I

Стах надел часы. Теперь он сверлит стрелку взглядом, стоя на перроне. Ветер — ледяной: июнь начинается ближе к нулю, совсем чуть-чуть перевалив за плюс температурой. Небо — холодное, как сталь.

Запах железной дороги вспарывает Стаху нутро волнением и предвкушением. Он снова смотрит на циферблат.

— Аристаш, ты ждешь кого-то? Может, уже в вагон?

Он уставляется рассеянно. Он не знает, как сказать ей, он не знает, что делать. Его хлипкий план трещит по швам. Он просил Тима — вовремя. Он снова обводит вокзал воспаленным взглядом — и смолкает.

Поезд отбудет в десять минут одиннадцатого.

— Аристаша, без пяти…

Он отдает билет на проверку. Заходит, отыскивает нужное купе. Бросает вещи на полку. Садится. Всматривается в окно, проверяя, не появился ли Тим.

Но Тима нет.

Тима. Нет.

Стах быстрым шагом покидает купе.

— Аристаш, да что же это такое?.. Ты куда собрался?

II

Стах был готов рвануть рано утром, после бессонной ночи. Он был собран уже в шесть. Он ждал, что его хватит безумие. На завтраке, в такси и на подходе к вокзалу. Он не помнит, чтобы так переживал за что-то. Ни разу в жизни.

Вдруг Тим заблудился? Перепутал время?..

Или еще хуже… передумал?

Стах крутится вокруг своей оси, осматриваясь. Чувствует, как начинает сходить с ума. И сводить с ума мать, которой большого повода, в общем-то, не надо…

— Аристаша!..

Она спускается на перрон.

Две минуты. Тим обещал быть вовремя.

Он не приходит.

Если как в прошлый раз, может, он явится в последний момент, чтобы сказать: «Я не поеду».

Или не явится вообще.

Три минуты.

Ветер режет глаза. Мутнеет пространство. Ноет колено.

Теплый клубок волнения давно превратился в колючего холодного ежа — и катается во внутренней истерике, разгоняя вокруг себя дюжину маленьких смерчей.

Голос разума твердит: «Держи лицо».

Но Стаху наплевать.

Если Тим не едет…

— Аристаш, да что же это?..

К черту Питер.

К черту Питер, если Стах останется без Тима. Он ждал последние месяцы — гребаный Питер из-за Тима. Он никогда так ничего не ждал.

Она не понимает.

Четыре. Просят выйти провожающих.

Еще шесть минут.

Шесть минут — на что?..

Мать ничего не добьется: Стах не слышит, что она говорит. Кровавый шум в ушах — и ничего больше. Стах собирается вернуться за вещами, как вдруг на него налетает Маришка. Она врезается в него и обнимает, а он пошатывается — и еле удерживает ее.

Простреливает ногу болью. Он шипит.

Она пугается и отстраняется.

— Рыжик, ты чего?..

Он стискивает зубы, он уже тянется к ноге, но замирает и просит ее почти беззвучно:

— Скажи мне, что он здесь…

— В другом вагоне…

Он прикрывает глаза и выталкивает воздух из легких. Оседает вниз и обхватывает пальцами колено.

— Аристаша…

Он поднимает голову и просит Маришку кивком.

«Проваливай».

Она замечает молодую женщину, слишком молодую для ее расшатанных нервов, выхватывает взглядом светлое лицо и рыжину волос, скрученных в тугой прическе. Тим не мог не сказать ей, какая она — мать Стаха. Маришка делает шаг назад.

— Я только поздоровалась… — говорит глухо. А потом желает: — Хорошей вам поездки.

— «Поздоровалась» она?! Что ты наделала?

Стах пытается:

— Не она…

— Я видела.

Стах смотрит на Маришку, та — на него. Они оба без слов просят друг у друга прощения. Потом она резко разворачивается и стучит каблуками, убегая в хвост поезда. Короткая юбка прыгает, неприлично оголяя ноги в сетке колготок.

Голос матери леденеет:

— Стах, откуда ты знаешь эту…

Плохо, что не Аристаша… Все остальное, включая время до отправки, — хорошо…

III

Стах сверлит стрелку часов взглядом. Документы проверили сорок минут назад. Тима нет.

Все утро нет Тима. Только острая его нехватка.

Надо было ехать с ним. Надо было придумать, как это сделать. И не пришлось бы теперь изводить себя.

Еще лезут всякие мысли… А что, если Тим попросил Маришку соврать? Чтобы Стах уехал. Тим много знает, больше прочих. Тим бы мог…

Стах сидит на нижней полке, вежливо предложенной ему соседями. В соседях у него добродушная старушка с любознательной внучкой.

Девочка пытается вовлечь Стаха в диалог. Стах тоже пытается вовлечься и дежурно ей улыбается. Когда он выпадает, она хлопает его по колену: «Послушай-послушай», — но его хватает лишь на несколько секунд. И то колено, по которому она хлопает, мелко дрожит. Нога поставлена на носок, в ней пульсирует боль.

Стах оглядывается на проход. Снова и снова. И ждет. Он не может не ждать.

И когда Тим все же появляется…

Стаху кажется, что поезд — съехал в невесомость.

Стах смотрит на Тима, проваливаясь в момент, в пропасть контакта между ними.

Тим.

С ошалевшим, перепуганным взглядом. Если бы Стах видел себя со стороны, он бы понял, что сам не лучше. Но вот Тим узнает, прикрывает глаза и успокоенно выдыхает. И вдруг он становится мягкий, как воск, оплавляется, теряя форму — и скользит вниз тяжелой каплей, к Стаху, снимая с плеча сумку.

— Арис… — зовет несчастно.

Внутри падает все, что поднимали в воздух внутренние смерчи. Еж выпускает миллиард иголок, раздирая все, что может разодрать, все, что до сих пор было целым…

Стах хватается за Тима рукой, не отдавая себе отчета в собственных действиях, — и не может ему предъявить. Он вообще ничего не может.

Тим соображает, что они не одни, оглядывается. Здоровается слабым кивком. Потом возвращается к Стаху. Тот в себя не приходит.

— Как?.. как попрощался с мамой?

Стах пытается вспомнить, как… Откапывает в памяти истерику о Маришке, новую волну вопросов, где он пропадал, на какую ходил вечеринку, и угрозы, что он сейчас никуда не поедет…

Он криво усмехается. Он говорит:

— Да как обычно…

Девочка тянется к Тиму через Стаха, спрашивает у него:

— Ты чего плишел? Ты с нами?

Тим переключается. Он замечает ее, ловит в фокус, заторможенно кивает, пытается ей улыбнуться.

— А я показываю моего единолога. Его зовут Оли, смотли.

Тим переключается и смотрит. Слишком ответственно. Тим говорит:

— Хороший…

Стах поднимается с чувством, что все-таки накроет. Он разрывает знакомство, разъединяет — этих двоих и выходит из купе.

IV

Стах облокачивается на поручень в коридоре. Пытается вытолкнуть с воздухом напряжение. Но оно упрямо застревает в районе солнечного сплетения и в горле.

Тим выходит за ним. Мнется потерянно на пороге купе, пока не разбирается, как прикрыть дверь.

Он встает рядом. Наблюдает Стаха. Касается закатанного рукава клетчатой рубашки. Стах смотрит на его худые пальцы. Они чуть сжимают ткань.

Стах цапает Тима за эти чертовы пальцы свободной рукой. До боли. И не отпускает.

Тим объясняет:

— Папа взял мне билет этим утром…

Стах держит Тима. Чтобы никуда не делся. Не сводит взгляда — с побелевших подушечек, с покрасневшей кожи. Облизывает пересохшие губы. Стах поднимает взгляд на Тима.

И говорит бесцветно, ставит его перед фактом:

— Я бы остался на перроне.

Тима не ударишь. Гнев нарастает, гнев трансформируется в досаду, гнев рискует обратиться в слезы и сопли. И Стах не может объяснить себе, какого хрена.

Тим замечает раньше, чем он успевает отвернуться.

— Арис…

Стах отпускает его руку и отдает ему команду:

— Уйди в купе. Сейчас.

Тим стоит и просит.

Постоянно что-то просят его бездонные глаза.

Стах цедит ему:

— Пошел.

Тим смотрит на него еще пару мгновений и отступает.

Стах сжимает пальцами переносицу. И снова ждет… в этот раз — когда утихнет буря.

V

Стучат колеса, мерно наматывая на себя километры, отдаляя Стаха от семьи, от холодной комнаты, лишенной полок с самолетами; от города, в котором стоят стенами сопки — куда ни поверни; от северного давящего неба…

Тим едет. Ему просто нужен был другой билет в другой вагон. Стах не додумался. Стах — дурак.

Но теперь Тим у него. Он забрал его от шакалов-одноклассников, от болтливой Маришки… Вырвал его с корнями из пустой тихой квартиры.

Стах поворачивает голову. Чтобы убедиться. Маленькая девочка угощает Тима конфетой. Он грустно улыбается ей. Он что-то говорит. Может быть, «спасибо».

Он здесь. Он рядом. Он больше никуда не денется. В ближайшее время у них будут только две полки — и дорога.

Тим перехватывает взгляд и размыкает губы.

Стах не знает, как отреагировать. Не хочет улыбаться. Этого не хватит. Это не сработает.

Девочка хлопает Тима по коленке маленькой ладошкой и вручает ему «Оли». Тим безнадежно тупит — и не понимает, чего делать.

Типичный Тим…

Стах усмехается. Выходит надломленно. Он дает себе еще минуту, отворачивается к окну.

За окном течет неприрученная природа… А в стекле застыло его отражение — болезненное, блеклое, чужое.

Но буря улеглась…

Стах прикрывает глаза. Их натирает, как песком, недосыпом. Он наконец-то выдыхает напряжение. Ему хочется рухнуть без сил. И поэтому он возвращается. Падает возле Тима. К Тиму. Стах бы уткнулся носом ему в плечо, если бы мог.

И сел бы поодаль, делая вид, что все равно, если бы — не мог.

Но что-то ломается в нем, потому что он все-таки, все-таки может. Хотя «нельзя» и «надо» все еще борются. «Надо» побеждает. Как голод, как жажда. Стах прижимается лбом. И застывает.

Тим касается рукой его волос.

Снова тянет пореветь. Тим — вредный, как большое количество всего хорошего, что в этой жизни есть.

Стах садится удобней и прикрывает глаза. Слушает стук колес, которые не могут обогнать его пульс, и думает о том, что можно. Этих людей он видит в первый и последний раз. Конечно, не повод обжиматься с Тимом, но, если подозрительно себя вести, кто и кому расскажет?..

Тим шепчет:

— Прости.

Стах бы сказал: «Заткнись», но Тиму такое не скажешь… Тиму после такого ничего не скажешь…

— Не выспался?

— Хреново выгляжу?

— Ну… — Тим чуть улыбается голосом. — Уставшим…

Стах бы лег… Но придется дожить до вечера. А потом он будет спать, как мертвый. Потому что все кончилось. Потому что завтра все наладится. Потому что сегодня все уляжется, утрамбуется, перестанет нарывать. Потому что рядом Тим. Потому что они в поезде.

Тим в поезде.

— Надо, наверное, постелить… — говорит он в такт мыслям.

И потому, что Тим к нему прислушивается, только к нему, лишив все остальное, всех остальных внимания, девочка стучит по его коленке. Хотя старушка пытается уговорить ее — оставить мальчишек. На внучку ничего не действует. Она Тиму вручает русалку, чтобы с ней поиграл.

Стах усмехается, отлипает от Тима: почти что оставляет его на детский произвол.

Тим зависает и думает. Что ему с русалкой делать. Приглаживает ей длинные светлые волосы. Потом спасается книгами:

— Кажется, она как в сказке Пушкина…

Тим неторопливо начитывает отрывок по памяти. Половину слов Стаху не слышно — с высоты роста. Но девочка затихает. Словно Тим ее околдовал. В нем правда что-то такое есть…

Гипнотическое.

А когда Тим близко — и читает… Стах бы тоже слушал. Даже немного колет, что Тим — не ему. Тима хочется схватить, утащить и спрятать там, где никто не достанет.

Стах, в общем-то, почти что сделал это. Осталось довезти в целости, сохранности и покое.

Завтра будет Питер. Завтра — другая жизнь.