I
Тим прячет руки в карманы и вдыхает свежий воздух, глядя в синее небо, которое опять затянуло облаками. Стах пялится ему в глаза, встречает его взгляд — и улыбается, вовлекая его в движение.
На Дворцовой площади они оказались только в полдевятого. И хотя Дворец уже светится огнями, еще светло.
— Ну что? — спрашивает дедушка. — Дальше по плану Невский и кафе?
— А в какое кафе? Может, в «Литературное»? — предлагает бабушка. — Тимофей, вы как?
Стах вспоминает, как Тим реагировал на Эрмитаж, и усмехается:
— Ага, место нафталиновей представить сложно. По мне, так лучше уж в «Бродячую собаку». Там тоже прибабахнутая атмосфера, но хотя бы подвал и стреляться под живую музыку не хочется. Правда, если местные творческие опять начнут разыгрывать сценки…
— Сташа…
— Ладно-ладно. Это я к тому, что все равно «Бродячая собака» подушевней будет.
— Ты, конечно, сравнил… — не соглашается бабушка.
— Подвал или «Литературное кафе»? Хм… — Стах показательно задумывается. — Подвал. Любой.
— Маме твоей в «Литературном» нравилось…
— У нее всегда были специфические вкусы.
— Сташа…
— Нет, а как я должен относиться к месту, где, как в краеведческом музее, медведь стоит на входе с «хлебом-солью»? Я такую клюкву только в американских фильмах видел… ну и в «Литературном кафе».
— Что за кафе?.. — не понимает Тим.
— Да есть на Невском одно такое очень «Литературное кафе». Ты туда входишь, а там интерьер — что-то среднее между девятнадцатым веком, совком (Тут дедушка громко хмыкает.) и кабинетом литературы. Внизу сидит Пушкин — по легенде, перед той самой дуэлью, а как поднимаешься наверх — висят портреты наших классиков. Я на Достоевского смотрю — и сразу аппетит теряю. А потом подходит официант в белых перчатках, и я думаю: «Ну что за ресторан?» А вообще, это действительно ресторан, смотришь на людей и понимаешь: «Так вот как выглядят снобы»…
Тим тянет уголок губ и спрашивает:
— Чем тебе не угодил Достоевский?..
— Ты сейчас шутишь, не пойму?
— Сташа, что ты разгорячился? — спрашивает бабушка. — Не хочешь — не пойдем.
— Я не разгорячился, я объясняю Тиму, что за кафе. А то мы туда зайдем — и он сразу начнет грустить, смотреть на местные абажуры и вздыхать: «Абажуры…»
Тим поднимает на Стаха взгляд, и тот сразу становится тише и мягче.
— Скажешь: я не прав?
Тим не понимает:
— Ты издеваешься так?..
— Мне хочется, чтобы тебе хоть что-нибудь понравилось…
— Арис… — Тим касается его рукой.
Стах ловит эту руку, возвращает себе громкость и решает:
— Отлично, культурный минимум осилен, Тим пропитался в Эрмитаже позапрошлым веком, теперь можно и в «Чердак».
— Сташа, далеко… — говорит бабушка.
— Недалеко. И там «Аврора». И мы через машину. И на машине. Так будет проще. Все равно надо за ней вернуться. Можно без Невского, черт бы с ним.
Стах смотрит на дедушку глазами, полными надежды.
— Вот так воспитываешь внука, — говорит дедушка, — стараешься. А он, значит, как позовешь его в «Литературное кафе», начинает: «Нафталин, клюква, совок…»
— Ну деда…
— И потом говорит: «А давайте лучше в кабак!»
— Да там мультики на столах.
— Да там барная карта длиннее меню!
— Ну деда…
Дедушка вздыхает. Вздыхает бабушка. Вздыхает Тим. Возвращаются они прежним путем — через набережную…
II
Тим грустит по дороге обратно и прячет нос в воротник. Он смотрит себе под ноги и отдаляется. Стах ловит его и возвращает в темп, не медленный и не быстрый.
— Деда не разбирается. Там хорошо.
Тим ничего не отвечает, и Стаху приходится подумать за него, что, вообще-то, они все обсудили на крыльце Эрмитажа, пока Стаха не ужалила очередная муха. Но она уже его ужалила.
— Один день, а потом природа, договорились? Тебе правда понравится, я обещаю. Это лучшее место в Питере.
Тим поднимает на Стаха взгляд и грустно улыбается.
— Арис… знаешь, какое лучшее?
Стах спрашивает кивком.
— В твоей комнате, когда вот это все… на карте.
Стах опускает голову. Другого дня не будет. Потому что потом — поселок. Нет, конечно, может, они смогут сходить, когда вернутся. Только он настроился — и у него с утра был план: набережная, Эрмитаж, прогулка по городу, кафе.
Он улыбается:
— А как же «Аврора»?
Тим тоже улыбается в ответ, но ранено. Опять вздыхает, прижимается боком и тычется носом ему в волосы.
Стах отвечает Тиму в пропущенный удар сердца:
— Я тебя тоже.
А потом осознает, что шутка не вышла, вышло почти оружие, что это против правил — и так нельзя.
Но Тим почти сразу сдается:
— Только ради «Авроры»…
«Котофей, ты же в курсе, что это откровенная манипуляция? Откровеннее некуда».
«Думаю, я переживу».
Стах усмехается:
— Ладно, теперь мне стыдно…
Тим царапает Стаха шепотом в ухо:
— Просто я тебя — больше.
Стах принимает и царапины, и чувство вины. Озвучивает:
— Ауч.
Но не поддается на эту Тимову манипуляцию, как поддается на его манипуляции Тим. То ли из гордости, то ли из глупости, то ли из убежденности, что действительно не поддается — ни сейчас, ни позже, когда слова осядут и врастут под кожу.
III
В «Чердаке» состаренная выцветшая мебель; деревянные балки под потолком, с которых свисает и самолет, и фотографии, развешанные на веревках с помощью цветных прищепок, и ракетки, и бог знает, что еще, если не вглядываться в каждую деталь.
Чердак, как полагается, — единственное место, где под распятыми на стене доспехами приклеена хоккейная клюшка. Здесь можно найти коллекцию галстуков, развешанных по перегородкам, коллекцию пластинок, стопку книг, несколько гитар, старый сундук и печатную машинку. Или лопату рядом с бюстом Нефертити, который стоит на античной колонне…
Барная стойка в центре чердака обклеена остатками плакатов прямиком из прошлого века и купюрами разных стран, а где-то среди бутылок в самом баре притаился череп.
В общем, «Чердак» — самый что ни на есть чердак и обаятельный авангард со своей неповторимой атмосферой. Но самое, наверное, приятное: здесь есть на что смотреть, пока ожидаешь заказ.
Тим проходит медленно. Осмотревшись, не спеша пленяется. А потом замечает, что на столах — персонажи из советских мультиков, у каждого свой. Тут он находит солнечного львенка и уже хочет сесть, но этот столик — для двоих, а не для четвертых. Тим вспоминает и вздыхает. За львенком подходящее место — и его как раз освобождают, столик в самом углу под окном на питерскую улицу. На этом столике Тим находит поросенка Фунтика — и довольно занимает место, и поднимает на Стаха блестящие глаза.
А Стах… ну он теперь просто король мира, поэтому, свалившись рядом, он занимает почти всю скамейку, растекаясь на ней во все стороны. Тим укладывает затылок на его руку и замечает, что перед ним в углу подоконника — нога от доспехов, распятых на стене, а выше на настенном шкафчике — здоровенный и очень глазастый паук.
Тим улыбается пауку, потом улыбается Стаху, поджимая губы, и дарит ласковый взгляд, полный всего, что нужно.
Стах, постучав пальцами по спинке скамейки, бросает что-то вроде:
— Ну я же обещал, что тебе понравится…
— Ладно, — смягчается Тим, — я почти тебя простил…
Тут со Стаха слетает корона.
— Не понял.
То, что Стах не понял, — это, конечно, его личные проблемы. Стах вздыхает и улыбается бабушке с дедушкой, присевшим напротив.
Тиму в руки дают меню, в котором блюда чередуются с анекдотами, а список продуктов в авторских рецептах — с шутками, в которых, как известно, доля своей правды: «Чтобы ни у кого не осталось сомнений, что мы очень плохо готовим…»
IV
Нарешав головоломки с меню и замучив официанта до того, что дедушка сказал: «Я разорюсь на чаевых после твоих допросов», Стах наконец оставляет свой колебательный (или колебающий?) окружающих пост и говорит, что уходит мыть руки. Тим увязывается за ним.
Тим увязывается за ним, а Стах, вообще-то, не только мыть руки и усаживает Тима обратно со словами:
— Нет, давай по отдельности, хорошо?
Но Тим спрашивает:
— Почему?
Стах даже не знает, что ему на это ответить. Из всего, что ответить хочется. «Унитаз один», «Это гетеросексуальный бар», «Мы не на той стадии отношений», «Твоя поддержка, даже моральная, скорее стеснит, чем поможет» и, наконец, что-нибудь чрезвычайно оскорбительное вроде: «Мой член все еще не нуждается в твоей компании».
Стах смотрит в синие глаза напротив, которые бликуют сталью похлеще ножа даже в свете большой желто-оранжевой лампы, и хлопает Тима по плечу со скромным:
— Нас неправильно поймут.
V
Нельзя вернуться без впечатлений из туалета, где зеркало — это дно железного тазика, вместо раковины — тоже тазик, а кран заменяет деревенский умывальник, подключенный совершенно колхозным образом к трубопроводу. Стах насчитал там на двери пять параноидальных задвижек, три рулона туалетной бумаги, развешанных рядом друг с другом, и одного мужика, который очень настойчиво пялился на него из стены, как бы вылезая оттуда.
Но Тим возвращается к Стаху, двигается вплотную и шепчет в ухо горячим пронизывающим шепотом:
— Там в туалете есть карточка… И на ней написано: «Когда у меня плохое настроение, я вспоминаю, что у меня очень большой член, и мне сразу становится лучше». До прочтения этой карточки настроение у меня было ничего…
Стах не смеется — он хнычет, закрыв лицо руками и сползая под стол. А потом полчаса думает, какой у Тима член, вспоминая ко всему прочему, что он «не настолько изогнутый». Насколько?..
Тим. За какие грехи?..
Тем временем со всей скромностью, на какую способен, Тим достает себе оранжевую салфетку и складывает Стаху крейсер, скрашивая ожидание заказа. Самым невинным трогательным способом он двигает ему бумажную игрушку. Стах трогает ее пальцем и думает, что все, с игрушками все.
Еще позже, когда дедушка с бабушкой обсуждают Эрмитаж, вовлекая Тима в светский разговор, Тим, как ни в чем не бывало, почти вовлекается, бесстыже касаясь коленкой коленки Стаха под столом.
Стах, подперев рукой голову, грустно смотрит на Фунтика, заставленного едой, и понимает, что Тим окончательно и бесповоротно прямо сейчас и в целом лишает его остатков детства.
И вот где-то тут Тим спрашивает у него, притихшего, переставшего создавать шум:
— Арис, о чем ты думаешь?..
Стах смотрит на него внимательно, и ему кажется, что Тим подозрительно весел. Стах шепчет ему в ухо:
— Только о тебе. Всегда, — и ни капли не врет.
Когда он отстраняется, заметив краем глаза приоткрытые губы и дрожащие ресницы, он хочет биться головой об стол, но перед ним стоит горячая фарфалле с беконом и грибами, так что он решает воздержаться.
Еще и в этом.
И, поймав себя на последней мысли, снова стекает под стол.
VI
Холодный воздух остужает голову, мысль о возвращении невыносима, крейсер «Аврора» несмотрен, и уже одиннадцатый час. Стах наблюдает, как бабушка с дедушкой садятся в машину и останавливает Тима за рукав. Спрашивает у него тихо:
— Не хочешь со мной погулять? Без суеты и музеев. Просто пройдемся…
И Тим оборачивается с каким-то таинственным выражением, и Стах осознает — со всей неизбежностью своего положения, что зовет Тима на свидание. Даже если и в мыслях такого не было.
Тим спрашивает хриплым полушепотом:
— Только с тобой?..
И Стах сразу решает, что, может, дома безопасней:
— Нет, если ты устал…
— Хочу.
Тим отвечает, как обычно, невпопад и с опозданием. Стах усмехается. Подходит ближе к машине, наклоняется к окну, уложив на крыше руку.
— Мы еще погуляем, ладно?
— А вы не утомились, молодежь? — не понимает дедушка. — Во сколько хоть вернетесь?
Стах смотрит на часы, напрягается, но отвечает честно:
— Так, наверное, уже после двенадцати…
— Сташа, — просит бабушка, — если в центр пойдете, долго не гуляйте, а то застрянете до утра…
— Я помню, когда Дворцовый разводят…
— Так вы, наверное, смотреть останетесь? — усмехается дедушка.
— Может, — Стах не отрицает.
— Или по клубам будете шастать?
— Ну прям…
— К утру-то будете? Нам когда обзванивать больницы с моргами, если что?
Бабушка просит:
— Пусть идут, не маленькие уже… Сташа, только давай без алкоголя, ладно?
— За кого ты меня принимаешь?
— За мальчика-подростка.
— Ба, у меня похмелье даже после Ремарка, я в завязке.
Дедушка хмыкает:
— В завязке он…
— В конце концов, деда! Я ведь только из кабака…
— А, ну да… Я и забыл. Все, давай, иди, пока мы не передумали.
— Сташа, только не делай глупостей…
Стах не может такого пообещать, но все-таки кивает.
— Спокойной ночи.
— Да уж, — соглашается дедушка. — Когда придете — чтоб как мыши, понял?
— Понял.
— Свободен.
Стах отлипает от крыши, следит, как РАВчик трогается с места и сливается с потоком машин. Тим ловит сзади за руку. А Стах думает, что впервые, буквально впервые отпросился так поздно гулять. И вообще гулять. Да еще и с кем-то.
Он заявляет Тиму:
— Ты меня портишь.
Тим улыбается и шепчет:
— Я бы рассказал тебе, как меня портишь ты, но тогда… наверное, я еще сильнее тебя испорчу?..
Стах возобновляет движение и бросает Тиму, не успевшему за ним:
— Мне нравилось, когда ты был со мной сдержан.
Тим догоняет.
— Так ведь я не стал рассказывать…
— Даже не начинай…
— Не соблазняй меня, — просит Тим. На тяжелый взгляд Стаха добавляет: — Ну, на начинания…
Стах воздевает к небу глаза и расплывается в идиотской улыбке. Хотя улыбку старается сдержать изо всех сил. Ничего у него не выходит, особенно когда Тим «толкает» плечом. Ну кранты. Подписался.