I

Стах возвращается домой. Смотрится в зеркало, пытаясь отыскать — следы, опознавательные знаки после поцелуев, как ожоги. Находит только свое лицо — худое, неспавшее, бледное, взгляд — ошалевший и блестящий.

Мать выходит из-за поворота, вытирая руки полотенцем. Стах отступает от зеркала и надевает улыбку.

— Аристаш, почему так поздно? Я звонила Антошиной маме: он пришел час назад… Сказал, что ты остался с Соколовым… Он опять тебе назадавал? Ты все, вам оценки проставили?

Стах не любит Антошу, но зарезервировал бы для него люксовое облако в раю за каждое придуманное оправдание и, что еще важнее, за каждое отведенное от Стаха подозрение.

II

Мать любуется пятерками. Стах любуется стрелкой часов. И еще попутно ковыряется в тарелке. Опять торопится — и глотает чаще, чем жует.

Мать отвлекается от дневника и замечает.

— Аристаша, что же ты такое делаешь? Я тебе говорю: ты желудок себе портишь. Считай до тридцати, если не можешь, как нормальный человек. Как маленький… маленький и дикий…

Стах так активно подавляет желание закатить глаза, что давится, кашляет и подтверждает ее худшие опасения.

III

Маришка влетает в полумрак тихой квартиры с вечерней прохладой, лопает сладкий жвачный пузырь и бросается обниматься. Тим удерживает ее и прикрывает глаза.

Она не спешит. Раскачивает Тима, словно на волнах. Он тянет уголок губ — и поддается. Она сжимает его крепче.

— Ну как ты, Тимми? Хоть сегодня приходил твой блудный питерский интеллигент?

Тим останавливает качание — и застывает. Маришка отстраняется и вглядывается в его лицо. Тим пытается отвернуться. Она ловит.

— Не пришел?..

Тим отвечает ей хрипло и тихо:

— Пришел…

— Вы поругались?

Тим мотает головой. Она знает, что нужна ему, и снова обнимает. Он утыкается носом в одежду, пропахшую табаком и дешевыми восточными духами, а после — затихает, словно на волнах.

IV

Стах ждет. А мать все не выходит — готовить, убираться… ссориться с родственниками. Чем она обычно занимается? Подальше от него…

Стаху хватит двух минут. Чтобы, как вор, стащить телефонную трубку и, как политический преступник, раскаявшись, сознаться в Тиме шепотом.

Но мать не дает двух минут. У Стаха целый арсенал фраз в голове, начиная с самой главной: «Ты не хочешь чем-нибудь заняться?» Она, конечно, хочет. Она уже пять раз проверила, все ли собрано в поездку, и перечисляет продукты в дорогу, словно Стах в поезде едет не сутки — всю неделю.

Потом она опоминается и восклицает:

— Аристаша, ты звонить-то собираешься?! Ты обещал, что вечером. Почему я должна напоминать тебе?

«Еще не вечер»?..

Стах не рискует. Особенно когда мать покидает комнату со словами:

— Я принесу телефон.

И она приносит.

А потом садится рядом, чтобы слушать. Нога на ногу. Сцепляет руки в замок на колене, смотрит выразительно.

Стах не знает, как прогнать ее, чтобы не вызвать подозрений. И не знает, как сказать при ней про Тима — и не остаться дома «навсегда».

Он набирает номер. Он вздыхает, слушая гудки. Подавляет тревогу.

Мозг вдруг подкидывает спасение. Стах спрашивает:

— Слушай, там в холодильнике вроде пирожные застывали… Ты не хочешь чаю?

— Ну договаривай — пойдем на кухню вместе.

Стах пытался…

Трубку берет бабушка.

— Алло-алло, — говорит она.

Перехватывает в горле. Настолько, что Стах не может выдать в ответ ни слова.

— Вас не слышно, говорите, алло.

Стах говорит. Не своим голосом…

— Ба…

— Сташа, ты?

А он опять — молчит.

— Аристаш, ну чего ты замер? Давай, — мать забирает трубку. — Мам, это я. Привет, ага. Он к вам второго числа приедет. Как обычно, в десять. У него седьмой вагон. Вы как, на машине? Я вам пошлю со Стахом подарки.

Стах заранее валится на кровать без сил. Он закрывает глаза рукой, утопив переносицу в сгибе локтя. Слушает, как мать, переживая, подрывается с места. Ее голос ходит по комнате — вперед-назад… вперед-назад… вперед-назад.

— Нет, Лева не поедет провожать. Говорит: Стах уже взрослый…

Да. Отец и мать отговаривал. Потом еще и Стах пытался — тщетно. Он мог бы и сам уехать, без надзора. И Тим бы не расстроился…

Тим…

Стах думает: может, сказать, что болит голова. Когда Тим появится на горизонте. Стах попросит мать сходить в аптеку, а сам разберется с билетами. Она, конечно, сходит. А Тим успеет сесть на поезд. И можно будет его спрятать. Стах просто выйдет на перрон — и никаких истерик.

Как же о Тиме сказать бабушке с дедушкой?..

Стах ждет, когда мать закончит нервничать и вернет ему трубку. Убирает руку от лица, уставляется в потолок. Никак не покидает плохое предчувствие. Теплый клубок, который периодически царапал у Тима, разросся внутри и бушует.

— А он забыл. Я говорю сегодня утром: «Ты звонил?» Он ответил: «Я вечером». Хотел что-то сказать, а в итоге — молчит… Да… Он всегда после звонков вам очень грустный, тяжело отходит. Да… Вы поймите тоже: у него учеба, некогда, такой тяжелый год, сколько этот Соколов ему задавал — он просто с утра до ночи сидел под самый конец года… Он еще тут… из дома бегал к мальчику… Это, конечно, наше личное, но мы намучились… Просто такой мальчик — из неблагополучной семьи. Чему он может Стаха хорошему научить?.. Понятное дело, что проблемы были… Он и сам-то проблемный. И худой, ничего не кушает. Я увидела — и говорю: «Надо в больницу». И Стах подсуетился, уговорил, на дневной стационар вроде как его определили. Мы пошли провожать, конечно, говорить с врачами. Потому что там один папа — и непонятно, где он и что. Приходит этот мальчик в последний момент утром, прямо перед тем, как нам идти, и говорит: «Я один». А мы уже собрались даже… Я ему: «Так не делается». Никакой ответственности, никаких обязательств перед другими…

Много она знает. О том, сколько взваливает на себя Тим.

— Мам, можно я поговорю?

Она прерывается и не понимает:

— А я что-то не так сказала, Аристаша, не права?

Стах не лезет в огонь.

— Я просто хочу с бабушкой поговорить…

— Так ты поедешь к ней, уже через два дня будешь в Питере — наговоритесь.

— Ты бы тоже съездила.

— Когда мне? У меня тут хозяйство, муж…

Квартира. Гражданский. Все ненастоящее, как — отговорки.

— Съездила бы дня на три…

— Аристаша, что же ты такое говоришь? Что там успеешь за три дня?

Мать отвлекается на трубку, слушает, кивает, тянет со словами:

— Бабушка что-то хочет сказать тебе.

Стах забирает телефон и повторяет:

— Ба…

— Сташа, милый, мы по тебе очень соскучились, ждем тебя в гости. Мы с тобой почти не говорили, для тебя будет сюрприз… Я пока… в целом не говорила, чтобы не случилось… недоразумений… Мы на месте обсудим, хорошо? Нам кажется, тебе понравится.

— Да, у меня так же… — он вздыхает. Соображает, как начать, но слова даются сложно — когда под дулом пистолета, и он начинает с того, кто держит на мушке: — Мама сидит рядом. Она, наверное, тоже скучает по вам… Слушает. Не хочет ставить чайник без меня… Пока не закончу.

Бабушка затихает на секунду. А потом спрашивает о чем-то, что ей кажется безопасной темой для разговора:

— А у тебя, значит, наконец-то появился друг?

Стах переворачивается на живот и ковыряет самолет на постельном белье.

— Он хороший. Просто независимый. Маме не понравился.

— «Независимый…» — не соглашается мать. — Где независимость, а где — хамство…

— Да, твоей маме сложно очень понравиться, она так тебя опекает…

— В общем, это важно… И еще я к вам не один. Тоже с сюрпризом… и новостями…

Мать не понимает:

— С какими?

Стах прикладывает палец к губам, мол, давай сохраним секрет, я потом расскажу. Он обещает сам себе, что подумает об этом позже, потому что допрос мать после разговора все равно устроит, как ни крутись…

Стах пытается уместить все важное побыстрее, чтобы не проскользнуло ничего лишнего:

— И я очень надеюсь, что вам с дедушкой… придется по душе. В итоге. А год действительно был тяжелый… Я расскажу. Когда приеду. Объясню. Ты дедушке передай, ладно? Все, что я сказал. Ты хорошо запомнила? Он, наверное, догадается, что за сюрприз. Он пусть не обижается, что мы не говорили. Мы потом поговорим. Когда приеду… А я с мамой пойду пить чай… Она сделала пирожные…

Бабушка вздыхает — и не спрашивает, когда Стах наконец-то признается матери, что сладкого не любит.

— Я передам, Сташа…

Стах кивает. Бабушка не подведет.

— Дедушка тебе передает привет…

— Да. Я ему тоже. Скажи еще, что все взаимосвязано. Он поймет. Будет смеяться. Когда увидимся. До встречи…

— До встречи, да… Сташа? — голос у бабушки встревоженный — из-за его сомнительных схем. — Седьмой вагон?

— Да.

Стах отключается и поднимает взгляд на мать. Он проверяет, поняла она или нет. Сумбурный вышел разговор…

— Ты им какой-то сюрприз приготовил? Ты не говорил…

— Так я теперь без самолетов. У меня… — Стах вздыхает, напоминая себе акробата без страховки под куполом цирка. — Это что-то вроде нового увлечения…

Отлично Стах Тима замаскировал, правда же?

— Дедушка поймет, о чем я. Когда приеду.

— Я все-таки не понимаю, Сташа… Ты чем-то начал заниматься?

Стах смотрит на свой стол в поисках подсказок, а там стоят дома — и маленькие птицы. И он вдруг размыкает губы, ловит озарение:

— Слушай, ма, архитектор — престижно?

— Что?..

— Архитектор. Если дома проектировать… Я в последнее время…

— Ты на архитектора хочешь?.. Давно?..

Секунды три. Не больше.

Мать оборачивается на его хлипкие дома и сомневается. И трет шею рукой.

— Это когда началось?.. На каникулах? Ты заболел еще… Все делал эти страшные здания… старые… Как твои самолеты: тоже все в трещинах были…

— Так они разбитые были… Я собирал. Восстанавливал.

— Я знаю, просто… А ты вот хочешь реставрировать или что? Реставраторы, наверное, немного получают…

— Нет, я проектировать хочу. Физика. Сопромат…

— Это Соколов тебя надоумил?..

Адреналин Стаха надоумил. Тимовы птицы и скворечники. Сотня склеенных домов — в тоске по нему.

И еще — дедушкин кабинет, увешанный часами с кукушками. Может, Стах с дедушкой Тиму сделают какой-нибудь «скворечник» с ненастоящей птицей. Стах улыбается этой мысли.

— Сташа… ну я даже не знаю… Ты бы с отцом поговорил…

Стах чуть не роняет улыбки. Но вовремя удерживает щит.

— Ну что, чаю?

Стах кивает, слезает с кровати и плетется в кухню, как на приговор.

К отцу.

У которого мать спрашивает:

— Лева, а ты знаешь, что Стах собрался на архитектора?

Ну чего ждать-то, правильно? Сразу сиганем с обрыва.

Стах торопится сказать, что:

— Я рассматриваю возможности.

— Ты хотел, чтобы военная кафедра и связано с вооруженными силами.

Отец хотел. Военную кафедру. Стах — проектировать. Мозг Стаха выдал расплывчатую «технику». Получились вооруженные силы. ЧП — чудеса перетолковки.

Отец буравит Стаха взглядом.

— Кто такие эти архитекторы? Будешь дворцы чиновникам отстраивать на деньги налогоплательщиков?

Боже упаси.

Все куда страшнее.

Просто живет неподалеку Тим. Любит птиц — и чтобы у птиц были домики. Все бы хорошо, но Стах — он ведь предатель и преступник — он любит Тима… Отстраивать дворцы Тиму хуже, чем чиновникам.

Пока отец не знает, Стах упрямо повторяет:

— Я рассматриваю возможности.

— Либо военная кафедра, либо армия. Возможности он рассматривает.

Стах проглатывает. Сначала это, потом — кусок противного пирожного. И улыбается матери. Потому что это — гребаный последний вечер. Он себе обещает.

V

Маришка приносит чашки для вина и нарезанный вафельный торт. Разливает. Тим сидит на кровати, обхватив руками колени. Она тянет ему чашку. Он не хочет.

— Ну-ка, ну-ка. Ты завтра уезжаешь, мы, может, больше не увидимся, уедешь — и забудешь…

Тим отрицательно мотает головой, ни с чем не соглашаясь, и упирается лбом в колени.

Она вздыхает, пьет сама. Садится к нему ближе, укладывает подбородок на его плечо и говорит тихонько:

— Тимми, давай начистоту. Скататься в Питер каждый день не предлагают. А тут зовет любимый человек. Ну дурак, ну шут, ну мальчик перепуганный. А ты не знал?

Тим ничего не отвечает. Маришка вздыхает.

— Котик, ну серьезно… Мы надеемся, что люди поменяются и сами все поймут… А они дураки. Мир полон дураков. В самых непоправимых мы влюбляемся. Ты ничего с этим не сделаешь. Придется быть умнее самому.

Он закрывает глаза — и погружается в себя.

Она его теряет. Она пытается его вызвать обратно чем-то насущным, бытовым, чем-то, что ему мешало и что надо было уладить:

— Вы не решили, что с билетами?

Тим отклоняется назад, прижимается к стене. Он отрицательно качает головой. Проводит рукой по лицу, закрываясь — от единственной, кто может его видеть. Говорит — без эмоции:

— Зато он решил. Что мы уедем насовсем и где-то как-то будем жить. Что он поступит в питерский лицей и останется. Что на вокзал поедем врозь. А потом сказал, что его проводит мама — и она не в курсе, что он там затеял… Она, Мари, погонит меня с палкой — до того, как проверят эти клятые билеты…

Маришка застывает. Это слишком много. Слишком много — и она не успевает отреагировать на что-то одно, как нужно — на другое. Только начинает о чем-то — и снова смыкает губы. Она пытается исправить, как умеет. Берет Тима за руку, пытается всучить ему чашку, чтобы выпил.

— Давай, котик, тебе надо.

Тим сопротивляется. Морщится, капризничает:

— Не хочу…

Она ждет, что Тим еще что-нибудь скажет. А потом осознает…

— Не поедешь?..

Тим неживой. Гипсовый слепок с человека. Маришка проводит пальцами по его щеке, как если бы вытирала слезы, но его лицо сухое. Сухое и холодное, обескровленное и на ощупь — как обтесанный фарфор. Только глаза живые — с потопленной в их синеве истерикой, покрасневшие. Он крутит ремешок — с усилием, до побелевших пальцев.

— Есть какой-то смысл? — спрашивает он — и, кажется, не о поездке, обо всем.

— Может, вы потом, ну, после учебы… может, не сразу… Если не узнаешь, как с ним, ты жалеть не будешь? Ну, конечно, как вернешься, поболит, но и сейчас болит… так что какая разница? Раньше или позже?

Тим не выглядит так, словно разделяет ее мнение. Это она бы все бросила. Если бы влюбилась. Если бы так сильно. Он не может.

— Думаешь, он будет бегать?

— Думаю, мы лето проведем в аду: мои кошмары против его панических атак. Чьи монстры победят?..

— Ты же говорил, когда вы вместе спали в Новый год, ничего не снилось…

— Это было один раз…

Любовь Тима не греет и не лечит. Он ее добился, добился через истерики и слезы, добился, зная, что в итоге ждет. Может, со слепой надеждой. Теперь он от надежды отрекается.

Он не вставал с постели последнюю неделю и травился ожиданием. Наверное, вспомнил — каково, когда нет Стаха. Может, он не хочет знать — каково, когда он есть. Весь полностью. Двадцать четыре часа в сутки.

Маришка сидит, глядя на Тима снизу вверх. Ждет, когда он ей расскажет обо всем, что нарывает, но он держит при себе. И, кажется, что он — за дамбу. А там, внутри него, какой-нибудь чертов шторм.

Она наклоняет чашку, уставляется на его отражение — выцветшее. Сожалеет:

— Иногда мне хочется залезть к тебе в голову, чтобы подсмотреть, что там творится. А иногда я думаю, что выдержать такое мне не по зубам…

VI

Серега встает в проходе и прижимается плечом к косяку. Стаху сначала кажется: вернулся в кухню отец. Он поднимает напряженный взгляд. И почти сразу расслабляется… Всего лишь брат.

— Ну че, зараза рыжая, сваливаешь отдыхать из этого дурдома?

— Сережа… — просит мать — о выражениях.

Стах усмехается:

— Завидуешь?

— Сташка, я прям чувствую: прощальный фонарь хочешь? Я устрою. Будешь освещать себе дорогу…

Стах подавляет хохот.

— Обойдусь.

Серега прячет усмешку, отлипает от косяка и выходит. Судя по всему, он на всю ночь… Походу, простился. Это нонсенс. Стах замирает. С чувством, что, может, с ним прощается даже не брат. Но мир вокруг.

VII

Алексей возвращается ближе к семи, стучится в комнату, заглядывает. Маришка подскакивает с кровати, подхватив с собой вино. И без задней мысли шепчет отцу друга:

— Алеша, добрый вечер! Не хотите за компанию? Тимми напереживался — спит. Мне больше не с кем о нем думать.

Он хохочет. С нее. Пожимает плечами.

Она резво убегает в кухню, прихватив с собой вино и чашки.

Алексей провожает ее взглядом. А потом смотрит на сына и теряет улыбку. Наблюдает несколько секунд заплаканное бледное лицо и закрывает за собой.

VIII

Стах почти привык засыпать со светом. Он снова не гасит настольной лампы в комнате. Он представляет, как ложится Тим, глядя на нагретый светом Ил. Он думает о том, как они станут засыпать — в одной квартире. Можно будет Тима держать за руку — до того, как он отключится. Только пугает мысль, что этого — недостаточно.

IX

Тим выбредает из комнаты, плетется на звук голосов, потирая глаз кулаком. На кухне — дымят двое. Один у подоконника, вторая — за столом.

— Тимми, ты проснулся? — улыбается Маришка. — Иди к нам.

Тим идет только к папе. Тот сразу тушит сигарету, чтобы закрыть форточку. Маришка тушит следом и усмиряет улыбку, наблюдая.

— Тиша, не ходил бы ты босиком, еще простудишься…

— Я пропустил, как ты вернулся…

— Ничего.

Тим обнимает папу, тычется в него носом. Тот прижимается сначала подбородком, а потом щекой — к темным волосам. Держит Тима рядом, сколько ему нужно. Тиму нужно долго: он не отлипает.

— Соскучился?

— Угу.

— Завтра поедем вместе на вокзал?

Тим затихает и не соглашается.

— Или не поедем? Твоя «Мари» сказала: ты не хочешь…

Тим не соглашается.

— Чего случилось-то, расскажешь?

Тим не рассказывает, отстраняется и замирает рядом. Крутит часы. На пол по белой коже сыпется засохшее красное…

— Тиша, ты чего опять наделал? — Алексей перехватывает его руку, задирает ремешок. — Марин, бинты мне принеси. И перекись.

— Чего-чего? — Маришка подрывается. — А что такое?

— В большой комнате. Увидишь: там сервант, в левом ящике…

Она выходит. Алексей вздыхает. Садится на стул. Тянет Тима ближе, расстегивает ремешок, кладет на стол часы, осматривает запястье — до крови стертое, лилово-синее.

— Что же ты делаешь с собой, ребенок?..

Надламывается линия угольных, почти прямых бровей. Тим сминает губы — и молчит.

Маришка приносит все, что нужно. Говорит:

— Я еще вату прихватила.

— Молодец. Спасибо.

Она смотрит, чего натворил Тим, и расстраивается.

— Тимми, это ты сам так сильно? Больно же…

Но, кажется, ему не больно. Потому что он не издает ни звука, когда папа отмывает запекшуюся кровь и перематывает ему руку. Только следит за его лицом, только убирает назад его седые, почти белые волосы и губами говорит «Прости меня». Неслышно.

Алексей наводит порядок на столе, игнорирует часы, словно их не существует в пространстве. Тим забирает их с собой и уносит в ванную.

Там он смывает кровь с потрепанного кожаного ремешка, пропитанного этой кровью. Там он всхлипывает, роняет часы в раковину и забивается в угол ванной, пытаясь заглушить запах железа — и прижимая к носу бинт, пропахший перекисью и лекарствами.

Маришка заходит, опускается к нему, сидит с ним около минуты и пытается утешить. Потом сама отмывает часы и возвращает их обратно, обматывая двойной ремешок вокруг бинта. Застегивает, поворачивает циферблатом вверх.

— Ой, Тимми, они встали… Это из-за воды?..

— Нет… Нет, они… — он перестает плакать, словно отключает чувство. — Они не ходят…

— Не ходят?..

Он не понимает — непрямой вопрос, застрявший в воздухе. Затягивает стеклом — его влажные синие глаза. Он вспоминает — что-то больное, неприятное, изумрудно-зеленое.

— Надо… Надо выбросить форму.

— Что?..

Тим пытается подняться. Только он, наверное, совсем без сил: его заносит. Маришка его ловит.

Он выпутывается из ее рук, встает и выходит.

Она спрашивает ему в затылок:

— Котик, а ты когда ел в последний раз?

Он замирает. Вполоборота. Сбитый с мысли. Смотрит на нее, словно не помнит, кто она такая. А потом возобновляет шаг.

X

Маришка идет рядом по холодной улице. За окном — сумерки, час ночи первого числа. Она кутается в кожаную курточку, а та совсем не согревает, и холод пробирает до костей.

Звонко цокают ее каблуки. Звук отлетает от стен многоэтажек — выжженных снаружи темнотой и наполненных внутренним светом.

Тим подходит к мусорному баку. Медлит. А потом отпускает пакет. Смотрит, как шмякнулся, и обнимает себя руками.

Он так долго стоит, что Маришка уводит его сама, а заодно — прижимается, чтобы не было зябко.

Тим, наверное, чувствует, что она дрожит. Он ищет ключи в кармане, достает их — с рыжим пушистым брелоком, снимает куртку, молча ей протягивает. Она спрашивает:

— Ты с ума сошел?

— Мне до дома ближе…

Ему и правда — метров десять.

Она застывает. Берет. Накидывает куртку на себя:

— Спасибо.

Она целует Тима в щеку. Стирает помаду большим пальцем. Смотрит на него грустно.

Тим спрашивает:

— Точно не останешься?..

— Я рано утром прибегу к тебе.

— Зачем?..

— Провожу на вокзал.

Тим опускает взгляд и принимается мучить запястье. Маришка перехватывает его руки. Держит несколько секунд. Снова целует в щеку.

— Не переживай, все будет хорошо.

Тим ей не очень верит. Прощается с ней — одними губами, без слов. Оборачивается с таким видом, словно что-то потерял. Смотрит на мусорные баки, пока не пронимает ветер — до того, что зуб на зуб уже не попадает… Он включает фонарик-брелок и прячется за дряхлой дверью в уставшей пятиэтажке.