I

Тим следит за Стахом, но Стах за Тимом тоже. И когда Стах остается один, это он сначала там… про Тима в ванной думает и прочее, но потом-то он, конечно, вспоминает, что, вообще-то, на повестке вечера — телефонный разговор. Стах хороший человек. Бывает. Иногда. Просто Тим его портит… своим этим тоном подозрительным и взглядом из-под опущенных ресниц.

Стах переодевается в домашние вещи, таскается бесхозный по квартире, раза три берет в руки трубку, но потом кладет обратно. Бабушка, конечно, замечает.

— Сташа, ты не слишком суетишься? Вроде устал… Намазал ногу?

— Надо, чтобы Тим папе позвонил.

— Он не звонил?

Стах перестает крутить телефон в руках, отставляет в сторону и прислоняется к кухонной тумбе.

— Не странно? — спрашивает он.

— Странно… А он в хороших отношениях с отцом?

— Да. Вроде того…

«А папа?»

«А ты много говоришь родителям?»

«Я вообще стараюсь с ними лишний раз не общаться».

«Ну вот…»

— Ладно, — решает Стах и выходит из зала, чтобы не думать о Тиме слишком громко в присутствии бабушки.

Тим никогда не уезжал, мог постесняться, а Стах тут же затаскал его по Питеру и всякое такое… но это странно. В любом случае. Неужели папа Тиму не сказал: «Позвони, когда приедешь»? Да ладно папа… Маришка — неужели нет? Удивительно, что она еще из-под земли сама не извлекла их номер — чтобы спросить: «Ну как ты, котик? Арис тебя не обижает, Тимми?»

Стах усмехается, а потом сникает.

Это его пугает. Насколько Тим — в себе. Насколько он один, независимо от людей вокруг. Может, они не виноваты… Но Стах бы Тиму не позволил. Быть настолько далеко. Или так он утешается.

Стах думает об этом, когда Тим прокрадывается в комнату, забирается на кровать и падает на живот без сил. Стах прыскает — и придуривается, что падает на Тима.

Тим бубнит:

— Ну что ты придавил меня?..

— Так а что ты свалился? Пошли звонить?

— М-м…

Стах отлипает от Тима, ложится набок, подпирает голову рукой.

— Ты не хочешь?

— Нет, просто… — Тим вздыхает, потому что у него опять все сложно, и переворачивается на спину. Какое-то время он разглядывает самолеты над собой задумчиво, а затем произносит тише: — Будет… будет нелегко…

— Почему?

Тим ничего не объясняет и закрывает глаза.

II

Так уж вышло, что Стах, не подозревая, задает порядки в доме. Поэтому Тим замирает с трубкой в коридоре и опускается на пол. Дедушка, когда проходит мимо и видит это безобразие, усмехается.

— Что вы здесь разлеглись коврами? У вас есть целая комната.

Стах не понимает:

— Тебе жалко?

— Есть вот «гости дорогие», а вы будете «половые».

— Зато непривередливые. Плохо, что ли?

Дедушка уходит, а Тим закрывается рукой и шепчет:

— Это так двусмысленно звучит…

— Что?.. — не понимает Стах.

— Да «гости половые»…

— Тиша…

— А.

— Что у тебя за «а»?

— Забыл, что ты ранимый.

Стах смотрит в синие бесстыжие глаза. Они немного отвечают тем же, а потом Тим опускает голову и вспоминает, к чему он здесь сидит. Он держит перед собой трубку какое-то время, словно не решается звонить. Помедлив, вздыхает и набирает номер.

Стах сидит рядом и слушает вместе с ним гудки. Но Тимова квартира, как тогда, так и сейчас, хранит безмолвие. Пока наконец Тим не сбрасывает.

— Его нет дома?

Тим пожимает плечами. От его «нравится тебя дразнить» не остается ни следа.

Стах предлагает:

— Набери второй.

— Есть смысл?..

— Смысл есть всегда.

Тим не соглашается. Пялится на телефон, как на врага. Но потом сдается и звонит еще.

Стах слышит звонкий девичий голос:

— Да?

Тим теряется — до паузы. Его голос становится глуше, чем обычно:

— Кристин, папа у вас?

Секунда тишины. Короткие гудки. Тим отнимает трубку от уха и не поднимает глаз.

— Что это значит? Его нет?

Тим пожимает плечами.

Он держится. Он — ничего. Он отдает Стаху телефон и пытается встать. Но Стах усаживает его обратно. Вжимает кнопку автодозвона.

Не отвечают. Он звонит еще.

Отзывается уже не девичий, а женский голос:

— Кто?

Стах спрашивает у Тима кивком, что говорить: он же не от себя звонит. Тим осторожно тянет пальцы, забирает трубку, обхватывает двумя руками.

— Теть Оль, а папа у вас?

— Тиша, ты в Питере? Он за тебя переживает. Я позову сейчас.

Все погружается в зудящую тишину. Стах пробует улыбнуться. И говорит:

— А ты хотел бросить на полпути.

Тим опускает ресницы, но напряжение не спадает. Вдобавок ко всему он убирает телефон — в другую сторону, от Стаха. И уже слышно куда тише:

— Ну привет, ребенок, дозвонился? Я уж думал: ты так развлекаешься, что некогда.

Тим молчит.

— Как ты доехал?

— Ничего…

— У тебя все хорошо?

— А у тебя?

На том конце провода поселяется молчание. Потом хрипит смешок.

— Ничего. Лучше скажи, как ты доехал? Не обижают?

— Нет… Нет, наоборот.

— Как Питер?

— Ничего…

— Один из самых красивых городов России.

— Может…

— Не понравился?

— Понравился. Просто…

Стах чувствует, что Тиму сложно. Кусает за плечо. Потом заглаживает вину и кладет на это плечо подбородок прирученно. Тим приходит в себя — и выходит из диалога. Стах спрашивает на всякий случай шепотом:

— Посидеть с тобой?

Тим теряется, а потом отрицательно качает головой.

Ладно. С этим можно жить.

Стах поднимается.

— Не обижайся…

Это колет, но не обижает. Стах же все-таки не дурак. Он понимает, что некоторые разговоры нужно переживать в одиночку. У него обычно такой возможности нет. А Тиму он хочет всех возможностей мира, так что…

III

Тим остается в сумерках просторного светлого коридора, среди закрытых дверей.

Папа пытается шутить:

— Тебя там контролируют?

— Нет, мне… Арис помог мне дозвониться.

— А.

Папа прекрасно знает, в чем дело. Но Кристина — чужая дочь. И он не может повлиять на нее, она не слушается даже матери. Тим не из тех, кто будет предъявлять ему. Но все равно повисает в воздухе это чувство — вины.

До того, как произносится:

— Я ждал, что позвонишь, когда приедешь. Дома.

Тим расстраивается.

— Дома?..

— Марине тоже не звонил? Она тебя просила.

— Когда?..

— Когда ты уезжал. Сказала: «Как приедешь — обязательно».

— А… Я был не в себе.

И вот только теперь до Тима, кажется, медленно, но верно начинает доходить, что его ждали, волновались. Извиниться он не успевает.

— Ты до Аристарха своего добрался в поезде?

— Да… Там были такие… ну, где вагоны сцепляются… Ужасно грохотало…

— Пережил?

— Угу.

— Ну вот. Теперь совсем самостоятельный.

Тим не соглашается и затихает. Он часто заполняет свою тишину близостью, а теперь — нечем. И он прижимается к стене, и прижимает к себе трубку, чтобы за что-нибудь держаться.

— Ты когда возвращаешься? Что-нибудь решили?

— Арис сказал, что вроде… мы на лето.

— Это ничего? Он говорил с родными?

— Это неудобно… Они даже не знали… А теперь какой-то я — на лето.

— В смысле — не знали?

Тим молчит.

— Он не сказал им?

— Пап… ты не ругайся только… Он не мог, ну из-за мамы… Не из-за бабушки с дедушкой. Они хорошие. Антонина Петровна заботится…

— Ну не гнать же вас в шею.

— Пап…

— Отлично вы поехали. Без билета. На все лето. К людям, которые не ждали.

— Не злись…

— Не злюсь, — пытается: слышно по голосу. — А что потом? Ты один обратно?

Тим закрывает глаза пальцами — и замолкает, и сползает вниз. И может, это самое больное, на что мог папа надавить. Но Тим говорит спокойно, ровно:

— Арису не нужно возвращаться.

— А что насчет тебя?

Тим криво, горько усмехается.

— Зачем ты спрашиваешь о таком?

И папа надломленно улыбается голосом, и тоже лишь потому, что защищается от удара:

— Тиша, я ведь твой отец. И не спросить?

— Я знаю, что ты скажешь.

— Да?

— Да.

— И что же я скажу?

— «Я не потяну ваш Питер». И я могу ответить… что-то вроде: «Мне не надо и я сам». Но я не настолько самоуверенный…

Папа стихает. Тим слышит, что он курит, и ковыряет ткань на острой коленке, чтобы тоже чем-то успокоить расшатанные нервы. Папа выдыхает долго, тяжело. Тим может представить, как после этого он тушит сигарету, сгибая фильтр.

— Может, я поговорю с ними?

— О чем?..

— О вашем приезде. На лето. А то вы так сорвались…

Тим запускает белые пальцы в короткие угольные волосы. Пытается что-то починить, что сегодня утром склеилось, и отрешенно говорит:

— Мы были в парке…

Но папа возвращает его обратно, в это — болезненное, нарывающее, насущное, сегодняшнее:

— Тебе, наверное, нужны деньги. На продукты… на «парки»… Если ты до конца лета.

— Пап, я прошу тебя…

— Мне жаль. Мне жаль, что у тебя такая первая любовь. Но я могу решить только с твоей поездкой в это лето. И решить, наверное, что-то надо?

Тим закрывает глаза, словно ему влепили пощечину. Вытирает щеку. И молчит. Смотрит на арку больным слезящимся взглядом.

— Тиша, ну что ты предлагаешь мне? Ты ведь и десятый не окончил. Где ты будешь жить? Куда пойдешь учиться? На кого? Даже если ты сумеешь поступить там на бюджет, ты же знаешь за себя…

Знает. И о том, что не может продержаться полную неделю. И о том, что треть предметов посещает в лучшем случае раз в месяц. Не будет у него стипендии. И вуз ему не светит в ближайшие два года.

Тим отключает чувство. Встает с места. И вдруг замирает в коридоре, трогая стену пальцами. Он не понимает:

— Зачем ты поднял эту тему?

— Я не…

— Иногда… лучше бы ты молчал.

Папа отбивается усмешкой.

— Ты думаешь, что я не понимаю?

Может, Тим в этом уверен. Потому что говорит:

— Я дам трубку Антонине Петровне.

— Они знают?

Тим размыкает губы, словно хочет объяснить, а потом закрывает глаза и прижимается к стене плечом.

— Если ты скажешь, у нас не будет даже лета.

— Я не планировал, просто… Что же у вас так трудно все?..

Повисает немая безжизненная пауза. Тим сглатывает ком — и пытается утереть нос. Он очень старается, чтобы не просачивался звук его бессилия, но папа слышит все равно.

— Ну что ты режешь меня без ножа?.. Не плачь. Закончите с учебой — все получится.

Тим криво усмехается. И заходится всхлипами — на вранье. Зажимает себе нос рукой и зажмуривается.

— Тиша…

Тим больше не может произнести ни слова.

— Что же с тобой так тяжело?..

IV

Стах уже намотал кругов тридцать по комнате и успел посидеть на каждой горизонтальной поверхности, собраться в ванную и даже решил уже мазать ногу… но что-то не срослось. В общем, он выходит Тима проверять.

Тима на месте нет. Стах изгибает бровь вопросом.

— Не понял.

Он наугад проходит в зал, откуда доносится голос бабушки. Она сидит с телефоном. Тим сидит рядом — провинившийся и зареванный.

Ничего хорошего картина маслом Стаху не вещает. Он замедляет шаг.

Наедине Тима оставил, да?..

Бабушка просит кивком — занять место в первых рядах.

Ну что поделаешь? Стах приземляется, конечно. С чувством, что сейчас все разлетится вдребезги. Смотрит на Тима и спрашивает взглядом. Но Тим не поднимает глаз.

Замечательно-то как…

— Не переживайте, — говорит бабушка в трубку. — Всякое бывает.

Она еще немного говорит, потом оповещает, что Тиму трубку отдает, — и отдает. Со словами:

— Не плачьте. Было бы из-за чего…

Она вздыхает. Помедлив, проводит рукой по Тимовой поникшей голове. Встает из-за стола.

Стах сначала ждет Тима, который весь, кажется, сжимается до телефона, а потом, не выдержав, встает за бабушкой. Задает немой вопрос хотя бы ей. Может, она ответит.

Она отвечает:

— Сташа, ты вот так мальчика привез… Ни мы не в курсе, ни отец… Он переволновался, что нам в тягость. Я говорю: нисколько, а то, что неожиданно, — мы с этим разобрались…

Стах оборачивается на Тима и чувствует себя последним дураком, которого ненавидит Тимов отец. Стаху, вообще-то, все равно, что там думают посторонние, но это — Тимов отец.

Зачем Тим сказал ему?..

— Вы не слишком остро реагируете?.. Я сейчас подумаю, что там что-то страшное у него дома…

— Нет, не страшное. Лучше, чем у меня.

— Тогда почему он весь в слезах, а ты — на нервах?

Стах не знает. Хочет сказать: «Это же Тим…» — но ничего не говорит.

Он садится рядом с Тимом, который угукает в трубку. Потом слышатся гудки, и Тим осторожно кладет ее на стол.

— Налить вам еще воды?

Тим качает головой отрицательно.

— Извините…

— За что?

«Ты не хочешь?»

«Нет, просто… будет нелегко…»

Тим пытается уйти — и ничего больше не замечает. Стах смотрит на бабушку, как единственный накосячивший. Но она не успевает ничего ему сказать, потому что он не хочет слушать, потому что он срывается за Тимом.