное, потому, что «остров птиц». Как-то с детства запало в душу…

Стах кивает. Делает заметку. Может, если Тиму подарить Новую Зеландию хотя бы на неделю, он покорится — и станет послушный? Стах в это не очень верит, но надежда, как известно, самая живучая.

Тим потерянно оборачивается и выглядит так, словно закончил — и теперь ищет выход.

Стах спрашивает:

— А пингвины?

— Что?

— Пингвины тебе нравятся? Они вроде тоже не летают.

Тим ищет взглядом экспозицию с пингвинами: она под боком. Он застывает задумчиво. Потом вспоминает:

— Я в детстве как-то смотрел мультик… и там два пингвина приплыли на остров — высиживать яйца… — Тим погружается в себя — и зависает. Произносит тише: — Интересно, что, кажется, самок совсем не показали…

— Почему?

Тим, помедлив, возвращается — к Стаху.

— Может, они были не нужны для сюжета?.. У пингвинов же яйца самцы высиживают.

— Серьезно?

— Ты не знал?..

— Нет, — Стах усмехается. — Это был какой-то европейский мультик?

— Советский.

Тим склоняется и стихает, глядя на пушистых маленьких птенцов.

Стах зовет его обратно к себе:

— Так чем все кончилось?

— Ну… — Тим, озадачившись — и чересчур ответственно, теряется. — Кажется, один пингвин очень проголодался и отправился в океан ловить рыбу… Он попросил своего друга присмотреть за его яйцом.

Стах прыскает. Тим сдается — его несерьезности. Выпрямляется. Толкает. Стах перехватывает белую руку и держит при себе, чтобы она перестала — отстранять. Они возобновляют движение.

— Ладно-ладно, не капризничай… Так что там дальше? Он попросил присмотреть за его яйцом — и тот отказал?

— Нет, он уснул и яйцо потерял… А потом испугался и подложил камень.

— Другой пингвин набил ему клюв?

— Нет, он же не ты…

— Жаль.

— Бедный пингвин высиживал камень…

Стах смеется.

— Арис… — Тиму не нравится — и он пытается вырваться, но Стах его не пускает.

— Нет, конечно, очень грустно…

— Очень грустно. У всех вылупились птенцы, а у этого пингвина нет…

— Ну, разумеется, у него же был камень — что бы оттуда вылупилось? Галька?

— Он еще в конце потом утонул из-за этого яйца, потому что не смог его оставить и думал, что там маленький птенец…

— Ты плакал?

— Ненавижу советские мультики…

Стах пытается не заржать изо всех сил. Ему почти удается, потому что он переживает за маленького Тима, проплакавшего лучшие годы. Ну и потому что, если Стах заржет, Тим его тогда точно пошлет куда подальше.

Стах ловит чужие взгляды и все-таки Тима отпускает.

А тот, подумав немного, возвращается обратно, в начало разговора:

— А меня в детстве совсем не удивило, что они были самцами…

— Мне кажется, мы в детстве ничему не удивляемся, просто принимаем все как есть. К тому же ты жил с папой…

Стах вспоминает о причине — и затыкается. С тех пор, как он узнал, что случилось с Тимовой мамой, он так и не решался с ним заговорить об этом.

— Нет… меня, кажется, правда никогда не удивляло отсутствие гендерных ролей. Наоборот… Когда я был маленький, никак не мог понять, почему мне нельзя носить красивые платья, как девочкам в садике…

К такому повороту событий Стах готов не был — и уставляется на Тима, чтобы объяснил.

Но Тим не объясняет.

— Папа отвечал: «Мальчики так не одеваются». А я как-то очень расстроился, что ничего нельзя, и сказал, что в таком случае не хочу быть мальчиком… Наверное, было бы проще, если бы я был девушкой? В смысле… нам с тобой… Я об этом думал. Когда ты… ну…

Стах затихает — и заталкивает назад все возражения по поводу платьев и прочего.

Он не представлял Тима девушкой. У него таких идиотских мыслей даже не появлялось. Тим есть Тим.

И он отрезает:

— Нет.

— Да, ты… говорил, что не хочешь… Я просто думал, может… Ну, тогда.

— Мы бы дружить не стали, Тиша.

— Если бы я был девушкой?..

— Да. Я девушек как друзей не воспринимаю. Это, может, из-за семьи. Не знаю. Я бы тебя задевал. И обижал. А ты и так ранимый…

Тим тянет уголок губ:

— Ты задевал. И обижал…

— Неправда. Я был очень сдержан. Я, вообще-то, тот еще тип. Ты же общался с моими одноклассницами. Они вон тебе рассказали, какой я в школе.

Тим опускает голову, прячет улыбку.

— И какой?

— Заносчивый. Грубый. Хам и хулиган.

— Ты?..

— Не веришь?

Тим не верит и качает головой. И заявляет:

— Опять обвел всех вокруг пальца…

Стах усмехается. И вдруг плывет, и чувствует, что плывет, как будто его растопили, как будто он какая-то фигня из снега.

— Это еще в плане?..

— Просто… ты все время делаешь такой вид, как будто мир у твоих ног…

Стах почти поражен и почти по-настоящему:

— Я делаю такой вид?..

— Всегда… — соглашается Тим. — А они тебе верят. Что ты не притворяешься. Но только тебя заденешь — и ты вдруг смешной и робкий… Краснеешь… Возмущаешься…

Стах говорит почти серьезно:

— Меня никто не задевает.

«Никто, кроме тебя».

И совсем серьезно спрашивает:

— Знаешь?..

Тим улыбается. Может, потому что знает.

— Я догадался, что ты всех обвел вокруг пальца, еще до нашего знакомства… Иногда… пока я ждал, что люди разойдутся, я смотрел на доску почета. Ну, внизу…

— У раздевалки?

— Да. И там… — Тим зависает. Перечисляет медленно, словно от фотографии к фотографии: — Отличники, отличники, отличники… Вдруг ты… такой…

Стах прыскает. Помогает:

— Хулиган и хам.

— Да. И написано: «Лучший ученик». И у тебя такой хитрый вид…

Стах смеется и заканчивает за него:

— Как будто мир у моих ног.

— И я смотрел, и думал… — Тим срывается на хриплый полушепот. — «Боже, как они не замечают?»

Стах запрокидывает голову. Потом ловит Тима за предплечье, мол, притормози. Вглядывается в него.

— Ты смотрел на меня?

— Немного. Я не успевал… Ты обычно проносился…

Это был вопрос — о доске почета. А Тим — про жизнь. Стах разжимает пальцы, отпускает. Ему вдруг нервно и мучительно, что Тим смотрел, а он, болван, носился и не замечал.

— А ты меня узнал? Когда я спустился за самолетами?..

Тим перестает улыбаться.

— Узнал. И очень растерялся. Ты был каким-то… словно уже на грани?.. И притворялся, что в порядке.

Стах не понимает, как Тим разглядел…

— В общем… «хулиган и хам», — шепчет Тим, глядя ему в глаза — и замедляя не свой, но его — шаг, — ты тоже ранимый. Ранимее меня. И тем грустнее, чем больше я осознаю: я себе разрешаю, а ты себе — нет.

Стах не знает, как реагировать на Тима. Это полная, полная победа. А тот даже не затевал войну. И справился без оружия. Как настоящий пацифист. Это почти что подло.

Тим улыбается:

— Весь покраснел…

— Это аллергия, — защищается Стах. — На тебя. Ты все время говоришь такие вещи…

— Какие?

— Такие. Чтобы я краснел.

— Нет… На самом деле я с тобой… «очень сдержан».

Стах смотрит на Тима вполовину заинтригованно, вполовину смешливо.

— Хочешь сказать: то, что в тебя утром вселяется, оно как бы всегда, а ты просто не хочешь нас знакомить?

Тим, основательно задумавшись, отвечает:

— Нет, утром я просто недовольный и все ненавижу…

Стах хохочет. А потом делается очень тихим. Приструненным.

— Тиш…

Тим дарит Стаху все внимание.

— Я бы не хотел, чтобы ты был девушкой.

Тим прячется за черными ресницами и кивает.

Стах не знает, что — в этой голове, за потухшей улыбкой, но переводит тему на заведомо веселое:

— Так что? Говоришь, все твои пингвины — домохозяйки?

Настроение к Тиму даже чуть-чуть возвращается. Он снова прижимается, чтобы спросить у Стаха, наклонившись к его уху, обжигая это ухо:

— Ты слышал про скандал в немецком зоопарке?

— С пингвинами? — Стаху заранее смешно.

— Ну да… В зоопарке было пять пар пингвинов… и три из них состояли только из самцов.

Стах не знает, как реагировать на эту информацию, и слабо хмурится, вслушиваясь в хриплый Тимов голос.

— К ним подселили самок, чтобы эти пары разбить… Ничего не вышло. Но сотрудники зоопарка… Ну, им нужно было потомство, так что… они решили, что позже попытаются еще. Но про это уже узнало ЛГБТ-сообщество… Потом были протесты… и сотрудники сдались. Им пришлось признать, что насильно ориентацию сменить нельзя.

Стах не знает, заржать или… что? И все-таки смеется. Потом интересуется:

— Ты серьезно?

— Это было в пятом году, в Бремерхафене.

О времена, о нравы?.. Нет, Стах не знает, что на это говорить.

— На самом деле… — добавляет Тим уже серьезно, — я против зоопарков. И зоологических музеев… Может, мы уже пойдем?..

— А там дальше есть мамонты. Не хочешь посмотреть?

Тим вздыхает.

— Но потом пойдем?..

Стах, полный воодушевления, хватает его за руку, но быстро отпускает, вспомнив, что, вообще-то…

Тим замедляется, прячет руки в карманы. Он грустно улыбается, но идет. И Стах опять становится смирным.