I

Стаху лень даже пошевелиться. Его придавило солнечным теплом и еще усталостью, осевшей в нем сухим солевым остатком. Он лежит на покрывале и жмурится.

Периодически Тим оборачивается к нему, чтобы накормить еще одной канапешкой на шпажке.

А еще Стах вслушивается в неторопливый разговор. Иногда он касается Тима, чтобы убедиться в нем и чтобы Тим был убежден, что его не бросили. Разговор идет хорошо — и в Стахе почти не нуждается.

— А чего там за Руинный мост? Арис сказал: какой-то дворец строили…

— «Монкураж», — говорит дедушка.

— Это чего?

— С французского «Моя отвага».

— А почему не построили?..

— А Меньшиков попал под опалу Петра I. Так и не закончили. А мост воздвигли на память. Возле развалин.

Бабушка добавляет:

— Тут вообще такая длинная история. Позднее здесь Анна Иоановна устроила охотничий парк…

— Это да, — подхватывает дедушка, — «Ярдгартен». Она была любительницей пострелять. Говорят, в каждом окне у нее было по заряженному ружью. Бывало, проходит — и видит: птица летит. Тогда она брала ружье и прямо из окна подстреливала птицу.

Тим грустит:

— Что за место?.. Я только влюбился…

Стах, разумеется, вставляет свой очень ценный комментарий:

— Деда, влюби Тима обратно, что ты наделал?

Бабушка пытается исправить:

— Ну других животных она тоже отстреливала. Их специально завозили.

— А что это за «псевдоготика» здесь?..

— А-а, — тянет дедушка, — сейчас влюблю обратно. Как вы знаете, перед коронацией Николая I взбунтовались декабристы. Для его супруги это, конечно, стало шоком. Декабристы не скрывали, что хотят вырезать всю царскую семью. А у Александры Федоровны на тот момент уже было четыре ребенка…

— А… Александрия…

— Да, в честь нее. Так вот, царь построил супруге здесь летнюю дачу, «котич».

Стах прыскает.

— Тиша, это как для тебя.

Тим улыбчиво шепчет:

— Дурак, — и касается Стаха рукой, чтобы смягчить удар, касается, не повернувшись.

— В общем, это для семейного уединения, так сказать. А вокруг организовали парк. Для успокоения. И чтобы он напоминал Александре Федоровне родину. А она, как вы знаете, из Пруссии. И все должно было казаться прусским. И поэтому готическая капелла так выглядит.

— Вот вы говорите «как знаете», а я не знаю…

— А вы историю плохо учили?

— Ну как сказать…

Наверное, очень сложно. Потому что Тим замолкает.

Стах ловит себя на том, что, задумавшись, слишком долго водит костяшками по Тимовой спине. Роняет руку. Тим сразу оборачивается, находит Стаха на ощупь и, подержав на нем ладонь немного, отстает.

— Потерялся? — усмехается Стах.

Он пробует раскрыть глаза. Смотрит на белую Тимову шею, на тонкие контуры позвонков, у воротника. Представляет, как Тима со спины обнимает, уткнувшись носом ему в плечо. Тим, конечно, сразу плавится и мурчит хриплым голосом. Или, может, как в коридоре ночью…

Стах садится. Чтобы без «или» и нечаянно срывает разговор.

— Ты чего?..

Тим укладывает его обратно, почти убаюкивая одним касанием. Потом оборачивается, смотрит на Стаха. Тянет уголок губ.

Отвлекается на него и шепчет:

— Дай я тоже…

— Что «тоже»?

— Сфотографирую тебя.

— В рюкзаке.

Стах отдает Тиму рюкзак, и тот садится боком к дедушке с бабушкой, по-турецки. Сосредоточенно исследует пространство внутри. Находит шоколадку.

— Это чего?

— Это тебе.

— А…

Тим забирает, откладывает. Потом совсем поворачивается к Стаху и закрывает лицо за полароидом. Стах начинает корчить рожи и показывать ему язык.

— Ну Арис.

— Что?

Стах вопросительно изгибает бровь. Сначала одну. Потом другую. Потом обе. Тим останавливает их движение двумя пальцами. Стах послушно хмурится.

— Ну Арис…

Стах смеется.

— Все, замри.

Стах замирает, чуть поумерив широкую улыбку. И Тим щелкает. Потом ждет карточку.

Стах не ждет. Подумаешь.

Когда снимок чуть-чуть проявляется, Тим опять канючит:

— Да Арис, ты закрыл глаза…

Стах прыскает.

— Бывает.

Тим качает его рукой. Но Стах же лежит. Поэтому он не очень качается. Ловит Тимовы пальцы, чуть сжимает и просит лениво:

— Не буянь.

— Сташа, ты не устал? — спрашивает бабушка. — А то почти спишь…

Стах не знает. Устал или нет. Просто много мыслей, мало Тима. И он в последнее время хреново спит. А еще опять ревел. Он вздыхает — и не знает, как на это отвечать.

А Тим его сдает:

— У Ариса нога болит, но он не признается.

— А что с ногой? — сразу включается бабушка.

— Вот теперь я точно устал.

II

Забравшись на бетонную плиту, торец которой выглядывает из воды, Стах сначала наклоняется вперед, повернув набок голову, и ответственно вытряхивает из волос песок.

Тим наблюдает с берега. И сам отряхивается тоже. После их валяний.

Стах закатывает джинсы, а потом спускает ноги по очереди в воду, отмывая потемневшие от песка ступни. Спрашивает Тима:

— Не подашь кроссовки?

— Ты там наденешь?..

— Так если я спущусь, опять буду в песке. Еще и ноги сырые.

— Не упадешь? Я подержу.

Тим забирается к нему. Помогает удержать равновесие. Стах слабо морщится, когда приходится — на больной ноге.

— Арис, ну какие парки?..

— Тиша, не начинай.

— А вдруг ты сделаешь хуже?

— Уже не сделаю.

Стах заканчивает одеваться под тяжелое Тимово молчание. Внедряется в него со своими указами:

— Давай, твоя очередь. Ты кеды взял?

Тим потерянно оборачивается и спускается обратно на берег. Тоже закатывает джинсы. А потом возвращается — держаться за Стаха. Тот тоже держится. Взглядом за Тимовы оголенные щиколотки. Они чуть не светятся на солнце — настолько девственно белые.

Стах отворачивается. Проверяет бабушку с дедушкой, как они собираются. Потом сбивается и снова восстанавливает фокус. На Тимовых ногах.

Нет, так не пойдет.

Стах оборачивается назад, на воду. Усмехается. Придумывает про большой камень, который чуть дальше от берега:

— А давай тебя сфотографируем, как будто ты «Алель»?

Тим отвлекается от своего занятия, поднимает взгляд на Стаха, потом ищет причину. Находит. Тянет уголок губ.

— Арис, ты дурак?

— Не хочешь?

Тим не хочет. Ему надо изловчиться натянуть носки, а потом еще и кеды, балансируя на одной ноге и на плите.

Стах смиряется с собой. Ему неловко, но все-таки:

— Тиш?

— М-м?

— Можно дурацкий вопрос?

— Какой?

Стах зависает. Не совсем понимая, как спрашивать. Потом чуть наклоняется. Интересуется у Тима шепотом, словно хочет подловить:

— У тебя что, нет волос на ногах?..

Тим молчит. Справляется с последним кедом и, не завязывая шнурки — здесь, прячет их внутрь. Выпрямляется и говорит Стаху на ухо:

— У меня нигде нет. Ну… почти.

Стах загорается до самых ушей. Тим смотрит на него, сминая губы, чтобы не разулыбаться.

— Что ты смущаешься?

— Серьезно?..

— Ну-у… Не очень… Мне просто нравится тебя дразнить.

Стах, он, значит… Он теряет дар речи, да. А что еще ему остается?

Тим спрыгивает на берег. Садится на корточки, завязывает шнурки.

Стаху принципиально важно. Поэтому он спрашивает:

— Ты с самого начала пошутил надо мной, так?

— Насчет волос?

— Тиша…

— Нет. Не пошутил.

III

Тим успел завязать шнурки, опустить джинсы. Собрать вещи, выйти с пятачка. Но Стах, он все еще… он не понимает:

— Зачем?

Тим усиленно пытается не рассмеяться. Потому что:

— Ты все еще думаешь об этом?

Стах терпеть не может Тима. Честное слово. Когда он так себя ведет. Но терять уже нечего. И Стах уклончиво отвечает:

— Допустим.

— Ну-у… — Тим начинает задумчиво; сочинив ответ, не решается выдать и смотрит на Стаха очень хитро. А нет, решается: — Ты сильно обидишься, если я скажу «Ты поймешь, когда вырастешь»?

— Да я тебя сожру.

Тим прыскает.

— Дурак.

Но ответ уже слишком. И Стах не уверен, что хочет услышать от Тима — зачем. Ему теперь интересно — за что. Ему. Тим.

А Тим отвечает серьезно:

— Это не эстетично. Мне просто не нравится.

Стах грузится этим знанием, как чем-то, в чем Тим хочет его исправить. Стах Тима предупреждает заранее:

— Ни за что бы такого не сделал.

Тим сначала теряется, а потом даже осознает, к чему вот это заявление, и смущает Стаха окончательно:

— А… Ну… я не против. Если ты об этом.

Можно Стаху выйти? Откуда-нибудь из тела, откуда-нибудь из мира. Кто его тянул за язык?

Тим смотрит на него — и как-то лукаво, словно что-то пошлое хочет спросить. Потом говорит:

— Ладно, я не буду.

Стах очень рад. И хмуро выдает:

— Спасибо.

IV

Оставшуюся часть прогулки Стах может думать только о том, какой Тим… «эстетичный». Тим периодически его ловит, чтобы совсем не уходил в себя. Но потом решает не мешать.

Стах сначала ждал, что это выбесит. Как если бы Тим вел себя глупо. Или неправильно. Но он не чувствует раздражения. Ему странно, стыдно и даже занятно. Но больше всего…

Тим наблюдает, как Стах грузится, и мягко улыбается, опуская голову.

— Ты не слишком тяжело это переживаешь?

Стах не переживал бы. Если бы после такого не загорался. Если бы Тим был обычным парнем и не делал с собой ничего подобного. Но Тим не обычный. Никогда не был…

«А парни?.. Вроде меня?»

Стах прячет руки в карманы и вздыхает. Вроде Тима?.. Такие бывают?

С его «тонкими чертами», угольными волосами, невозможными глазами? С полуулыбками, с тихим хриплым голосом, от которого перемыкает? С его темпом и даже с его белыми щиколотками?

— Таких, как ты, больше нет. Ты знаешь?

Тим не понимает и усмиряет улыбку.

— Это плохо?

Стах не уверен. Но качает головой отрицательно. Это не плохо, наверное. Просто Стах обречен. Может, он однолюб. Может, кто-то еще. Теперь уже без разницы. Всякие Тимы вокруг толпами не ходят, на дороге не валяются, он уже не узнает…

Стах редко примерял на Тима стереотипы. И редко смотрел, как на себя или как на парня. Скорее, просто как на человека. Но даже как человек Тим для Стаха неземной. Так что Стах не бесится. Просто не может перестать об этом думать.

И Тим толкается плечом, потому что знает.

— Ну что ты?

Стах смотрит на него долго и пристально.

Отвечает про себя. «Я тебя тоже».

Тим снова толкается и прижимается. Прячется за рукой, потом проверяет, как смотрит Стах. И шепчет на его взгляд:

— Жжешься.

— И ты.

V

Тим жжется. В машине, когда рассматривает снимок Стаха и забирает остальные. Он складывает их вместе, словно карты, и собирается хранить.

— Нет, это мои. Что ты забрал?

Тим успевает увернуться, чтобы Стах не выкрал у него его изображения. И пялится в ответ как-то бесстрастно, с холодным вызовом из-под опущенных ресниц. И говорит:

— Забрал.

Стах ничего не может сделать. По крайней мере — он совершенно точно не в состоянии сопротивляться. И он теряется:

— Что ты вредничаешь?..

Тим не знает. Его глаза вдруг начинают блестеть смешинкой. Он отдает Стаху снимки с тихим:

— Просто…

И в этот раз, когда он смотрит из-под опущенных ресниц, взгляд у него совсем другой. Смущенный и смущающий.

«Он не хрупкий?»

Да бог разберет, какой Тим…

Гипнотический.

Стах клацает на него зубами, чтобы оправиться и жить дальше. Даже когда Тим, растаяв, жмется плечом и сползает вниз, касаясь коленки коленкой. Стах отталкивает эту коленку. Угловатую и белую под черной джинсой. И пытается смотреть на город, чтобы изгнать картинку, как Тим выставляет ее из-под одеяла. Потому что стояк — это последнее, чего желает Стах в машине бабушки с дедушкой.

— Не липни.

— Почему?

…

Стах вздыхает и съезжает вниз по сидению.

— Ты жжешься.

Тим шепчет:

— Это в каком смысле?

— Что у тебя за тон? — спрашивает Стах почти беспомощно.

Тим тянет уголок губ.

— Какой?..

— Такой…

— Жжется?..

— Тиша…

— Ну прости.

— Да ты не раскаиваешься.

— Нисколечко.

— Отлипни. Потерпи до дома. Отвали.

Тим, загрустив, отлипает.

Стах следит за ним. Обиделся или как. Трогает его пальцем, сначала одним, потом несколькими, как будто бы чуть царапая, чтобы проверить на сговорчивость.

Тим не понимает:

— Что ты теперь пристаешь?

— Ты обиделся?

— Я терплю.

И Стах просто: «Меня?»

Наверное, морда у него испуганная и смешная, потому что Тим вдруг улыбается и добавляет, что:

— До дома.

И Стах копирует его задумчивую:

— А.

Тим прыскает:

— Дурак.

Есть еще обиженная «а», но ее Стах не копирует, конечно.

VI

Прихожая вдруг кажется тесной, когда в ней толпа. Тим расшнуровывает кеды, но, не закончив, выгибается и страдает. Жалуется Стаху шепотом:

— Я в песке…

Стах не знает, что ему делать с этой информацией. И спрашивает:

— Где?

— Везде…

Это, конечно, Стаха веселит. Чуть больше, чем стыдит.

Тим снимает кеды и морщится, и делится несчастно:

— Еще и ноги воняют. Еще и хуже, чем обычно… Какой-то тиной…

— Тиша…

— Фу.

Стах хохочет в голос.

Тим это быстро прекращает:

— У тебя тоже.

Стах соглашается:

— Ладно.

Но Тиму:

— Неладно.

И Стах вздыхает:

— Жаль…

Бабушка с дедушкой решают мирно поржать в другом месте.

Стах предлагает Тиму:

— В душ?

Тим поднимает взгляд. Какой-то вопросительный. Стах идет в ванную, и Тим почти не понимает, и почти увязывается за ним, как вдруг его останавливает бабушка.

— Тимофей.

Стах оборачивается и следит, что происходит.

Бабушка дает Тиму мазь. Для Стаха. Тим говорит:

— Спасибо.

Стах не понимает:

— Вы сговорились там? Против меня?

Тим сразу гнет брови, не соглашаясь. А бабушка отвечает:

— Сговорились. Ты же сам не следишь, Сташа.

Тим теряет выражение. Без выражения он провожает ее взглядом и не понимает, почему его подставили.

Стах пытается ему сказать:

— Меня тоже никто не спрашивает.

Но Тим смотрит на него сочувственно, скользит к нему кошкой и ловит его с тихим:

— Нет.

И, обернувшись на чуть-чуть, чтобы проверить, что одни, целует в уголок губ. И обещает:

— Я сейчас приду.

— Настроить тебе воду?

Тим кивает и целует еще раз.

Почему-то мало. Может, Тим обычно продолжает. Может, без Тима просто целый день… Стах не знает, почему так скребет — внутри, с чего бы вдруг, но Тима хочется всего затискать.

Стах пытается его удержать, когда он уходит. И Тим тормозит.

— Чего?

А Стах… он трусит. Тима целовать. Ведь Тим еще продолжит. Поэтому Стах тоже его наскоро чмокает в губы. И прогоняет:

— Иди.

Тим не идет. Ловит за рукав рубашки, гладит большим пальцем. Потом проводит рукой по его волосам. И говорит:

— Я тебя тоже.

Тим — ужасный человек.

Но Стаху это нравится. И когда Тим уходит, Стах прислоняется к косяку виском и расплывается в улыбке, как дурак. Пока до него не доходит… Что он, зараза, дурак — и поплыл.

Кранты.

Стах хлопает дверью.

Как будто бунтует.

Но, настроив Тиму воду, он кидает носки в стирку и моет ноги, чтобы Тим не возникал. Такая вот херня.