I

Стаху пусто. Когда он просыпается ближе к обеду, и Тим сопит под боком, калачиком свернувшись рядом. Сопит и прижимается спиной, оголенной поясницей. Острые крылья лопаток туго обтянуты футболкой, одеяло сбуравлено под ноги. Только синее… Стах кладет на Тима руку, чтобы на ощупь утвердить его присутствие. Трет глаза, ищет, где белое, теряет линзу.

Он в линзах лег… Вот черт.

Стах удерживает ее тонкую пленочку, поднимает с пола белое одеяло, кладет на кровать. Смотрит на Тима как-то беспомощно, потом вздыхает и уносит линзу в ванную. Там промывает в растворе, вставляет обратно, промаргивается. Смотрит на себя — замученного, но спокойного.

Он спрашивает: «Я должен об этом подумать?» — и не знает, о чем конкретно, когда утром случилось так много. Стах чувствует, что ему нужен Тим. Потому что случилось так много.

И он возвращается обратно, поправляет одеяла. Потом смотрит на плавный изгиб Тимова бока. И кажется, что со спины не понять, худенький парнишка или девушка. Стах может провести рукой по белой коже, лечь рядом и обнять.

Ему мешают сны. В общем-то, с этого все началось… Однажды Стаху привиделось…

Легче или нет от этих снов?.. Отпускает или нет?

Стаху мерещится, что сейчас, в эту секунду, ни хрена его не отпускает, наоборот.

Он зовет, он умоляет:

— Тиш…

Тычется носом в угловатое плечо. Прижимается к нему щекой. Смотрит на обескровленное сном лицо и побледневшие разомкнутые губы. Ресницы с бровями такие черные, что, кажется, вычитают себя из пространства.

«Неземной» — такое хорошее слово о Тиме. Стах сдается, проводит рукой по мягким волосам и отстает.

II

Поднять Тима с постели — задача не из легких: Стах попытался призвать его к столу три раза. Два из них Тим угукал, а потом бормотал что-то наподобие «Еще чуть-чуть». В последний он даже честно старался сесть, но все пошло не так.

Уже два часа дня, уже пообедали. Тим не ел со вчерашнего вечера. Стах пристает к нему, наваливается, кусает за плечо, дует ему в ухо, шепчет наигранно грозно:

— Тиша, давай вставай, что ты как маленький?

Маленький Тим трет ухо, в которое ему нашептали, отгоняет Стаха. Отогнав, машет рукой по воздуху, находит, цепляет, чтобы не ушел совсем, и просит:

— Арис, полежи со мной…

— Нет, я уже сто раз проснулся. Тебе тоже надо. В самом деле, Тиша, ты спишь уже одиннадцатый час.

— Ну я без сил…

— А знаешь почему? Ты ничего не ешь. Вставай. Уже обед, уже прошел, а ты валяешься…

Тим страдает, кривится, досадует:

— Еда…

— Еда. Идем, давай.

Стах тянет Тима с кровати. Тот поднимается и морщится, и вроде ловит за руки, а потом падает, канючит:

— Не могу…

— Ну что ты?

— Все болит… Даже те мышцы, о существовании которых я и не подозревал…

— Ты же биолог…

Тим надламывает брови несчастно.

— Представляешь?

Стах прыскает.

— Начнешь двигаться — станет попроще. Останешься лежать — будет болеть еще сильнее.

Тим расстраивается:

— Куда сильнее?..

— Все, встаем, давай.

Стах вытягивает Тима с кровати. Тим вытягивается, но хнычет.

— Ну Арис, ну пожалуйста, ну можно мне завтрак в постель? Что ты такой жестокий?

— Тиша, что ты выдумал?

— Ну Арис…

— Все, пошли.

Тим выключает в себе грустного ребенка и, смирившись с положением, бубнит:

— Садист.

III

Тим спал за столом, Тим спит после стола — вот он сидит опять в кровати, зевает, роняет голову.

Стах все еще пытается его растормошить, вовлечь в действие, чтобы не думать о том, что остается между ними:

— …И вот за пляжем такой пятачок, совсем небольшой, и обычно — ни души. Мы там пикник устроим. Пока ты спал, я уже два раза успел сгонять в магазин.

Тиму, конечно, очень интересно: он укладывается на подушку, закрывает глаза и стихает. Стах замечает и цокает на все свои напрасные усилия.

IV

Тим как-то в сто тысяч раз медленнее завязывает шнурки, усевшись на банкетку в прихожей. Потом смотрит на Стаха снизу — и тянет ему руки: мол, помоги подняться. Стах усмехается.

— Тиша…

— Ну если я умираю…

— Сколько можно умирать?

— Садист.

Стах вытягивает Тима с места. Ждет, когда выйдут бабушка с дедушкой и, пропустив Тима вперед, вдруг ловит его. Он не может — Тима отпустить. Все утро его не было, не было весь день. Тим сам не просил, не сегодня, а Стаху надо.

Стах обнимает его со спины. Кусает за плечо, испытывая какое-то подавленное отчаяние почти на физическом уровне.

Тим замирает. И ни черта не знает. Сколько он значит, сколько всего случается из-за него, как он болит, влезая под кожу. Стах прижимается носом и не двигается несколько секунд.

А затем он отпускает. Но Тим успевает проснуться. Впервые за целый день.

— Арис, ты чего?..

Стах отступает, прячет руки в карманы джинсов. Криво усмехается.

Тим теряется, застывает, уже прикрывает дверь, хочет задержаться, хочет Стаха задержать в этом немом признании. А Стах не позволяет ему, он отнимает дверь и, выставив ее как щит перед собой, кивает ему на выход.

— Иди. Надо идти.

V

Тим забирается в машину, находит полароид, оставленный на заднем сидении со вчера, когда они умчались таскаться по Питеру, берет его в руки и замирает. Они едут какое-то время в тишине. Потом Тим поворачивается к Стаху, изучает его взглядом.

Стах съезжает вниз. Уязвленный, со всеми своими внутренними смерчами. Тим размыкает губы. Склоняется ближе и спрашивает:

— Не скажешь мне?..

Тим нужен был Стаху раньше, намного раньше, до поездки. Если бы он хотя бы попытался делать вид, что поездка важнее, Стах бы сдался — и сознался хотя бы в чем-нибудь. Он не понимает, в чем именно нужно. Но в чем-нибудь.

Тим, в общем-то, не должен слушать или утешать, или что-то такое. Просто у Стаха опять истерика. Тихая, внутри себя. Она его изводит. Стах ничего не может против нее и молчит.

— Что-то случилось утром?.. Или ты из-за вчерашнего?

И случилось утром, и еще из-за вчерашнего. Стаху в целом хреново. Чем дольше длится пауза, тем сильнее он осознает. И ему кажется, что вот теперь, когда Тим спросил, а оно — нахлынуло, он свихнется.

Машина едет. Тим молчит и смотрит. Стах все еще в своем уме. И ничего не происходит.

Он закрывает глаза и не отвечает.

VI

Стах уложил в рюкзак полароид. В рюкзаке он несет хлеб, чтобы кормить птиц в Нижнем парке, бутылку воды и шоколадку для Тима. Тим несет тишину и тревогу. Первое почти вписывается в пейзаж, второе задевает Стаха, когда он расцепляет беспокойные Тимовы руки.

Петергоф смирней и задумчивей самого Питера, дорога до него зеленая, весь он полон зелени. У него тихие улочки, и кажется, что в нем куда больше духа старой Европы. Тим плетется вдоль малоэтажных зданий и отслеживает стаю лупоглазых голубей, выискивающих под собой еду.

А потом пытается поймать Стаха за руку и наладить с ним:

— Здесь ничего?.. Спокойней…

— Чем в Питере? — Стах усмехается, но не язвит.

Пальцы Тима щекочут ладонь, опускаются ниже — на самые подушечки. Стах вырывается. Говорит мирно:

— Не безобразничай.

Тим ловит за рукав и обрывает шаг. Стах сдается и послушно тормозит, понурив голову почти виновато. Он не может долго злиться на что-то конкретное. Это вообще не злость, не обида. Какой-то ураган внутри без имени.

Тим замедляет этот ураган, заставив Стаха замедлиться.

И спрашивает:

— Ну что ты?..

Стах беспомощно пожимает плечами. Наблюдает, как Тим снова принимается терзать руку, прокручивая ремешок вокруг запястья. Цокает — и на себя.

— Тиша, напомни, как приедем, про свое запястье, хорошо? Надо было перебинтовать еще вчера…

— Да нет, оно… вроде… Арис, это не все равно?

— Почему?

Стах поднимает взгляд, зная ответ. Потому что Тимово запястье — это не то, что между ними происходит. Это последствия. Стаху постоянно кажется: все разваливается на части, а он клеит пластыри на трещины, как в тот раз, когда Тим «лечил» Илу крыло. И даже не для личного успокоения. Вообще непонятно зачем.

Он говорит опять, опять что-то неважное, не про них:

— Утром звонила мать…

И, сказав это неважное, возобновляет шаг. Потому что не смог.

Но Тим расстраивается и ведется на его игру:

— Кричала?

— Это тоже…

Тим смотрит на Стаха и ждет, что он скажет, что это — причина. Но причина не в ней. Причина в том, что она пришла срастить Стаху кости, а он от нее отмахнулся, отгородился, чтобы уйти к Тиму, чтобы тот доламывал дальше, чтобы она ему не мешала. Такое не объяснить. О таком не сказать.

— Мне жаль, — говорит Тим.

Стах соглашается:

— Мне тоже… — и сразу как-то затихает, спрятав руки в карманы расстегнутой ветровки.