I
Что такое «камни»?.. Это берег за Марлинским валом. Стах заставляет Тима на вал подняться. Тима, у которого все болит. По лестнице. Тим, разумеется, не делится всем, что думает, но Стаху прилетает в спину все равно:
— Арис, ты такой жестокий…
— Что ты там мяукаешь?
Тим не мяукает, он шипит почти в отчаянии и на последнем дыхании:
— Да я умираю!..
— Не умирай, иди сюда.
Тим делает маленький шаг замученного человека. С вала открываются вид на сад Венеры, дворец Марли и Марлинский пруд. Над водой и густой зеленью кучерявятся за́мки облаков. Тим щурит глаза в поисках скамейки, а Стах тянет его куда-то в противоположную сторону, вниз, к Финскому заливу…
Вода простирается далеко вперед большим сверкающим полотном, и где-то там, за ней, в легкой дымке можно проследить тоненькие и крохотные очертания домов.
Смирившись со своей участью, Тим спускается за Стахом, ступая след в след.
— Это там Питер?..
— Лисий нос.
Тим, видимо, решает, что это какая-то шутка.
— Ну Арис…
Стах прыскает. Щурится на Тима.
— Что у тебя по географии?
— Пятерка…
— Больше нет.
Тим поджимает губы. А Стах считает, что получит, забыв, какой Тим пацифист, и отпрыгивает, чуть не подворачивая ногу.
— Да Арис!
— Да что?!
— Ну куда ты идешь?!
— Так на камни.
— На какие еще?.. — тут до Тима доходит, на какие. Он надламывает брови, начинает канючить: — Ты дурак?
— Да ты уже пошел…
— Да попробуй за тобой не пойди.
— Тиша, — умоляет Стах, — тебе семнадцать лет, давай ты будешь соответствовать.
— Когда я соответствую, — бубнит Тим, — ты впадаешь в панику.
— Не понял, — говорит Стах за секунду до того, как понимает. Тормозит, возмущается: — Да что ты размяукался?
Тим начинает жаловаться:
— Я устал, у меня все болит, мне жарко, слепит солнце…
Стах уставляется на Тима непроницаемо. Вопрос был риторический.
— Закончил?
Тим добавляет несчастно:
— Я хочу пить…
Стах перекидывает рюкзак вперед, достает Тиму воду и продолжает спускаться.
— Ну Арис…
— Найду способ выключить солнце — скажу.
— Ну что ты обиделся? Ну стой…
Стах не обиделся. Он останавливается, следит, как Тим спускается. Подает ему руку. Тим смотрит на нее со своей громкой тишиной, но все-таки хватается. С горем пополам они одолевают препятствия почти сообща.
Внизу, у самой воды, Стах присматривает подходящий большой камень, чтобы уместиться на нем с Тимом. Садится, вытягивает ногу и подставляет лицо ветру.
Тим опускается рядом и тяжело вздыхает. Какое-то время он жмется плечом, потом утоляет жажду и тянет Стаху открытую бутылку. Тот обхватывает горлышко губами и делает несколько больших глотков. Просит крышку жестом. Закрутив, убирает бутылку в рюкзак.
К этому моменту Тим немного приходит в себя и кладет руку на пульсирующее колено, гладит большим пальцем. Стах дергается.
— Больно?
— Тиш, ты… Давай не здесь.
— Нельзя тебя коснуться?
— Так — нельзя.
Тим сразу замыкается в себе. По нему видно, что обиделся. Но это необоснованно. Зачем на виду, когда в любой момент могут прийти бабушка с дедушкой? Тим же не совсем дурак. И Стах толкает его плечом, чтобы пришел в себя. Тим не реагирует. Тогда Стах толкает еще раз — и вглядывается в его лицо.
У Тима опять. Он устал и теперь сделался невыносимым.
— И чего тебя сбоит? Перегрузка системы?
Тим расстраивается.
— Может…
— Ну все, — примирительно говорит Стах, — уже отдыхаем.
Тим слабо кивает. Отходит, но как-то медленно и тяжело. Потом наклоняет голову, смотрит на Стаха сверху вниз. Зрачки от солнца у него сейчас узкие, как черные бусинки, а вокруг них — океан с металлическими прожилками. Тим подслеповато щурится и часто моргает. Стах смягчается и улыбается.
Тим тут же расстраивается, опять жмется — и почти раскаянно.
— Ну чего ты, котофей?
Тим грустит и шепчет:
— Прости…
Стах моментом все на свете Тиму прощает — за красивые глаза, разумеется.
— Можешь немного вредничать. Если очень хочется.
— Я просто устал…
— Я знаю.
— Но мне очень понравились птицы. И парк тоже, даже если помпезный…
— Хорошо.
— И я очень люблю тебя.
Тим…
Стах смотрит на него обезоруженно. И чмокнул бы Тима в лоб. Ну, вместо тысячи слов. В знак признательности и всякого такого. Только не здесь.
В общем, он говорит:
— Да.
Тим сминает губы, чтобы не заулыбаться.
— «Да, я тоже» или «Да, сойдет»?
— Да.
Тим толкает Стаха, и тот усмехается. Ловит. Тим сразу расслабляется в его руках и сползает куда-то вниз. Стах дразнит его, поплывшего, сверху:
— Да, да, да, да…
Тим вдруг жмурится и улыбается, как если бы собрался рассмеяться, и не вырывается — наоборот.
— Сташа, — зовет бабушка, — вот вы где… Отдыхаете?
Стах оборачивается, отпуская Тима, и тот почти сразу сникает, вздыхает, садится, как порядочный человек, подтягивает коленки к себе и укладывает на них подбородок.
Бабушка с дедушкой размещаются неподалеку, чтобы тоже немного отдохнуть.
А Стах замечает, как поживает Тим (Тим поживает в печали), и толкает его плечом.
Шепчет:
— Ты — не слишком очевидно?
— Вот Арис, — бубнит, — представь, что ты был на седьмом небе, а потом тебя дернули за руку — и ты мало того, что рухнул, так еще и вспахал землю носом…
— Я понял, — усмехается Стах, — ты отлично держишься.
Тим ответственно кивает.
— Угу.
И Стах снова толкает его плечом за дурной характер. Обнаглел. Тим — обнаглел.
— Вот так тебя один раз погладишь, потом сразу начинаются кошачьи капризы.
Тим чуть поворачивает голову, не отрывая взгляда от воды, и, обнажив зубы, на Стаха шипит.
Стах отвечает:
— Язва.
— Я тебя поцарапаю.
— Я бы тебя покусал, но тебе же понравится…
— Да, — отвечает Тим, невинно опустив глаза, и ковыряет джинсу на коленке пальцем, — я потом попрошу еще…
Ужас. Кошмар.
II
А потом Тим замирает — и Стах остается в тишине, за которой Тима привел сюда. Это одно из немногих мест в парке, где мало людей; волна лениво толкается в берег — и до самого горизонта залив блестит мелкой рябью на солнце. А солнце печет спины, и периодически холодный ветер, забираясь под одежду, вызывает мелкие мурашки.
— Странно, когда такое ощущение в подобном месте… — говорит Тим.
— Что?..
— Ну… это вроде сопок.
— В плане?
— Ты забирался высоко на сопки?
Стах усмехается и говорит:
— Мать бы хватил удар.
— А… И — никогда?
— Ни разу.
Тим смотрит на него задумчиво.
— А мы ходили с папой… Забирались высоко, к озеру — и там лежали.
— Там же одни болота.
— Арис… — просит Тим.
— Что, не одни болота? Еще есть грязь и мох?
— Ягель, низенькие травы и цветы, черника. Болота тоже, в них на солнце такая вода, очень теплая. Мы немного ходили, все равно что по какому-нибудь облаку. Но это было не страшное болото, маленькое, между камней. Ну там такие камни… большие, как спины гигантских черепах, — Тим тянет уголок губ. — Они иногда как площадка в спортзале — и почти что ровные.
Стах увлекается и смотрит на Тима как-то странно. Хотя бы потому, что сначала хотел подначивать, но поймал его очарование — и сдержался. Но этого очарования у Стаха нет, нисколько.
— Для меня сопки — это вроде стен. Куда ни посмотри — везде они. Вокруг всего города. И нечем дышать.
— А для меня иначе… Я просто… Ты не забирался — может, поэтому?.. Когда мы поднимались… казалось, что эта сопка — никогда не кончается. И вроде ты все выше, и ветер все сильнее, но есть куда еще. А небо… ну оно уже совсем близко. Еще чуть-чуть — и дотянуться. И весь город снизу словно на ладони, знаешь?.. Оттуда видно порт и залив. О, — Тим улыбается. И шепчет, смущаясь: — Как-то у озера была такая забавная оптическая иллюзия… Оно же высоко, а залив — там, внизу, и очень далеко. Но если отойти и чуть-чуть повыше — над озером, с определенного угла кажется, словно они сливаются, крохотное озеро и огромный залив. Ну, знаешь… — Тим совсем смущается — и не может объяснить, что это за чувство — когда столь малое со столь многим становится одним целым, а между этим — километры.
Но Стах отвечает:
— Знаю.
Тим опускает голову.
— Мне нравится, — говорит Стах. — Когда ты разговорчивый.
Тим улыбается и закрывается рукой.
«И когда ты улыбаешься».
— Я показал бы тебе, — говорит Тим. — Там спокойно. Я про это ощущение… уединения.
Стах усмиряет улыбку.
«Я не хочу возвращаться, знаешь?»
— Помнишь, — добавляет Тим тише, — когда мы ехали в поезде, я… ну… я все смотрел в окно. И удивлялся. Не слишком они большие — эти деревья? Чем дальше от севера… Здесь даже небо выше, Арис…
— Легче дышать.
— Нет… Это тебе, а мне… ну… не страшно, просто…
— Это большой хороший мир.
— Арис… — Тим тянет уголок губ и поднимает взгляд. — Не обижайся, у меня… ну, мне было там не плохо. Вернее… Нет, конечно… — Тим вздыхает, прячется за ресницами, сжимается в клубок, ерошит себе волосы рукой. — У меня тоже бывало это чувство, словно я заперт и задыхаюсь. Но не дома. И не двадцать четыре на семь. Ты просто… Может, у тебя не было таких мест. Как эти камни здесь…
Стах соглашается. Мысленно. Уходит в себя.
Там ничего не было. Кроме гимназии, бассейна и квартиры, улиц, по которым Стаха таскала мать, и сопок, в которые он упирался взглядом, когда хотелось чистый горизонт — и вдох. Бесконечная морось, долгая зима, полярная ночь, когда кончается день — и свет, а от усталости хочется вздернуться.
— Двадцать восьмого… перед тем, как мы познакомились… Нет, вообще-то, я никогда не думал с собой покончить, ни разу. Не по-настоящему. Но я утром встал и понял: очередной день рождения. И я там. И это самый скотский день на свете. И меня заранее тошнит. И я ушел в ванную, а там на раковине снотворное. И вот знаешь… Никогда я не думал с собой покончить, но в этот момент — это правда был какой-то момент — мне хотелось наглотаться таблеток. Только бы сбежать оттуда.
Тим долго смотрит на него. С тоской. Потом касается носом его плеча. И пробует спросить еще раз:
— Не скажешь?.. Что случилось этим утром?
Стах обжигается о его вопрос — и вроде хочет сознаться, но не может.
— Я сказал ей про поселок.
Тим теряется. Не понимает:
— Она разве не знала?..
— Если бы знала — не пустила. Потому что началось… про блага цивилизации, домашний скот и крыс, про какие-то мифические болезни… Я уверен: в доме все коммуникации проведены. Сейчас бы еще дедушка с больной спиной воду таскал в какую-нибудь баню. У меня иногда ощущение, что мать живет в каком-то своем мире, где что ни событие, то катастрофа.
— А почему об этом говорил с ней ты?..
Стах цокает. Без охоты отвечает:
— Мне это было нужно. Сказал, что там не будет связи. Она, наверное, теперь пребывает в ужасе. А мне, Тиша, неделю хотя бы отдохнуть от ее этих истерик…
Тим слушает внимательно, трогает за рукав и говорит:
— Арис, мне правда очень жаль.
Стах усмехается.
— Самое смешное, она, главное, с вопросом: «Неужели не скучаешь?» Неужели. Мог бы — даже и не вспоминал бы…
Тим понимает. Он ничего не говорит. Но он рядом. Этого достаточно. Это все, что было нужно. Этим утром и вообще.
Тим сознается, как извиняется:
— Я скучаю… по папе.
И Стах только сейчас вспоминает — про него. Тим приехал и не отчитался. Что жив-здоров, что их встретили, кровать постелили, стол накрыли и держат в тепле.
— А твой папа не сходит с ума? Ты же вроде первый раз уехал…
— Не знаю… Может, сходит. Я схожу. Немного. Но не потому, что плохо… Просто…
Тим начинает крутить ремешок вокруг запястья. Стах расцепляет его руки и цокает. И, отпустив, усмехается с досадой, осознав, в чем смысл — держать Тима за руку. Сейчас, в дороге, всегда. Везде, где они не могут. Так он хотя бы не калечится…
— Позвонишь папе вечером, хочешь?
— А я не знаю, он дома или… ну…
— А номер знаешь?
Тим слабо кивает.
— Значит, дозвонишься. Не грусти.
Тим тянет уголок губ и поднимает на Стаха осторожный ласковый взгляд.
— Не обижайся на меня за утро…
— Я не обижаюсь, — говорит Стах в целом про себя. И спрашивает не Тима, а что-то, что мешало ему вспомнить, что, вообще-то, он не обижается: — Ты-то здесь при чем?
— Ну… я вроде как теперь при всем.
Стах усмехается. И спрашивает, почему-то вспомнив Тимово: «Ты же знаешь?.. Я не отказываюсь… ну… дружить… Если хочешь. Если тебе нужен друг…»
— Ты все еще мой лучший друг?
Тим всматривается в него, словно пытается понять, к чему он. И говорит:
— Я стараюсь.
Стах кивает. Он тоже. И он говорит:
— Хорошо.
III
Тиму хватает паузы, и он приходит в себя, перестает капризничать и плакаться, что все болит и солнце. Стах делает еще одну заметку. И теперь всем составом они потихоньку выбираются из Нижнего, чтобы пойти в Александрию.
Бабушка спрашивает Тима:
— Как вам парк?
— Ничего… — и в «ничего» Тим умещает осторожную улыбку и оглядывается на Стаха.
Тот подмигивает. Тим отчего-то очень смущается. Стах не привык, что смущается Тим, и теперь смущается сам.
— А вольеры?
— Тоже… — Тим честно пытается — поддерживать разговор, но у него не то чтобы получается. Тогда он добавляет: — Мы еще пытались кормить птиц на пруду. Они там совсем не пугливые.
— Тим даже лебедя потрогал.
Тим почему-то стесняется этого факта.
— Ну… немного…
Бабушка улыбается и спрашивает:
— А как вам фонтаны?
— Я один выбрал в любимые… Правда, Арис назвал его лужей…
— С гейзером, — уточняет Стах.
— Сташа…
— Тим вообще сказал, что «Солнце» детское.
— Ну такое… — отбивается Тим пространно.
Стах толкает Тима плечом. А потом совершает месть:
— Я сказал Тиму, что вольеры остались целыми после войны.
— Остались, — говорит дедушка — и сразу находит рассказать, что не осталось.
Стах перепоручает ему Тима. В назидание Тиму. Чтобы не вредничал. И отстает вместе с бабушкой. Но… Тим потихоньку вовлекается в рассказ, а Стах остается с бабушкой, еще не подозревая, чем обернется.
— А сколько ему, ты сказал?
— Семнадцать.
— Не очень вроде и похоже, да?..
Стах смотрит вслед Тиму, пытаясь понять, на что похожа одна из его сторон. Отвечает так:
— Он бывает разным.
— Мне просто кажется все время, что он какой-то… хрупкий?
Стах задумывается всерьез.
— Иногда. Но в целом нет. Это больше внешнее…
Бабушка примеряет. А потом спрашивает с участием:
— Как ты, только наоборот?
— Не понял.
Бабушка вдруг улыбается — и взглядом больше, чем губами. И смотрит на Стаха ласково и как-то хитро. Или Стаху кажется, что хитро. Но, в общем, как будто он притворяется и на самом деле какой-нибудь слабак. А он не притворяется. Иначе как он выжил? Поэтому он цокает и протестует:
— Может, ты еще считаешь, как они, что я ногу себе сломал специально? Потому что испугался соревнований?
— Сташа, ради бога… Я же не об этом.
— А о чем?
Она вздыхает. И смотрит на него как-то встревоженно. Но не отвечает слишком долго.
— Знаешь, я, скорее, ожидал, что ты спросишь что-то вроде: «Как вы общаетесь такие разные? Тим вон хрупкий, а ты слон в посудной лавке».
— А ты слон в посудной лавке? Кажется, ходишь вокруг него чуть не на цыпочках…
Стах открывает рот — и так идет, с открытым ртом. Ни фига себе новости. От бабушки. Хрупкий и ходит на цыпочках. Отличная характеристика. Стах всегда о такой мечтал.
А она еще спрашивает:
— Это же хорошо?
— Ага. Кому? Тиму?
— Сташа, что ты злишься?..
— Так а что ты говоришь?
— Если бы тебе было плохо, ты бы своего Тима не привез и город ему не показывал… Я, наоборот, думаю, что хорошо. Потому что ты обычно тоже весь в себе — и никого не подпускаешь… А хрупкий — это не в плане, что слабый и ломкий. Я, может, слово какое-то неподходящее подобрала, что тебя оно задело?.. Я имела в виду, что… уязвимый, чувствительный? В положительном ключе.
Стах прячет руки в карманы джинсов и вздыхает на бабушку. Щеки у него пылают.
«Сташа, ты такой мальчик восприимчивый…»
И он говорит:
— Это не так.
Бабушка пожимает плечами и сдается сразу, словно не очень-то хотелось — Стахова согласия:
— Ладно…
В общем, она так сдается, что он в курсе: она не перестала считать себя правой. А хуже всего — она не перестала быть правой.
Не выдержав, Стах цокает и ускоряет шаг. Уж лучше он послушает в десятый раз о восстановлении Петергофа.
IV
В отличие от французского Нижнего парка с его прямыми дорожками, прямоугольниками прудов и канала, Александрия со своим воздушным пейзажным стилем выглядит скромно, освобожденно — и даже не как английская леди, а как сонная девушка, снявшая корсет после бала.
И хотя у нее аккуратные дорожки, по которым иногда легко проезжают кареты, они плавно изгибаются, поднимаются и опускаются среди естественной красоты природы.
И пока чета Лофицких отправляется в сторону церквушки, застывшей на холме инородным телом — среди зелени и дорожек, Тим смотрит на эту церквушку расстроенно, с досадой говорит:
— А вот еще одна…
Дело в том, что еще до входа в парк он имел честь засмотреться на Дворцовые конюшни, замершие во времени со смиренно потухшими окнами. Они его впечатлили, как золото и рюши…
— Это здание не слишком странное? — шепнул Тим Стаху на ухо.
— Отчего?
— Ну оно как будто готика, но как будто понарошку…
— Сейчас мы спросим мнение эксперта, — решил Стах. — Деда? Почему это здание странное?
— Почему странное?
— Как готика, только не готика.
— Так потому что «псевдо». Тут стилей понамешано…
— А…
В общем, Стах думает: Тим не хочет идти в сторону церкви. Они и не к ней, а мимо, к пляжу. Бабушка с дедушкой все дальше, а Стах возвращается к Тиму.
— А что за Руинный мост?
— Ну, он на руинах дворца.
— Я хочу посмотреть.
— На обратном пути? — улыбается Стах. — Мы же на пикник собрались.
— А…
— Идем.
Тим послушно идет. Между делом косится в сторону церкви и говорит:
— Нет, Арис, слушай… все-таки она немножко слишком…
Стах усмехается:
— Церковь?
— Нет, «псевдоготика».
— Готика в целом не слишком?..
— Кажется… — соглашается Тим. — Она какая-то колючая…
Стах хохочет.
— Тиша…
Тим идет следом и канючит:
— Ну чего?..
— Ладно, что тебе тогда нравится?
— Ну… парк вроде ничего?.. Этот лучше, чем прошлый. Он английский, да?
— Да. Но я так-то спросил про архитектуру.
— А…
До Тима доходит, дальше — он зависает.
Стах помогает ему так:
— Мне нравится, как выглядит старый Гамбург. Или Амстердам. В общем, эти европейские домики, которые жмутся друг к другу боками, знаешь? А деда говорит, что самая красивая страна в мире — Швейцария. Но это, может, даже не в плане архитектуры, просто спокойно, много природы и виды потрясающие.
— Швейцарские горы?..
— И самые чистые озера…
Тим идет тихо какое-то время, а потом все-таки говорит:
— Ну… Мне, наверное, нравятся скандинавские дома. Только небольшие. Скандинавский стиль в целом… он простой, но уютный.
Стах теряется. Это так похоже на Тима. Это такой… север?..
— Норвегия, Финляндия?
— Угу…
Стах представляет Тима в просторном деревянном доме с большими окнами, за которыми — лес, представляет у камина на мягком пушистом ковре. Или с книгой в кресле и под пледом. И, представив, решает:
— Да, мне тоже нравится.
V
Дорожка уходит в крутой изгиб — у берега Финского залива. Тим замечает, как сидит на камнях пара в обнимку и смотрит на воду, переговариваясь между собой. Поэтому он вздыхает со своим немым «сейчас умру от зависти». Это настолько очевидно, что Стах прыскает.
— Тиша…
— Ну я тоже хочу…
У Стаха есть идея получше.
— Идем.
Тим даже ускоряет шаг за ним. Стах обгоняет дедушку с бабушкой, а потом сходит с дорожки — и на пляж. Снимает обувь.
Тим тянет уголок губ.
— Арис, что ты делаешь?
— Разувайся.
Тим, посомневавшись для вида, неторопливо и задумчиво развязывает шнурки, присев на корточки, как маленький ребенок. Снимает кеды, кладет в них носки. Распрямившись и удержав кеды за задники одной рукой, трогает ступней песок, нагретый солнцем.
— «Северная столица», «северная столица», тоже мне… — паясничает Стах. — Наслаждайся. Почти море.
Тим не очень-то наслаждается — он не доверяет обстановке и внимательно смотрит под ноги. Медленно идет за Стахом. Потом улыбается и поднимает на него взгляд. Говорит:
— Хочу на дикий одинокий пляж — и держать тебя за руку.
— Впишу в планы. Перед Новой Зеландией.
Тим тянет уголок губ и опускает голову. Он молчаливо плетется за Стахом, сосредоточенно делая шаги по песку. Потом уходит в свои мысли — и в себя.
Из себя зовет:
— Арис…
— М-м?
— Ты вроде отдаляешься?..
.
— В плане?
— От семьи…
Вот у Тима такие вопросы… неоконченные, когда Стах уже готов к претензиям, а не вот к этому… Стах не привыкает. Пульс не выравнивается.
— С чего ты взял?..
— С того, что ты «насочинял» о связи.
Стах замедляется и равняется с Тимом. Долго держит тишину, подбирая слова. А потом все-таки пытается сказать ему то, что должен:
— Она весь год истерила… что я отбиваюсь от рук. Из-за тебя. Я считал: это идиотизм. Я был хорошим сыном. А сегодня утром… — Стах затихает и вздыхает. — Ладно, слушай. Мне это было не надо. «Свободы» или чего-то там еще. Нет, в целом я хотел, конечно, но было не критично, знаешь?
Тим кивает — и пытается понять. Стах замечает и тоже кивает.
Произносит:
— Хорошо, — потому что нехорошо — и слова не даются. — Так вот. Было не критично, а потом стало критично. Особенно когда… ты знаешь.
— Когда понял?..
— Нет, еще до этого. У меня с пониманием своих чувств вообще проблемы. Есть «должен» и есть все остальное… Дело не в тебе. Просто иначе в этом доме… Бабушка сегодня, — Стах вдруг возмущается, — сказала, что я типа хрупкий. Много она знает о том, как мне живется там.
— Ну… — Тим задумывается — и Стах стихает в ожидании приговора. — Может. Я тебе об этом говорил, но по-другому…
«Ты тоже ранимый. Ранимее меня. И тем грустнее, чем больше я осознаю: я себе разрешаю, а ты себе — нет».
— Но это так глубоко в тебе, что просто… Знаешь, Арис, ты… — Тим смотрит на воду в поисках подсказки. Находит: — Вот когда на морскую черепаху нападают, она прячется в панцирь. И это ее большой щит, без которого она не проживет. Но, если вдруг тебя тронуть, живого тебя, без этого щита, окажется, что ты мягкий и перепуганный. Еще, — Тим улыбается, — иногда ты, скорее, дикобраз, чем черепаха…
— Кто бы говорил, — усмехается Стах уязвленно, — ежик Тиша.
— Ну, да… Но я не скрываю, что «хрупкий». А тебе приходится…
Тим вздыхает и добавляет:
— Я вроде это понимаю… Но иногда… бывают моменты, когда я вижу, какой ты на самом деле, а потом касаюсь тебя — и ты выставляешь щит и выпускаешь иголки. Я ранюсь — и думаю, что ошибся…
И если с бабушкой Стах возмущался, то Тиму он говорит:
— Не ошибся… Просто… это вроде защитной реакции.
— Я знаю… Может, я знал и до этого… Но было так больно и так обидно. И я ненавидел, что настолько… И мне кажется, что сейчас происходит то же самое. И я просто…
— Это причина, почему я «отдаляюсь». От нее.
Тим замолкает и поднимает взгляд на Стаха в ожидании. Тот сдается:
— Оно возвращается. Когда она звонит. Вообще возвращается все. Раньше мне было плевать. Ну звонит и звонит. Всего пару раз в день. Это не сутки с ней. Я мог ей что-нибудь рассказывать. Отвлеченно. Чем занимался и куда ходил. Теперь я не могу. Потому что ты — не отвлеченное. И это все кранты как давит. Потому что эти голоса — их голоса — не замолкают. И я сразу вспоминаю, что бракованный и худший сын, который мог у них родиться. В этой дерьмовой семье. Я их ненавижу, веришь?
— Арис…
— Если я вернусь, они меня там расстреляют. Она же поймет. Рано или поздно.
— Ты не бракованный…
— Да? — усмехается Стах. — Просто «вероятность пошутила»?.. Почему со мной?
Тим замолкает.
Стах говорит тише и отчаяннее что-то, что устал внушать самому себе:
— Я не гей.
Тим проходит метр в ужасной тишине, когда вокруг — люди, дурацкий парк, целый мир, а Стах идет как нагой.
— Тебе нравятся девушки?
Стах закрывает глаза и хочет отрезать все окружающее. Отсечь от себя. Никогда, они не нравились ему никогда. Но, может, еще бы понравились?..
— А парни? Не все. Но… вроде меня?..
Тим бьет Стаха своими словами наотмашь. И этот берег — напоминает море, этот берег напоминает сон о мальчишке. Который читал книгу. Которого Стах готов был умолять — о взгляде. У которого теперь лицо Тима. Хотя оно никогда не было таким же.
— Мне нравишься ты…
Тим тянет уголок губ и гнет брови несчастно. Но решает облегчить Стаху участь:
— Тогда, наверное, ты однолюб?..
Не облегчает. Стах не может разобраться, страшнее это или нет.
— Арис… — серьезнеет Тим. — Знаешь, мне всегда казалось, что ты из тех людей… которые посылают всех и все к чертовой матери… Они, конечно, твоя семья… Но, если ты всю жизнь будешь пытаться быть кем-то, кем ты не являешься, что это будет за жизнь?.. Ну и пусть… Пусть хоть ненавидят… Пусть хоть все… Уж лучше так.
Стах уставляется на Тима. И Тим… вид Тима расплывается, как если бы Стах лишился линз. Потому что он очень хочет разреветься.
— Я тебя не ненавижу.
Тим прыскает и толкается, и прижимается. И шепчет:
— Я тебя тоже.
И Стах все-таки плачет. И толкает Тима. И вдруг срывается с места.
— Арис, куда ты понесся?! С больной ногой… Да стой…
Но Тим бежит за ним.
Сначала по песку, потом по песчаной тропинке в высокой траве. Они вылетают на пятачок, скрытый от посторонних глаз.
— Арис, стой…
Тим касается, и Стах захватывает его в плен, и они падают, и чувство такое, что это падение — падение в пропасть.
Тим смотрит на Стаха перепуганно. А потом вытирает ему промокшие ресницы и целует в уголок губ. И награждает ласковым и грустным:
— Дурак…
Очень хочется Тима целовать. Больше всего. Убежать куда-нибудь, хоть на край света, и никогда не возвращаться. А Тим слезает и садится на песке. Смотрит на свои кеды, которые засыпало, и вздыхает.
Стах садится с ним рядом и прижимается плечом. Тим отвлекается от кедов, вздыхает, обнимает его и целует в висок. Прижавшись щекой к щеке, закрывает глаза и клянется:
— Ничего.
Стах утыкается в него носом. И ему кажется, что, вообще-то, — все.