I

Стах с Тимом все-таки выходят гулять по Невскому, совершив какой-то возмутительно нерациональный крюк. Нацелованный Тим — почти как пьяный, только нацелованный. Его немного заносит и много улыбает. И еще он разговорчивый. Жмется плечом и спрашивает, заставляя Стаха вслушиваться в звуки, паузы и тишину, когда вокруг — шум:

— И как там… поживают твои средневековые оковы при католической церкви?.. После святотатства…

Стах усмехается. Смущается. Запрокидывает голову. Толкается.

— Учитывая, что это был православный собор?..

Тим слабо хмурится, смотрит смешливо, смотрит, как если бы просил: «Ну брось».

— Вообще-то, — говорит Стах, — я просто вспомнил, что мы не очень-то ходили перед изображением адовых мук за ручку, так что…

— А… Не хватило острых ощущений?..

Острые ощущения все еще живут внутри Стаха.

— Знаешь, Тиша, — он усмехается, — ничто меня не приближает к богу так сильно, как твои языческие выходки.

— Мои? языческие выходки?

— Да, а что? Начал не ты?

Тим возмущен и протестует полушепотом:

— Никогда. Арис, ни разу. С того дня, как мы познакомились.

— Ах ты хочешь про день, когда мы познакомились. Ну хорошо. Я выглянул на кладбище, а ты устроил госпиталь. И я решил, что ты святой, так вылез из окна, что чуть не полетел за самолетами. Ты хочешь сказать: это я виноват?

Тим ничего не хочет говорить. Тим хочет прижиматься плечом.

— Потом я выбегаю, — продолжает Стах, — и мы стоим. Посреди улицы…

— Ничего стоим…

— Думаешь?

— Думаю… — шепчет Тим. — «Это же тот хитрый, с доски почета…»

— Серьезно? — Стах даже разочарован.

— Да… А ты что про меня подумал? Ты просто… ну… так смотрел…

Стах не знает. Пытается понять сейчас, вспомнить, как смотрел, когда не знал. Что он подумал? Еще до того, как спустился с колотящимся сердцем. Еще до того, как Тим оборвал ему пульс, просто подняв глаза.

Думал ли он что-нибудь? Ему казалось, что он потерялся.

Может, он просто… ну, как говорят, с первого взгляда?..

— Ну… — Стах почему-то вдруг становится серьезным. — Ты был…

«Хорошенький»? Кранты.

Стах находит Тимово любимое «ничего». Заканчивает предложение.

Тим смотрит на Стаха, улыбается осторожно, словно не уверен, стоит ли вообще, и не понимает:

— Заплаканный, неспавший, с синяками под глазами?..

— Заплаканный?..

— Кажется… Может, тогда уже нет…

— Почему?

Тим тушуется. Хранит страшный секрет.

— То-то я думаю, — Стах возвращает себе бодрый нагловатый тон, — почему мне захотелось пореветь, когда ты меня схватил за рукав. А это было горе в квадрате. Ну или ты колдун. Язычник.

Тим опять это делает. Придерживает за рукав, обжигая Стаха шепотом:

— Не обратишься в мою веру?

Стах тут же загорается. От чего-то настолько же едкого и голодного до огня, как керосин и стыд.

Но он усмехается. И делает вид, что ему такое — раз плюнуть, даже если тон становится тише и хрипче:

— Еретик. Рыжий. Это не канон?

Тим сначала основательно затихает, а потом по секрету признается:

— Я придумал ужасную шутку…

— Хочешь сжечь меня на костре?

— Нет, просто… твоя мама очень красивая, да?

— Ты хочешь сжечь мою мать?!

— Боже, нет…

Стах запрокидывает голову и открывает рот то ли пораженно, то ли пытаясь захватить побольше воздуха. Потом серьезнеет:

— Изящно.

— Не обижайся, — умоляет Тим.

— Я смирился, что вы друг другу не нравитесь. Но у тебя были все шансы, знай.

Тим сразу серьезнеет и уходит в себя.

— Арис… А что… что ты будешь делать, если я не понравлюсь твоим бабушке с дедушкой?

— Тиша, — усмехается Стах, — ты уже понравился. Сколько раз ты еще хочешь?

— Нет, я… — Тим запинается, как будто заготовил другой ответ.

Они доходят до Зеленого моста, который меньше всего похож на мост — такой он широкий, и Стаху кажется, что внутри он немного поостыл. После «ужасной шутки». Но ветер не остужает щек.

— На вокзале ты меня спросил: «Что во мне такого?» И у тебя был тон дурацкий… Это, скорее, прозвучало как «Что во мне плохого?». Вот плохое ты очень любишь искать. А у меня не было мысли, что ты не понравишься. Тебе просто нужно было расслабиться и стать самим собой.

Тим тихий — для несмолкающего Питера. И он идет близко, почти прячется за Стаха — от холода. Идет и несет свое безмолвие, совсем не подходящее большому городу.

— Арис?..

— М-м?

— А ты когда расслабишься?

Стах усмехается.

— В гробу отдохну?

— Дурак…

— Кстати, — вспоминает Стах некстати — к «дураку», — пункт «поцеловаться в общественном месте и не быть избитым» выполнен.

Тим тянет уголок губ:

— Спасибо…

— Не «слишком много»?

— Иногда… мне нравится, как ты меня переполняешь.

Тим сказал это так… Вот вроде ничего пошлого?.. Хотя Стах не уверен. Ну, в общем, он решает:

— Уточнять не буду.

II

Белые ночи только заступают на смену и до начала их настоящего правления еще минимум неделя. На улицах глубокие синие сумерки, и горизонт чуть теплится, хотя почти совсем остывший — и уходит в какой-то таинственный разбавленный зеленоватый. И движется, движется город, полный огней, голосов и выхлопов. Город шумит, захлебывается в своем рыжем свету, горят здания, горят фары.

Периодически сверкают живые блестящие глаза в толпе и улыбки. Все больше, чем ближе к мосту. Хотя ночь с понедельника на вторник, погода располагает, и люди обступили его обе стороны. Кто-то взобрался, как на галерку, на высокое, метра полтора, крыльцо Эрмитажа. Эрмитаж как раз прямо напротив, через дорогу, перпендикулярную мосту.

На Неве качаются туристические низенькие судна. Откуда-то из них играет музыка — и вроде классической, женский вокал. По воде голос несется далеко и заливисто.

Движение уже перекрывают. Стах смотрит на часы.

— Арис…

Тим теряет настроение, цепляет за руку и тянет назад.

— Там толпа…

— Это разве толпа? — усмехается Стах. — Ты здесь толпы не видел. Повезло, что понедельник. Ничего, нам на другую сторону. Там больше кислорода — и домой попадем не утром.

— Арис, подожди…

— Чего?..

— Я не могу…

Приходится Тима ловить за плечи и ускорять почти насильно, потому что Тим капризничает и тормозит движение. Гнет брови, гнет пальцы, упирается. Повторяет беспомощно:

— Там толпа…

— Ты толпы боишься?

— Толпы. Темноты. Собак…

Стах пробует шутить:

— А собак-то за что?

Тим не делится, только встревоженно всматривается в людей и чуть не вздрагивает на слишком громкие голоса. Стах снова смотрит на часы.

Еще нога разболелась после всех этих хождений и прыжков через забор… Стах слабо морщится.

— На мосту не так много… Мы быстро. Нырнем — и сразу на свободе. Ладно?

— Будет, как на вокзале… — говорит Тим о панической атаке.

— Нам хватит десяти секунд.

— Арис…

Стаху некогда возиться с Тимом: на другую сторону еще ведь перебраться надо. Так что он хватает Тимово запястье и ускоряет шаг. Тот, конечно, упирается и хнычет:

— Ну что ты такой упрямый? Арис, ну пожалуйста… Пойдем через другой.

— Ты ныряешь, Тиша. Задержи дыхание.

— Что?

— Считай до десяти.

Они пробираются через скопление людей, вставших на пути, минуют. Тим держится за Стаха и, выбравшись на свободу, выдыхает. Стах наблюдает за ним и усмехается:

— Пронесло?

Тим слабо кивает.

— Двадцать три…

Стах смеется:

— Тараторил?

Потратили секунд семь, а Тим уже насчитал… Ну, хоть в мыслях он умеет быстро.

— Можешь отпускать.

Тим неохотно отпускает. Бубнит:

— Мне и так было хорошо…

Стах прыскает.

— Не сомневаюсь.

Ветер с Невы шумит в ушах и путает волосы. Операция почти успешно выполняется, как вдруг… сбоит дурацкая нога. Она, конечно, нашла время. Колено подламывается, и Стах оступается. Тим удерживает.

— Ты чего?..

— Да ерунда.

Стах пытается наладить шаг. Ощущение такие, будто кость неправильно встала в «пазы». И никак не вернется на место. Тим замедляется и наблюдает.

— Это которая сломана…

— Была.

— Переходил?..

— Вроде того. Сейчас отпустит, — Стах обещает больше себе, чем Тиму. — Давай, вперед.

— Сильно болит?

— Только не будь как моя мать. Переживу.

Тим хмурится и затихает. Стаха бесит, что он теперь не сводит взгляда с ноги. Это все-таки нога Стаха. И она не нуждается в Тимовом пристальном внимании.

— Да Тиша.

— Да Арис…

— Что ты распереживался?

— Может, мы поедем?

— Может, ты не будешь драматизировать?

Тим отворачивается. Наконец-то. Стах чуть расслабляется и разрешает себе немножко похромать и привести ногу в порядок. Она теперь на сутки. Ему не хочется ее жалеть. Как будто он может этим запретить ей ныть. Но она поноет. До утра. Будет стучаться болью, нарывать. Поездка не смягчит…

III

Стах похлопывает по монолитному бетонному блоку парапета, призывая кота присесть. Тим опасливо заглядывает за предложенное место и не хочет. Но выбора у него нет, потому что Стах его подсаживает. Тим сразу хватается за него, канючит:

— Ну что ты делаешь?!.. Я упаду.

— Да я держу тебя, трусишка котик серенький.

— Дурак.

— Что ты такой пугливый?

— Что ты меня все время так хватаешь? Еще с больной ногой…

— Что ты обзываешься на нее?

— Так если болит…

— А ты, конечно, в курсе, — паясничает Стах.

— Ну Арис…

— Все, посиди. Размяукался.

Стах облокачивается на парапет и ставит ногу на носок, чтобы отдохнула. Тим затихает, обернувшись на мост. Ничего не происходит, они ждут.

Стах смотрит на часы. Уже смертельно поздно, и он засыпает на ходу. Прижимается виском к руке Тима, замирает. Тим сразу оживает и касается. Стах снимает с себя его руку и не разрешает.

Тим послушно отстает. Посидев немного, бубнит:

— Ты меня не держишь.

Стах прыскает. Поднимает на Тима взгляд, щурится обличительно. Тим тоже чуть щурится, блестит обсидианом глаз.

Ну и в кого он?..

— В кого ты такой вредный?

— В тебя.

Стах усмехается, но замечает краем глаза: ожил мост. Все-таки удерживает Тима, говорит:

— Смотри.

Мост расправляет крылья. Большие, горящие по бокам, среди горящих зданий и горящих машин, над темной синей колыхающейся водой, под темным синим неподвижным небом.

Стах говорит:

— Двести пятьдесят метров сплошного инженерного величия. Там одно крыло семьсот тонн. А противовес в два раза больше. Средний грузовик весит тонн пять. Ну, для сравнения.

— Математика… — досадует Тим.

— Гуманитарная душа, — усмехается Стах.

— А теперь на ту сторону никак?..

— Все, Тиша, мы отрезаны от мира. Мы на острове.

Тим размыкает губы.

— Серьезно?..

Стах усмехается. Тима, видимо, задевает, что с ним опять шутят шутки, и он качает Стаха в сторону. Тот ловит ледяную руку и смеется. Тим переводит взгляд с моста на Стаха и смотрит как-то пристально, задумчиво. Проводит по его волосам рукой. У Стаха пульс слетает, предостерегая.

Тим говорит:

— Вроде ничего для технаря?..

— В плане?

Тим сцепляет перед собой руки, пожимает плечами, прячет нос в воротник. Зябко ежится, тушуется.

— Ну… в смысле…

Потом Тим поднимает на Стаха осторожный взгляд.

— Ты романтик, Арис, знаешь?

Какой кошмар. Стах защищается усмешкой.

— Ты ничего не понимаешь, Тиша. Технари вообще главные романтики. Они придумали, как ходить по воде и по небу. Как построить здание, чтобы касалось облаков, и как спуститься на сотни лье под воду. Пробурили землю, пробили лед на полюсах, победили холод. Запустили спутники на орбиту. Полетели на луну… Технари — это отдельный вид мечтателей. Мы вроде как прокладываем путь к звездам.

Тим замирает. Каким-то притихшим. Стах смеется над его реакцией, чтобы не попасть под ее гипноз. А Тим сразу задевает, скользит пальцами по ткани.

— Ты единственный человек, который мог бы заставить меня полюбить физику.

— Ты так и не полюбил, — отбивается Стах.

— Ну… ты вроде… был интересней?

— Вроде?

Тим смущается. И исправляется:

— Точно…

Стах опускает голову, чтобы не видеть Тима — какой он там сидит, хитрый-улыбчивый, и затихает.

Тим оборачивается на мост в последний раз. Затем он спрыгивает вниз, уводит Стаха за собой, прячет в карманах руки, нос — в воротник. Они медленно идут в сторону дома.

— Как твоя нога?

— Жить будет.

— Может, помедленнее?

Стах усмехается. И разрешает Тиму:

— Если хочешь.

IV

К двум ночи они доходят до дома. Тим сдается на первом же пролете, обнимает перила и отказывается одолевать ступени дальше.

Стах усмехается:

— Тиша, финишная прямая…

Тима не ободряет, наоборот:

— О боже…

— Давай, пошли.

— Я за все свои семнадцать столько не ходил…

Тим утомленно плетется следом. Стах открывает дверь, и Тим, переступив порог, прилипает к первой же стене и сползает вниз. Стах закрывает. Тянется к выключателю — и… не трогает света.

Он спускается в полумрак. Садится рядом и выдыхает. Поворачивает к Тиму голову, слабо улыбается. Спрашивает шепотом, смирившись:

— Я перестарался?

Тим тянет уголок губ.

— Святотатство было ничего…

Стах прыскает. Ну кто бы сомневался.

Тим поворачивается к нему, ловит рукой. Спрашивает:

— Как ты?

— Клюю носом.

— А нога?

— Что ты к ней привязался?

— Ну Арис…

Стах усмехается.

Тим пробует обнять и шепчет:

— Я люблю тебя.

Стах ранится об эти слова, не привыкая к ним, и опускает голову. От Тима пахнет улицей и севером, горче, терпче, чем обычно. Стах вдыхает, медленно погружаясь в тягучую лихорадку. Целует Тима в скулу — и ниже, спускаясь к губам. Тим обвивает руками. И в этой близости, когда наконец-то одни, когда — так, на Стаха нападает странный приступ… как злости, только… Он сжимает Тима крепче. И тот роняет всхлип ему в губы.

Стах отстраняется перепуганный — и хочет посмотреть ему в глаза, но Тим не открывает их. Тим тянется к нему. Целует. И Стах не знает, как контролировать эту бурю — растущую. Распирающую. До ломоты в костях. Тим проникает под кожу, забираясь пальцами в спутанные волосы, вызывает мурашки и саднящую боль. И Стаха ослепляет, и он забирает Тима — себе, хочет больше, и отвечает ему на поцелуй так, как если бы Тим стал единственным источником кислорода в давящей глубине. Тим сдается нападению — и без борьбы. Он отзывается на каждое касание — с готовностью, почти жертвенной. То и дело посреди лихорадочных поцелуев, влажных и хаотичных, переламывается его дыхание — на каком-то надсадном вдохе-шепоте.

Стаху хочется закусать Тима. За то, что он такой. Сейчас. Когда он тает так ощутимо, так непростительно — после всего холода, которым он Стаха морозит обычно.

Пульсация и шум в голове перекрывают Тимовы полустоны-полупросьбы, какие-то отчаянные, когда… ничего?.. Когда — все. Стах вспоминает, что их просили быть потише, а он даже не может понять, насколько это шумно. И его цапает осознание, как разряд электричества, а Тим перекидывает через него ногу и нависает сверху, обнимая, прижимаясь губами, телом. Слишком близко…

Слишком много — и Стах точно знает, о чем сказал Тим, когда говорил о себе, что он моделька корабля, которую сносит волной. Его сносит. Стах захлебывается в собственных ощущениях, не отделяя рук от ног, сердце от кожи, словно все смешалось в один сплошной гул, в одно сплошное трясение земли, воды и обломков. И он не отталкивает Тима — он выставляет перед ним руки, словно собрался схватиться за голову — и передумал.

Тим отстраняется. Стихает. Отдает пространство. Слезает и садится рядом. Ловит эти руки — напряженные, соединенные в запястьях, целует.

К Стаху возвращается вскрывающий перепонки звон тишины и Тимов шепот:

— Все хорошо…

Стах хотел бы его прогнать, а вместо этого прижимается и сворачивается под боком беспомощно.

V

В квартире тихо и темно. Только за окнами светлеет, и через зал пробивается тусклый сизый. Стах полусидит-полулежит рядом с Тимом, как если бы его прибило к берегу, и не шевелится. Беспокойные Тимовы руки, оказывается, умеют успокаивать, не умея замереть на месте. И гладят то лишь пальцами, то ладонями. Стах в жизни не ощущал столько ласки, сколько за последние минуты рядом с Тимом.

Они так и сидят одетые и обутые. В коридоре, на полу, у двери. Тим отогревается, а Стаху жарко. Только он не шевелится. Тим обнимает его, склоняет голову. Спрашивает тихонько:

— Арис… можно скажу тебе что-то стыдное?.

Стах не чувствует, что он готов к откровениям… Но и что готов возражать — тоже.

— Только обещай не горячиться, хорошо?..

Стах слабо усмехается. И закрывает глаза. Тим подбирает слова, но не облегчает, когда говорит:

— У меня, кажется, никогда не было таких мыслей… что это как-то плохо. Наоборот. Ты, наверное… Не наверное… вряд ли хочешь это слышать, но… если честно, сексуальная сторона моей жизни — это чуть ли не единственная вещь, которая позволяет мне забываться. В смысле…

Стаху не нравятся картинки в собственной голове. Стаха калечит этот разговор. Он чувствует по нарастающему бунту. Он отстраняется от Тима, хочет вырваться. И Тим не держит. Он только говорит:

— Арис, мне… Боже… Я просто… Мне жаль, что это все с тобой случилось. Я не хочу, чтобы было так. У тебя. Я думал… Ты спросил: «Тебе не противно?» Это — так? Когда я прикасаюсь?..

— Нет. Не… — Стах слабо морщится, зажмуривается, прижимается затылком к двери.

Это плохая тема. Стаху не нравится. Но… он не хочет встать и уйти. Он не может. Его оглушает. Выбивает из колеи. Ему легче смириться с тем, что Тим хотел носить платья, чем с разговорами о его сексуальности.

И он усмехается. Он не может говорить об этом. Он подтягивает колено выше — как напоминание. О том, чего не случилось. Он знает, что с Тимом иначе. У Стаха к Тиму — иначе.

Стах сдается и смотрит на него. И думает: «Да, я тебя тоже». Но близость все усложняет.

Если бы можно было… прижиматься так, чтобы без подтекста и без ненормальных реакций организма, Стах вообще бы не отлипал. Если бы можно было…

Стах ловит себя на мысли, что все еще хочет — целовать эти губы. Обветренные за прогулку, царапучие, влажные. Хочет, даже когда Тим затевает такие разговоры, хочет целый день, как спятивший, хочет вернуться в эту близость, но не так…

Тим тоже опускает взгляд. Встречается со Стахом глазами — почти сразу. И говорит:

— Я ненавижу, когда ты так делаешь.

Стах внутренне вздрагивает и спрашивает, почти утратив голос:

— Что?..

— Ты слишком громко думаешь. А потом отталкиваешь…

Отталкивает. Но не раньше, чем пугается. Он пугается. Когда Тим говорит — так. Стах параноик в этом плане. Одна мысль, что его читают, разверзает под ним ад.

Он отворачивается. Он поднимается с места. Оставляя Тима. Спешно разувается, снимает куртку.

Душ. Холодный душ. Спать что-то резко расхотелось…