I

Большие кошки в музее выглядят мертвей всего, поэтому становятся последней экспозицией и последней каплей, упавшей в Тимово море печали.

Тим выходит тихий, задумчивый и несговорчивый на задний двор, тут же теряется, словно остался один, и озирается в поисках Стаха. Тот ловит Тима сбоку. Тим слабеет и рассеивает шутку в близости. Стах клацает зубами рядом с его ухом, чтобы перестал безобразничать. Это не помогает: Тим отклоняет голову и совсем тает.

— Ну что ты загрустил, Тиша?

— Потому что они там все мертвые…

Трагедия мирового масштаба: в музее с чучелами одни чучела.

— Беспредел, — усмехается Стах.

— Ну Арис…

— Что? Ты хочешь, чтобы я их воскресил? Ты представляешь, что начнется? Мамонт по Питеру загуляет…

Тим улыбается. Стах доволен: все идет по плану. Но тут уже выходят бабушка с дедушкой.

— Ну что, в Эрмитаж?

Стах Тима отпускает и шепчет ему в ухо утешительно:

— Там люди на портретах, даже если мертвые, нарисованы как живые. Честное пионерское. А… — тут он опоминается. — Еще там мумии лежат. Нормально упокоились? Но мы к ним в гости не пойдем, чтобы ты не грустил. Ну или придется выкрасть и захоронить по-человечески.

— Арис… — Тим тянет уголок губ.

И смотрит на Стаха как-то ласково, из-под опущенных ресниц. Стаху кажется, что Тим все лучше — с каждой минутой, проведенной вместе, и скоро совсем станет невмоготу от того, какой он.

II

Тим неспешно идет по Дворцовому мосту, спрятав руки в карманы, морщится на шум и выхлопные газы. Голову он держит, разумеется, опущенной и видами совсем не любуется.

Стах собирается чего-нибудь предпринять, толкнуть Тима плечом. Но Тим оживает раньше.

Все происходит слишком быстро. Вот Тим был в своем темпе и в себе, а вот он — вернулся в мир и перепугался еще до того, как хоть что-нибудь случилось. И шарахнулся в сторону он до того, как ему преградили путь двое, махая кулаками друг на друга в шутку.

Стах ловит Тима, и тот почти уходит за него, вжимается в кованый зеленый парапет моста.

Виновники не замечают, возвращаются в свою компанию. В шум голосов и смех. Но Тим застывает. С закрытыми глазами. Застывает неживым и не шевелится.

— Тиш?..

Стах пытается подтолкнуть его, вовлечь в движение, но Тим вцепляется в парапет пальцами — и то ли не может, то ли не хочет сдвинуться. У него какой-то сбой. Перегрузка системы.

Но это пустяки, глупая шутка для своих между своими. На Тима не напали, это не было специально.

— Тиша.

Стах ненавидит Колю за то, что он назвал причину заранее.

«Мы уедем. Я увезу его в Питер».

«Ну попробуй. Физически, может, и увезешь…»

Стах старается с начала поездки. Вырвать Тима из состояния потонувшего айсберга. Ну, разумеется, когда сам не устраивает ему истерики… А тут проходит целый ряд шакалов — и расхерачивает все в секунду.

Стах пытается шутить:

— Давай догоним и побьем их?

Тим не реагирует. И Стах затыкается. Потому что, может, они ни при чем, может, это не проходило, может, вообще не пройдет. И Стах пытается нивелировать ущерб, уже нанесенный, отстраниться от него, опустить. И он опускает. Всю дорогу. Шутками, попытками растормошить. Чтобы не чувствовать себя бессильным перед тем, что нарывает в Тиме. Только он бессильный. И не может сдвинуть Тима с места после какой-то нелепой выходки случайных прохожих.

«Я понял, почему с тобой хорошо. Я для тебя не потерянный».

«Решено: буду боевой товарищ. Потащу на себе, даже если шансы выжить — сотня к одному. Даже если ты начнешь сопротивляться».

«А потом окажется, что по дороге мне прострелили голову…»

Стах провожает взглядом бабушку с дедушкой, встает рядом — лицом к парапету, тогда как Тим — спиной. Удерживает Тима за бок, приобняв поперек живота. И, повернув к нему голову, шепчет что-то, что уже сработало однажды:

— Я здесь.

Тим сжимает его руку и оживает.

— Ну что ты?..

Тим качает головой. Шумно выдыхает. Опускает голову. И шепчет:

— Слишком много…

Стах не знает, чего много — воспоминаний или?.. Но, если слишком много, значит, нужно убавить?.. Найти тихое место.

— Давай дойдем до Зимнего Дворца? Мы немного посидим там где-нибудь, хорошо? Где поменьше людей.

Тим слабо кивает. Стах находит взглядом бабушку с дедушкой: они обернулись и тоже ищут. Стах отпускает Тима и поднимает руку, мол, мы здесь. Он слабо им машет, а потом подталкивает Тима — и тот даже идет.

III

Дедушка уходит занимать очередь, а бабушка обеспокоенно вглядывается в Тима. Она пытается узнать, все ли в порядке, может, чем-то помочь. Она думает, что Тиму плохо, как на вокзале.

У фонтана в саду у Зимнего Дворца вкруг стоят скамейки — и на каждой кто-то сидит. Стах хитрец и хулиган — и он уводит Тима к дворцовому крыльцу. Там он садится на ступени и тянет к себе Тима, и тот падает рядышком, и угождает прямо к Стаху в руки, и весь жмется ближе. Нечаянно выходит, что Стах его опять обнял, и вроде хочется так и остаться, а вроде и бабушка…

Она тоже опускается на ступени, склоняется к Тиму и спрашивает:

— Вы очень бледный… Не кружится голова?

Стах пытается высмотреть, как там Тим, зажатый с двух сторон. Тот потерянно качает головой, гнет брови, словно он сейчас сойдет с ума от шума, но шум — обычный городской, такой же, как всегда.

— Нет, я просто… я не привыкаю, — шепчет Тим. — Не могу.

Бабушка теряется, а Стах вспоминает с опозданием… что медленный темп — часть Тима. Не только когда он ходит, не только если берет паузу во время разговора, чтобы дать себе обдумать и чужие слова, и свои. И Стах чувствует себя дураком, потому что: «Я не успевал… Ты обычно проносился…» Не успевал Тим за столом, когда все говорили и нужно было вовремя отвечать, не успевал, когда Стах принес фотик и разработал целую программу по захвату Тима Питером, не успевает и сейчас.

Стах не знает, как он выглядит теперь, осознав. Но бабушка, переведя на него взгляд, решает взять все в свои руки, находит в сумке кошелек и говорит:

— Сташа, возьмешь воды? И шоколадку, наверное, да?

Бабушка Стаха прогоняет. Прогоняет, когда до него дошло, что случилось. Он вырвал Тима с корнями из тихой пустой квартиры и устроил шоу, Тим ходит задумчивый, замученный и грустный. Стах торопится вперед — показывать Тиму весь мир, а Тим спрашивает: «Может, мы уже пойдем?..»

Стах проводит рукой по Тимовой голове, поднимая от виска черные волосы, и шепчет:

— Посиди. Я сейчас приду.

Стах поднимается. Потом замечает, что волосы у Тима теперь топорщатся. Усмехается. Приглаживает. Тим тянет уголок губ и поднимает взгляд:

— Что ты делаешь?..

— Исправляю.

IV

Тим провожает Стаха взглядом и остается с Антониной Петровной наедине. Он заметно напрягается, весь выпрямляется струной, и она просит:

— Вы не пугайтесь, что я его отослала. Сташа, когда нервничает, начинает сходить с ума без дела. Лучше скажите мне, что у вас случилось. Вы как будто боитесь открытых пространств…

У Тима ушел Стах, и теперь он, глядя на него, пытается собраться с мыслями:

— Нет… Да… Просто…

— Только не волнуйтесь, ради бога. А то и так что-то все волнуются… Это потому, что вы в Питере первый раз? Или из-за большого города? У вас, наверное, потише?..

— Не в Питере, в целом…

— Вы никуда раньше не ездили?.. А отдыхать? Или в какой-то лагерь?

Тим следит за Стахом, который почему-то ошивается у киоска с мороженым. Стах указывает на киоск и спрашивает у Тима кивком. Тим почти соглашается.

— И все на севере? А чем вы летом занимаетесь?

Тим, кажется, выпал из разговора, и теперь теряется, и переводит взгляд на Антонину Петровну. Она внимательно вглядывается в него и все еще пытается понять, что же случилось.

— Бывает, что хожу гулять. Кормить птиц. Иногда… Обычно дома.

— Читаете, наверное? Как Сташа…

Стах легок на помине и спешит на всех парах, и, склонившись к Тиму, смеется сам над собой:

— А что ты любишь? Я не знаю.

Тим зависает, обрабатывает, думает, отвисает:

— Без ничего…

— Все, понял.

— Сташа, возьмешь мне банановое?

— Да, я помню.

Стах уносится обратно. Антонина Петровна вздыхает ему вслед. А потом смотрит на Тима и спрашивает у него почти что по секрету:

— Он для вас не слишком суетлив?

Тим вдруг улыбается, словно услышал шутку.

— Заметно?..

— Очень.

Тим кивает и чуть сникает:

— Он не замечает.

Стах приглядывает за Тимом издалека и между делом скучает в очереди. Чтобы Тим знал, как он скучает, он устраивает пантомиму.

Тим смотрит его представление отстраненно, как из другого мира, как из самого себя, и говорит:

— В детстве папа таскал меня то в цирк, то в театр, то на какой-нибудь городской праздник… Домой он уносил меня в слезах. И с тех пор всякий раз, как салют, даже если далеко, я не могу избавиться от ощущения, что небо вот-вот упадет…

— Это когда стоишь очень близко и кажется, что оно все на тебя летит сверху?..

— Да, — соглашается Тим. Потом объясняет: — Это о вашем вопросе. У меня правда кружится голова. Но не так, как вы подумали…

Антонина Петровна улыбается Тиму ласково и успокоенно. А потом вдруг смеется и не понимает:

— А как вы умудрились познакомиться?.. Наверное, где-то на олимпиаде?

— Нет… — Тим качает головой. — На меня чуть не упало небо. Арис выбежал и отказался от него. А потом сказал мне: «Забери себе».

Антонина Петровна щурится на Тима смешливо. Тут он улыбается ей и объясняет:

— Я тогда шел домой, смотрел себе под ноги, и на асфальте закружили тени. Мне сначала показалось, что птицы. А это были самолеты…

И тут до нее доходит, о чем он. И она понимает больше, чем кто-либо другой. Поэтому серьезнеет — стремительно и глубоко.

— Отец или брат?

— Брат…

Она вдруг отворачивается, а потом, не усидев с этой мыслью, поднимается с места. Она смотрит на Стаха, схватившись за шею, словно у нее встал в горле ком. И стоит она прямая и гордая, одну руку уперев в бок, но кажется хрупкой и раненой.

Тим опускает взгляд и кивает. Может, он знает, о чем она думает. Может, он согласен.

Стаху нельзя возвращаться на север.