I

Стах так и стащил оранжевую салфетку, сложенную Тимом. Теперь он достает из кармана и решает сравнивать с настоящим крейсером, который возвышается над ним.

Тим тянет уголок губ и говорит:

— Если спустить на воду — сразу же потонет…

Стах обличительно щурится на Тима.

— Я тебе спущу.

Стах толкает его плечом. Тим вздыхает. Они встают напротив «Авроры», облокотившись на парапет. Тим задумчиво смотрит в воду, Стах — на крейсер, думая, как сформулировать — про Тима и модели.

Но Тим уводит его в сторону заранее:

— Я сегодня вспоминал Матусовского. У него про «Аврору» была песня. Что-то вроде «Что тебе снится, крейсер “Аврора”?» Кажется, так… Мне там нравится строчка о том, что судьбы кораблей похожи на судьбы людей.

Стах смотрит на «Аврору» — осмысленней, чем прежде. Переводит взгляд на Тима.

— Я бы не хотел закончить так.

— По-моему, это не самый худший исход…

— Похоже на исход всех ветеранов. В итоге они занимают свое «вечное место стоянки» и хранят память.

— Кто-то должен.

Стах усмехается:

— Ты сегодня дедушке читал стихи?

Тим прикрывает лицо рукой и почему-то стесняется.

— А почитай мне что-нибудь…

Тим выглядывает из-за тонких пальцев. Опускает руку.

— Я выучил «Пьяный корабль», хочешь?

— Серьезно?

Тим как-то скованно улыбается, чуть прикусывает губу, поднимает на Стаха свои невозможные синие глаза. Потом прячется за черными ресницами, касается его руки пальцами и неторопливо начитывает. Стах ловит его тихий голос в шуме города с остро-ноющей жадностью — и с ощущением, что все-таки не в состоянии поймать.

Он делает шаг ближе, прижимается плечом к плечу, и ему жаль, что он не может абстрагироваться — от шума и от города, от окружающих людей. Жаль, что не может спокойно согласиться на касание рук, и жаль, что жест в сущности безобиден — и таит в себе страшный секрет, порицаемый и неприемлемый. Да, ему жаль. Насколько мало этого касания теперь для него самого, насколько много для других, насколько значимо — при прочих данных.

И он слушает, слушает притихшим зверем, и не может выразить ни чувства, ни ужаса перед этим чувством, и усмехается себе. Он пойманный лис. Он хотел бы по-собачьи подчиниться — и все-таки бунтует, потому что подчинение для него равно отказу от всего, что знакомо и привычно, от законов, по которым он живет, благодаря которым выживает, и от инстинктов, которые велят ему бежать, велят так яростно, как если бы грозила смерть. Он не бежит. Он не шевелится и слушает. Потому что это чувство — самый сильный из его инстинктов, даже сильней, чем страх. Как жажда. Острая необходимость — быть.

II

Стах ведет Тима вокруг Петропавловской крепости, вдоль Невы, по пляжику, под насыщенно-синим пасмурным небом и среди городских огней. Песок замедляет шаги.

— Кстати, по поводу твоего: «Ты вроде фрегата, а я как модель». Это, конечно, очень мне польстило, но я, во-первых, не понимаю, зачем ты сравниваешь несравнимое — и хочешь, чтобы модель корабля выполняла те же функции, что и корабль. Для меня нет трагедии знаешь почему? Для меня модель — это не то же, что корабль. Она не хуже и не лучше, она просто о другом. А во-вторых, я думаю, что ты судишь рыбу по способности взбираться на дерево. Не то чтобы ты рыба… Может, какая-нибудь птица. Тебя же все земное угнетает…

Тим тянет уголок губ.

— Проблема в том, что я не знаю, кто я… или кем я хочу стать, или что я могу делать. Так что я не знаю, по какой способности себя судить…

— Ты же хотел быть орнитологом.

— Но не потому, что это мне подходит, а потому, что я другой роли для себя… просто не смог подобрать. И мне… завидно, когда люди принадлежат чему-то — и не колеблются.

— На самом деле… Я уверен: нет ничего страшного, если у тебя нет четкого пути. В смысле… я вот люблю конструировать, так? И я ищу, где это будет нужно. Мне в сущности все равно, в чем я пригожусь.

— В том и разница, Арис… Ты знаешь, что в любом случае пригодишься. Я про себя такого не скажу.

Стах щурится на Тима.

— Ты очень пригождаешься мне.

Тим улыбается, но говорит:

— Это не то же самое…

— Все время. С тех пор, как появился.

Тим тает. Стах его толкает, чтобы он повеселел совсем. Тим канючит:

— Ну Арис…

Стах дразнится:

— Ну Ти-иша.

Тим почти что собирается напасть — и даже нападает взглядом. Стах отбегает — и не вовлекает Тима в свою глупую игру. Поэтому он возвращается и вроде как планирует быть послушным, но потом опять толкает Тима.

— Да Арис. У меня и так песок в кедах…

— Принесешь домой чуть-чуть Невы…

— Дурак.

Тим отстраняет Стаха рукой. Тот не отстраняется и захватывает Тима в плен. И, захватив, понимает, что очень хочет его целовать. И не может. В этот раз даже не из-за своих тараканов, а из-за посторонних — и людей, и тараканов. Он цокает.

— Пошли.

— Куда?..

III

Стах собирался вести Тима к Мраморному дворцу, но Тим уже увидел площадь и отправился на поиски скамеек. Обнаружив одну, он падает без сил и стекает в самый низ с блаженным шепотом:

— Скамейка…

Стах садится рядом и усмехается. Повторяет тем же тоном:

— Котофей…

Тим весь вытягивается, потягивается, высоко подняв руки над головой и сцепив в замок пальцы. Обнажает белую полоску живота. Стах проникает под его футболку ладонью, и Тим сжимается клубком вокруг его руки.

— Ну Арис…

— Что?

Стах отпускает Тима, потом перехватывает уже поверх одежды, и Тим садится к нему спиной, подложив под себя одну ногу, и почти падает назад, запрокидывая голову. У Тима прикрыты глаза и разомкнуты губы. Тим весь — растаявший воск.

Он сводит Стаха с ума. То ли этим вечером, то ли в целом. То ли сводит с ума его доступность и недоступность. И Стах осознает с каким-то опозданием, о чем Тим говорит, когда скучает, если они вместе, но не могут остаться наедине.

Тим улыбается почти лукаво. И кажется: он точно знает, о чем Стах думает, потому что у дураков, как известно, мнения редко расходятся. Тим задевает Стаха рукой, лениво закрывает глаза и вздыхает. Он устраивается удобней и шепчет:

— Все, больше не встану…

— Тебе лишь бы полежать…

— Ты не устал?..

— Что, Тиша? Старость не в радость? — усмехается Стах.

Тим удрученно кивает:

— Да…

Стах смеется и пытается вернуть Тима в приличное положение. Тот остается один и опять грустит об утраченном:

— Тепло…

Какое-то время Тим сидит очень тихо, как нахохлившийся воробей. Потом он расшнуровывает кеды по очереди, поставив пятку на скамейку, и вытряхивает песок. Точно так же он их зашнуровывает, гипнотизируя Стаха. Затем Тим забирается с ногами, садится по-турецки и прячет руки в карманы.

Наблюдает, как девушка с парнем проходят мимо за руку. Он даже поворачивается за ними. Стах толкает его плечом.

— Тиша…

Тим падает на Стаха и бубнит:

— Сейчас умру от зависти…

— Не умрешь.

— Жаль… — расстраивается Тим. — Они еще при всех могут целоваться, знаешь?

Стах знает и молчит.

Тим смотрит на него снизу вверх и канючит:

— Это несправедливо… Мне, может, тоже неприятно, что они при мне целуются. Пропаганда. Гадость.

Стах хохочет.

— Тиша…

Тим утыкается в него носом и окончательно сникает. Немного посидев в тоске, он оборачивается, осматривает открытое пространство, наклоняется к Стаху и заглядывает ему в глаза просительно.

— Ну пожалуйста…

Стах усмехается и отворачивается.

— Ну Арис…

Стах думает. Осматривается тоже — и не решается. Ему кажется, если кто-нибудь скажет хоть слово, весь этот хрупкий мир — их мир — разлетится к чертям в то же мгновенье.

— Иногда у меня складывается ощущение, что тебя никогда не били.

— За поцелуи в общественных местах — ни разу.

— Сохраним эту прекрасную тенденцию.

— Ну Арис…

Стах усмехается.

Тим грустно хлопает глазами, глядя на Стаха снизу вверх, и просит:

— Ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста…

Где-то на этом моменте Стах, услышав голос зла, ловит идею, одержимость и энтузиазм. Он поднимается и дергает Тима за руку. Тот послушно встает — и ничего не случается.

Стах, повернувшись спиной, говорит:

— Дойдем до собора?

Тим плетется медленнее, чем обычно. Он не понимает:

— Ты хочешь помолиться за мою душу?

— Или за свою. Я еще не решил.

IV

Спас на Крови зловеще возвышается над Тимом в сумерках под тяжелыми облаками. Тим наблюдает его молчаливо и послушно ровно до тех пор, пока Стах не проходит мимо. Теперь они идут вдоль канала Грибоедова.

— Это же был собор?

— Нам нужен Казанский.

— Зачем?..

— Там молиться лучше.

— Ну Арис…

— Ну Тиша, — усмехается Стах.

— Ну что ты издеваешься?..

— Ни капли.

— Зачем мы туда идем?

— А что ты у меня просил?..

Тим затихает. Потом ловит Стаха за руку и шепчет в ухо:

— Ты что, собрался целовать меня перед иконами?

— Нет.

— А где?

— Что ты сразу оживился? — усмехается Стах.

Тим оживился. Теперь он сминает губы, чтобы не улыбаться, но Стах все равно видит, как он улыбается.

— А долго идти?

— Еще минут десять.

— Я же умру.

— Сколько можно умирать? Угомонись.

Тим не может угомониться: он еще ускоряет шаг. В последний раз Стах видел Тима в таком темпе, когда тот удирал из кабинета Соколова, замученный физикой.

Знал бы Стах, что Тим сразу сделается таким довольным и взволнованным, сказал бы еще в начале пути, что где-нибудь поцелует. Тиму бы тогда все на свете понравилось: и Зоологический, и Эрмитаж.

Стах замедляет шаг.

— Ну Арис…

Стах хохочет, запрокинув голову.

Тим говорит:

— Садист.

Стах оскорбляется.

— Ну-ка верни «дурака» обратно, я к нему прикипел.

— Не верну.

— Что ты вредничаешь?

— А ты?

— Ладно, — сдается Стах, — ничья.

V

Тим довредничался — и Стах все-таки гонит его вдоль канала, как нашкодившего кота. Они замедляются только у Дома Зингера, чтобы спокойно перейти дорогу. Загорается зеленый, Тим вовлекается в поток немногочисленных пешеходов и спрашивает у Стаха:

— Почему собор?

— Просто так.

— Ну Арис…

— Да что ты все канючишь?

— Садист.

Стах тяжело вздыхает и подталкивает Тима вперед. Казанский собор стоит, обнимая светящимся полукругом колоннады улицу. Но весь этот торжественный парадный фасад Стах минует вдоль. Тим, кажется, впервые за долгое время проявляет любопытство — и осматривает архитектуру, по крайней мере — собора. Может, он пытается понять, куда Стах ведет его. Но теперь он не смотрит себе под ноги и спотыкается на ровном месте. Стах ловит его за шкирку.

— Тиша…

— А он весь в заборе?.. — спрашивает Тим.

— Как и Питер. Словно двор Господний.

— В смысле?..

— Ты Оруэлла не читал? На загоны похоже.

Стах заходит под проездную арку и тянет Тима через импровизированную парковку местных и не очень жителей — к западному фасаду: по сравнению со всеми остальными он почти не освещен.

Стах перелезает через серое ограждение и спрыгивает на асфальт. Шепчет Тиму:

— Давай, я помогу.

Тим смотрит на забор недоверчиво: слишком высокий.

— Сначала ставь ногу на нижнюю перекладину, потом на верхнюю. Только не зацепись об эти штуки…

Под «этими штуками» Стах имеет в виду выступающие вверх прутья. Тим ставит ногу на нижнюю. Замирает. Спрашивает:

— Арис, я похож на акробата?

— Не дрейфь, Котофей. Иди сюда.

Стах помогает Тиму перелезть и ловит еще во время прыжка. Тим вцепляется в него, как утопающий.

— Что ты перепугался?..

Стах поднимается на портик по ступеням и уходит в тень за второй ряд колонн. Тим замедляет шаг и осматривается. Потом выглядывает из-за колонны на улицу: смотрит на пешеходов, на машины. Лукаво пялится на Стаха. Тот отдаляется еще и увлекает Тима за собой, а когда Тим подходит — прижимает его к колонне спиной.

Стах однажды вернулся к Тиму, чтобы его обнять, и решил, что ничего страшней не делал. Так вот…

Стах чувствует себя преступником. Тим доверчиво тянет ближе, и Стах делает шаг, касается его носа своим, склоняет голову и целует мягкие податливые губы, которые послушно раскрываются навстречу.

Они в тени и за большой колонной, но кажется, что совершенно нагие посреди площади. И Стах почти не чувствует самого поцелуя, только собственное сердце: оно бьется аж в перепонки. Где-то на периферии сознания угадывает, улавливает, что Тимов язык скользит по его собственному, чуть горчит на вкус и вышибает пробки. Тим ведет холод своих рук по плечам, касается шеи, забирается пальцами в волосы. Стах отстраняется, тяжело дышит ему в губы, ловит его дыхание — северное на влажной коже — и ныряет в шквал ощущений еще.

Никогда прежде не было настолько нервно — Тима целовать. Стах отстраняется — и какое-то время просто стоит рядом, пытаясь восстановить звук. Город возвращается к нему постепенно резкими голосами, цоканьем каблуков, заводящимся мотором. Стах усмехается Тиму в губы, а Тим просит:

— Можешь в последний раз?..

— Крайний.

— Что?..

— Крайний. Не последний. Я сейчас очень суеверный. Мы на крыльце собора. Я теперь жду возмездия.

Тим улыбается и шепчет:

— Еще один раз…

А потом будет еще один. Стах не знал, что до сих пор — так не хватало.