I

Дверь в комнату преграждает Тиму путь, и Стах следит, как он, не сумев открыть, сдается. У Тима ничего не получается. Стах делает шаг, плавно опускает ручку — и открывает. Тим отступает — и к нему. Беспомощно и раскаянно. Стах обхватывает Тима рукой, уткнувшись носом ему в плечо, и говорит:

— Все хорошо.

Это бывает. Когда после звонков домой сам не свой. Может, злится только Стах, а Тим — расстраивается до слез. В конце концов, разве не печаль — сторона его медали, когда у Стаха гнев?

Но в целом… у них еще все хорошо. Потому что Стах удержал Тима. Все хорошо, пока медленно встает на свои места. Все хорошо, пока Тим рядом и не вырывается, пока его холодные пальцы ложатся на горячую руку и разрешают ей обнимать.

Стах шепчет Тиму:

— Давай, заходи.

Чтобы никто не застал.

Тим заходит. Потерянно мнется один — и ловится обратно, едва Стах запирает и находит его на ощупь раньше, чем взглядом.

Но затем… затем Стах видит Тимовы глаза, залитые влажной дрожащей пленкой. Она натягивается — и рвется, и катится большой каплей по щеке.

Тим хрипнет и шепчет, пропадая, словно между ними — нестабильная сеть:

— Можешь мне пообещать кое-что?

И Стах не может. Потому что Тим попросит что-нибудь жуткое — такой у него тон. И все, что встало на свои места пару секунд назад, летит, как будто кто-то вздумал взять коробку их комнаты — и наклонил.

Тим шепчет:

— Я не хочу отпускать тебя. Я не хочу…

Стах цепляется за Тима, потому что становится страшно.

— Не отпускай.

— Мы просто… просто постараемся, хорошо?..

— А мы что делаем?

— Пообещай, что ты меня не разлюбишь.

Стах усмехается.

— Могу поклясться на крови. Давай порежем ладони?

Тиму не смешно, и Стах вздыхает. И еще сильней — когда холодные пальцы царапают воротник футболки, ключицы.

— Даже если появится кто-нибудь лучше…

— Это вряд ли.

— Нет, Арис, если появится.

Стаха веселит, потому что:

— Не появится. Лучше только Иисус, я тебе говорил.

Тим вдруг теряется. Стах готовится к «дураку», когда надо к пощечине. Потому что Тим добавляет:

— А если девушка?.. И ты поймешь, что не гей? И она будет… скучная-послушная, как тебе нравится…

Стах серьезнеет.

Он опускает голову. Сжимает ткань на Тимовом боку.

Что он спросил?.. Чтобы Стах осознал что?..

— Ты же знаешь?.. что уже не важно…

— И если мы не будем видеться год или два.

–

?

— Не понял.

Стах поднимает на Тима взгляд.

— Нет… Я… Если не выйдет…

— Что — не выйдет?

— У нас — не выйдет…

— Кто тебе это сказал? Отец? Тиша, я же «не пойму» его. Еще нечаянно сломаю нос. Ты после такого, разумеется, обидишься. Придется таскать тебе цветы до конца жизни: буду как Маяковский с Лилей. Но если ты себе найдешь кого-то — я его убью. Стихи читать не буду. Сразу стрелять. В упор. И даже не в себя.

Тим всхлипывает — это вместо неудавшейся усмешки. Закрывается рукой.

— О чем вы говорили?..

Тим молчит. Поднимает свои влажные глаза. И притяжение у них страшнее, чем у коллапсара, а Стах — у горизонта событий, сейчас — затянет. Но их скрывают черные ресницы — и ничего не происходит.

— Он спросил… насчет нас… насчет учебы, насчет денег. Арис… я же… я же не смогу остаться.

Злость оседает, и остается ощущение, что…

— Тебе же понравился Петергоф?..

Тим улыбается — грустно.

— У дедушки там старая квартира. Никто в ней не живет. Она, конечно, без ремонта… Но, может, ты захочешь. Если тебе в пригороде тише… Не так «много». Если некомфортно здесь.

Тим молчит.

— Это «не в тягость». Мне не жалко с тобой поделиться. Нам не жалко.

— Ты и за них теперь решаешь тоже?..

— Они помогут.

Тим сглатывает, словно у него болит горло, и шмыгает носом. Он говорит:

— Я могу… могу приезжать к тебе, да? На все каникулы… Летом, и весной тоже, и осенью, и зимой. Мы будем видеться. Ты просто… пообещай, что не разлюбишь меня?

— Тиш…

— Пообещай мне.

У Стаха чувство, что вокруг — вакуум, и в полной тишине Тим пытается зажечь спичку, оглушительно царапая ей коробок. И вот-вот внутрь проникнет кислород, наполненный газом.

И заполнит вакуумный пузырь планов, и у Тима выйдет — высечь искру.

— Будешь писать мне… и звонить. Я никуда от тебя не денусь. Закончу школу — и поступлю в какой-нибудь вуз, хорошо?.. И я буду приезжать. Чтобы влюбляться в твой Питер. Это не навсегда…

— Это два года.

Тим отворачивается.

А Стах знает уже сейчас, чувствует уже сейчас: в конце лета Тим прирастет к нему. Придется отдирать. Вместе с куском души, в которую Стах, черт возьми, не верит. Придется приводить на вокзал — и прощаться. На много недель. Каждый гребаный раз.

Тим пытается убедить то ли себя, то ли Стаха:

— Ничего.

Целует его в лоб, впуская кислород.

И отстраняется, высекая искру.

Падает спичка.

Стах закрывает глаза и глохнет еще до ударной волны.

II

Стах стоит в душе, а ему кажется, что все внутри него сгорело. Ему хочется сопротивляться, кричать на Тима, что тот ни черта не понимает, что они все наладят, вместе.

Между прочим, Коля учился в гимназии и работал, ничего с ним не сталось. Так бывает. Что приходится отлипать от родителей и жить самостоятельно. Но Стах с Тимом не останутся одни. Будут бабушка с дедушкой. Тим привыкнет, встроится в семью. Это не страшно. Даже если его не пускает отец. Как будто Стаха пускают…

Тиму осенью восемнадцать.

Стаху почти шестнадцать. Они уже взрослые.

Учеба?.. Да, может, у Стаха не будут все пятерки. У Тима тоже. У Тима всех и не было. Ну и что?

Стах собирается прийти с этим к Тиму, чтобы он перестал выдумывать и плакать. Раз плачет, значит, тоже плохо, значит, не прошло. Еще с той ночи… Стах не уладил, а теперь оно опять нарывает. А день должен был кончиться так хорошо… Ну разве мало они ревут? Сколько можно?

III

Стах приходит к Тиму притихший и без сил. А Тим сидит на кровати и ждет. Молчаливо крутит тюбик с мазью. Стах садится, как валится. Ну конечно. Они будут делать вид, что все в порядке. Вот Стах намажет дурацкую ногу, а завтра поведет Тима в дурацкий парк, а потом они поедут в дурацкий поселок. И в середине дурацкого месяца Стах, как планировал, будет готовиться в дурацкий лицей, а Тим — обратно. И вдруг Стах осознает… что делать вид не получается.

Что Тим в поезде, музее и всегда — держал это в себе. С тех пор, как Стах сказал ему, что не вернется.

Это не кранты.

Такое не зацензурить.

Стах сидит перед Тимом молча. Выпускает из фокуса паршивую мазь. Вспоминает себя — лежащим на синем полу, когда пялился в потолок. И думал только о том, что все потеряло вкус и цвет. Нет, может, конечно, дело было в том, что он простыл… Даже наверняка. Но все равно…

И Стах вместо всяких аргументов, логических доводов, своего «я так сказал» выдает смешное и отчаянное:

— Не уезжай.

— Арис…

— Кто же будет целовать меня и строить?..

Тим расстраивается и грустно тянет уголок губ:

— А ты этого хочешь?.. чтобы кто-то целовал и строил?..

Целый день. Он целый день хотел.

— Я ждал. С утра…

— Чтобы кто-то строил?..

— Строил ты меня и так. Но я не жалуюсь.

— Не целовал?

Стах надсадно усмехается и выдает с наигранной шуткой, когда желание — разреветься:

— Кнут без пряника…

— Дурак.

— Еще и обзываешься.

— Ты ведь знаешь, в каком смысле…

Стах знает. Что Тима задело и что Стах…

— Шут. Я шут. Твой личный… Будешь за принца.

Тим не соглашается и шепчет:

— Нет, Арис. Оглянись… На принца больше тянешь ты… — и кажется, что улыбается, но Стах не может поднять на него глаз. — К тому же… ты не терпишь возражений… и отказов.

Не терпит. Так почему же позволяет Тиму — принимать решения?..

Тим протягивает мазь. Стаху хочется вырвать ее из хрупких пальцев и зашвырнуть куда подальше. Но он берет. Крутит крышку, выдавливает холод, растирает холод по колену.

Рутина, от которой тошнит. Рядом с Тимом, от которого болит.

Желание одно — все еще — швырнуть тюбик и прекратить этот спектакль. Но Стах закручивает крышку, отдает Тиму мазь. И Тим удерживает его за пальцы — самыми кончиками, легонько. И спрашивает осторожно, с мягкой полуулыбкой:

— Поцеловать тебя, ваше высочество?

.

.

Стах удерживает его руку — и замирает, и закрывает глаза.

Он сегодня понял, как скучает Тим, будучи рядом. А Тим сегодня вздумал уезжать от него на два года.

На два года. В которых будет всего восемь встреч. И от встречи до встречи Стаху придется терпеть внутренний сквозняк.

Стах свихнется. Провалится в кошмары и болезнь. Будет ныть о тоске все тысячи записок в год. И бесконечно, часами пялиться в потолок. Травиться физикой и…

Мягкие Тимовы губы обрывают боль на полуслове. Обхватывают осторожно и медленно отпускают. Стах тянется к ним еще, хватает Тима за тонкую шею.

«А если девушка?.. И ты поймешь, что не гей? И она будет… скучная-послушная, как тебе нравится…»

Не будет. Она не будет, как он.

«Таких, как ты, больше нет. Ты знаешь?»

«Это плохо?»

Стах целует Тима. Который саднит внутри. Торопливо, воровато, умоляюще. А Тим… ну а что Тим?.. Если не отвечает тем же — это вообще не Тим. И Стах бы вырвался, но отпустить его больней, чем — согласиться на все, что прилагается к нему.

Даже если после дроби лихорадочных несчастных поцелуев, поверхностных и перепуганных, ему страшно, словно полетел с обрыва. Даже если, когда Тим касается волос, кажется, что лезет под ребра — со всеми своими буйными вьюжными ветрами. И даже если нет никакого желания — когда немой ужас. От такого не встает, от такого поджимаются яйца.

Но Стах целует Тима. Снова и снова.

Не говорит: «Ты мне ломаешь кости». Потому что никто в здравом рассудке не говорит такой херни.

А Тим не спрашивает — что нашло.

Тянет к себе — и на себя. Роняет собственное тело на подушки, тянет Стаха — упасть следом. Стах отслеживает краем глаза, как нервно приподнимается Тимов кадык, когда он сглатывает, а потом видит только губы, почему-то слишком яркие в полумраке… словно Тим… ну, может… может, он их искусал на нервах. Потому что у них такой цвет — вызревший до полупрозрачного вишни, матово-нежной мякоти, и чем ближе к центру, тем слаще этот противоестественный оттенок на бледном его лице. Стах боится — этих губ. Как большой глубины, как яда, которым нельзя напиться, иначе подохнешь.

И он просит с каким-то отчаянием остановить это — у затуманенных Тимовых глаз. А у них… чертово притяжение, как у коллапсара, и в этот раз Тим не смыкает ресниц.

Стаха затягивает. И он припадает к этим губам, чтобы не мочь ни утонуть, ни утопиться в этом цвете, не утолиться им.

Он упирается рукой в матрац. Он не сдается так просто. Но влажные пальцы уже касаются его под футболкой, оставляя на коже ледяной ожог. Стах размыкает поцелуй, пытается снять вес с пульсирующего колена, а Тим касается носом носа — медленно, на паузе — и возвращает Стаха в умоляющую нежность своих губ.

Сигналит колено. И сердце ловит остановку раза три.

Стах отстраняется и валится рядом. Ждет приступа панической атаки. Чего-нибудь. Еще хуже. Еще страшней. Еще безнадежней.

Тим лежит притихший и не шевелится. Только хватает ртом воздух, так опасливо-приглушенно, словно боится рассеять мираж звуком своего дыхания.

Стах предпочел бы не дышать вообще.

Он замирает, когда Тим поворачивается набок. И внутренне вздрагивает, когда Тим касается обессилевшей рукой. Осторожно, только костяшками. Стах поворачивается к нему, словно позвали. Смотрит, как Тим закрывает глаза.

И утешает то ли себя, то ли Стаха:

— Похоже на прогресс…

Стах говорит почти серьезно:

— Ты должен мной гордиться.

— Я и так…

Стах смотрит на притихшего безопасного Тима. С мыслью, что теперь еще больше хочется. Это кранты. Это как, умирая от жажды, сделать маленький глоток — и обломаться. Стах не знает, как с этим жить. Стах не знает, как не поддаваться. Ему кажется, что от внутреннего напряжения ползут трещины — внутри черепа, вдоль костей, по самому основанию его личности.

Он ждет обвала. Когда уже придавит обломками. Потому что и без этого чувствует на себе вес в тысячу тонн. Но все, что обвалится, обвалится глубоко внутри. Его не придавит. Его перестанет держать — и он рухнет сам.

Однажды Соколов сказал ему, будто пытается понять, в какой момент характер перебарывает воспитание… А потом добавил: «Лишь бы победил характер». Он не понял: это переломает Стаху хребет. И ему придется изобретать протез, как птице — крыло или клюв, чтобы выжить.

И он шепчет:

— Тиша, не уезжай…

Цепляется за Тима пальцами.

Пытается предъявить:

— Что ты нас бросаешь? — выходит очень обиженно, как будто Стах — пятилетний ребенок.

— Арис…

— Не уезжай…

Тим обнимает Стаха, и тот проваливается в саднящий запах севера, тычется носом в Тимовы ключицы. Чувствует, как Тим целует во влажные волосы. И ему кажется, что Тим сворачивается вокруг клубком. Мир должен стать безопасней и надежней, но тело Тима — без кожи. Он не должен быть за главного. Стаху это не нравится. Стах выбирается, сжимает Тима и шипит на него с угрозой:

— Ты так просто от меня не избавишься. Это не изменится. Ни через год, ни через два, ни даже через десять лет.

— Арис…

— Я обещаю. Но я что-нибудь придумаю все равно.

Тим усмехается — как будто без веры. А потом жмется ближе со всей верой, какая есть.