I
Страдание навещает Тима, как старая подруга, еще в очереди: надо же стоять, а все болит. Он морщится, переступает с ноги на ногу, иногда липнет к Стаху. Хочет найти в нем друга по несчастью:
— Как твоя нога?
Но Стах не сознается.
Миновав солнечно-белый дворец, Тим как-то уменьшается, глядя вниз, на толпы народа и на Большой каскад, спускающийся в позвоночник длинного канала — центр зеленого тела. День ветреный, безоблачный. Сверкают хрустальные брызги — и статуи. Тим с досадой произносит о последних:
— Золото…
Так начинается его знакомство с дворцово-парковым ансамблем Петра.
II
Стах уводит Тима от канала, вглубь парка, в тень деревьев.
Настроение… ровное, после бури. Затишье, определенное Тимом внутрь него. Жить можно, и у него есть план. Он ускоряется, собираясь вовлечь Тима в быстрый шаг, чтобы показать все-все, а потом самое лучшее, что есть.
Обернувшись на бабушку с дедушкой, он бросает им что-то вроде:
— Встретимся на камнях?
Дедушка хмыкает:
— Тебе, Сташа, лишь бы кабаки и камни…
— А ради чего, ты думаешь, я в Питер ехал?
— У вас камней там, что ли, нет?
Стах уносится вперед, и Тим даже поспевает.
— Арис, какие камни?
— Отличные камни. Тебе зайдет: они без золота.
Тим тянет уголок губ, цепляет, задевает Стаха. Проводит по его голове рукой, и Стах сбавляет темп, погружаясь в близость. Уставляется на Тима.
— Но сначала мы пойдем смотреть на птичники…
Тим улыбается Стаху осторожно, вопросительно. И кажется, не может понять: Стах в порядке или нет?
Стах в порядке. По крайней мере, он пытается в этом увериться.
III
Птичьи домики стоят по обе стороны от аллеи, неподалеку от приморского дворца. Крыши у них зеленые, а стены облицованы «камнем» черного и бежевого цветов — и чередуются крупными полосами. Белые французские окна с арочным завершением пропускают свет насквозь со всех сторон.
— Знаешь, эти вольеры уцелели в годы войны. В них не попал снаряд, они не сгорели, никто не разобрал их…
Тим подходит к западному, в центре которого подвешены большие клетки с певчими птицами, высматривает там канареек, дроздов, соловьев… узнавая их по «именам», называет и показывает Стаху.
Стах наблюдает за ним и чувствует, что отпускает поганое утро, паршивые мысли, все тяжелое, гадкое, наболевшее, и остается внутри только колючее-воздушное, саднящее. И Стах бежит от этого в действие.
— Я возьму билеты.
IV
Смотрительница пускает в вольеры по несколько человек, приподнимая нижнюю створку «окна». Чтобы войти, приходится пригнуться.
Тим замирает внутри, смотрит, слушает внимательно. Улыбается Стаху почти плененно.
Притихшего растроганного Тима, увлеченного разглядыванием певчих птиц в высоких клетках, хочется цеплять руками и губами. Стах иногда задевает его плечом, а иногда и чуть толкает. Тим сразу прячет взгляд за дрожащими ресницами, а потом поднимает — и сердце пропускает удар.
V
Стах с Тимом не спеша идут к восточному вольеру с попугаями, пересекая аллею.
— А почему ты не держишь какую-нибудь птицу дома?
Тим теряется и уходит в себя. Потом вспоминает:
— У меня какое-то время жил скворец… Я подобрал его, когда был маленький. Лет в десять, наверное?.. Он был без одного крыла. Как будто оторвали.
— Что?..
— Ну… — Тим тушуется — и ничего не объясняет. — Мы с папой его выходили, он потом прожил еще около года. Я как-то пришел домой, а он лежит на дне клетки… Мне показалось, что он умер от тоски…
— Почему от тоски?
— Его вроде… занимало окно… ну, небо. Может, другие птицы. И последние месяцы он почти ничего не делал, только смотрел. А потом перестал есть и умер…
У Тима все истории кончаются какой-нибудь трагедией? Стах смотрит на него, поникшего, в несчастном недоумении.
— Я тогда еще спросил себя, — продолжает Тим, — кто такой человек — держать птицу в клетке или подрезать ей крылья?.. Я бы отпустил, если бы мог… Так и не понял, какая смерть хуже — там, на воле, или так… А еще — не было ли это ошибкой?.. спасти ее.
Стах всерьез обдумывает, было ли ошибкой. А потом отвечает:
— Нет, не было. Может, другая птица захотела бы остаться. Ты ведь не можешь знать, какая хочет жить, а какая больше нет. Но, — добавляет Стах, — было бы здорово сконструировать ей такой протез, чтобы она могла взлететь… и жить на воле. Даже если без крыла.
Тим перестает грустить — и тянет уголок губ.
— Или еще… было бы здорово… придумать какой-нибудь протез, чтобы заменить часть клюва…
Стах представляет вставные зубы и клацает у Тима над самым ухом. Тим отодвигает дурака рукой и говорит, расстроившись:
— Дурак…
— Не обижайся, — просит Стах. Пытается исправиться: — А разве можно сломать клюв?
Тим ничего не отвечает. К тому же их запускают в вольер к попугаям, которые шумят, кричат и хвастаются пестрым оперением. Тим смотрит на них с нежностью, а Стах слабо морщится на их вопли и думает: как хорошо, что Тиму дома птицы не нужны…
VI
Стах выбирается на свежий воздух и вдыхает с облегчением. Никаких птиц, никакой духоты. Ветер треплет ему волосы, и он тянется, подняв руки за голову, как вдруг Тим цепляет его рукой и переходит на какой-то сакральный шепот:
— Арис, там лебеди…
Стах прыскает.
— Ты что, лебедей не видел?
— Вживую? Никогда…
— Будешь кормить?
У Тима перепуганный взгляд, и Стах силится не заржать. Конечно, будет, куда он денется? Стах решает за него на всякий случай. Уводит Тима к пруду. Там они садятся на камни рядом с другими такими же любителями поприставать к птицам. Стах достает булку, отрывает Тиму кусочек.
Но лебеди, кажется, сытые — и к Тиму не идут. Только плавают совсем близко вместе с утками. Утки кормятся почти бесстрашно.
Тим изловчается задеть длинную шею пальцами — и лебедь отшатывается, испуганно расправив крылья. Тим остается в священном тихом восторге.
А Стах Тима по каким-то музеям водил… Дурак как есть, ну что с него взять… Надо было сразу в Петергоф и к птицам. Тим аж светится. А раз аж светится…
Стах поднимается с места.
Тим сразу реагирует, хватается за него.
— Арис, ты куда?
— Посиди, отличный кадр.
— А…
Тим сразу напрягается и выпрямляется. Стах говорит ему:
— Как раньше посиди. Расслабься.
Стах следит, чтобы на фотографию не влезли чужие люди, но чтобы попали птицы. Желательно белые. Тим затихает на берегу, протянув руку с хлебом, и надеется на лучшее. Лебедь, задетый им, косит на него подозрительный глаз.
Запечатлев картинку, Стах садится обратно к Тиму — и к птицам. Тим прижимается близко-близко и смотрит, коснувшись виском виска, как проявляется снимок.
И никто, буквально никто не может их уличить в преступлении. У Стаха очень колотит под ребрами, и они с Тимом хранят секрет, спрятав его между собой у всех на виду.
VII
В Нижнем полно красивых фонтанов со статуями и каскадами, но Стах выбрал в фавориты «Солнце» и «Сноп». «Солнце» Тима развеселило: может, это самый детский фонтан, помимо шутих. Стах оскорбился и расстроил Тима, выдав ему задание — полюбить какой-нибудь тоже.
Тим теперь обращает внимание на фонтаны. Стаху нравится, он ставит галочки в уме, как надо Тима правильно выгуливать, чтобы все получали удовольствие.
— Я так и не понял насчет клювов. Вот летит себе птица нормально — и вдруг врезается в скалу? Сломала?
Стах сразу представляет смешной кадр из мультика.
— Ну… — Тим вздыхает, словно это очень сложно — Стаху объяснять. — Есть, например, такая птица… водорез. Очень красивая. Спинка у нее черная, живот — белый, а клюв — ярко-оранжевый и длинный. Она опускается почти до самой воды, раскрывает свой оранжевый клюв — и разрезает воду. Когда ей попадается рыба, клюв рефлекторно закрывается. Но очень часто водорезы ломают себе нижнюю челюсть. Если натыкаются на что-то очень твердое… вроде коряги или камня. И тогда они погибают…
— От болевого шока или культурного?..
Тим толкает Стаха и не хочет улыбаться идиотской шутке.
— От голода…
— Природа не слишком жестока к твоим водорезам?..
— Только к ним?.. — не понимает Тим.
И Стах смолкает, почему-то вспомнив о Тимовых пингвинах — и потом о себе и Тиме, который буквально рушит весь мир, который Стах успел сформировать за всю свою недолгую жизнь.
VIII
Напетляв по Нижнему, Стах выводит Тима к одному из самых скромных фонтанов — первому из пары Менажерных. Тим обнаруживает, что бортик — ничего скамейка. Опускается, вытягивается, щурится на солнце и только после этого интересуется:
— А можно тут сидеть?..
Стах усмехается.
— Ну допустим…
— Хорошо, это — мой любимый.
Стах запрокидывает голову в усмешке: Тиму лишь бы посидеть. Но Стах тоже устал, и нога пульсирует. Он усаживается рядом. В спину стучится прохлада подающей воды.
Стах шепчет Тиму в ухо:
— Тиша, Менажерные — это две большие круглые лужи Нижнего. С гейзерами посередине.
Тим оборачивается на «гейзер» и кивает.
— Ничего…
Стах, улучив момент, когда людей совсем немного, достает полароид. Отходит, чтобы Тима сфотографировать. И просит:
— Только не позируй…
Тим сразу закрывается рукой. Потом руку роняет и смотрит на Стаха с полуулыбкой. Стах щелкает и крадется обратно, как вор, укравший момент. Тим смотрит, чего проявляется, и канючит:
— Я здесь надменный…
— Нет.
— Самодовольный?..
— От того, что ты придумаешь синоним, я с тобой не соглашусь.
Тим толкает Стаха, прижимается плечом.
Стах восстанавливает хрупкий мир одним вопросом:
— Не хочешь пить?
— Хочу.
Стах отдает Тиму снимок, в который тот всматривается со вздохом. А потом… Тим перестает грустить и тянет уголок губ. Стах замечает, вручив ему бутылку, и усмехается. Тим не надменный и не самодовольный там, на снимке. Он счастливый.