I

Дом пахнет, как полагается дому, в котором есть заботливая бабушка: выпечкой и теплом. Стах ныряет с улицы сначала в уют, потом в душ, потом обратно в уют.

Заглядывает в кухню, проверяет, можно ли стащить достаточно блинов; сворачивает в комнату — проверять, нужно ли их стащить.

Тим спит. Стах забирает записку — и уносит с собой на кухню.

II

Стах раздвигает шторы. За окном мелкий противный дождь. Через мелкий противный дождь пробивается слепящее солнце. Питер, что поделаешь…

В общем, любопытный луч ловит ускользающий пар над чашками и бликует на блестящей от масла поверхности блинов.

Тим вчера сказал, что завтраки надо в постель. У Стаха нет выбора. К тому же это запрещенный прием, чтобы поднялся Тим. И чтобы кое-что ему сказать, когда он поднимется.

Стах садится у кровати, складывает на ней руки и, подперев голову, следит, как спится Тиму при такой погоде. Тим слабо морщится на солнце.

Стах шепчет осуждающе:

— Час дня…

Тим улыбается. Стах сразу с готовностью подается вперед, чтобы еще кое-чего шепнуть:

— Угадай, чем пахнет.

Тим — он хитрый. И сейчас, и всегда. Поэтому не угадывает, а подглядывает. Солнце его наказывает, и Тим жмурится, и глаза у него со сна слезятся.

— Что ты опять ревешь?

— Не реву…

— Я вижу.

Тим еще не видит, но уже знает, что Стах:

— Дурак.

Тим лениво трет глаза пальцами — и хмурится с досадой на свет.

— Замяукал. Ты должен меня любить, я тебе принес завтрак.

— Я тебя люблю.

— Ну и хорошо.

— И даже без завтрака…

Это еще лучше, и Стах усмехается.

— Но с завтраком сильнее… Потому что утро…

— Вообще-то, день.

— Это у тебя…

— Да. И ты бессовестный, я же один. С утра. И уже день.

Тим щурится на Стаха. Тот, сжалившись, двигается, закрывая солнце собой. Тим приглаживает ему волосы рукой и улыбается. Глаза у него слезятся, и он делает вывод:

— От тебя свет расходится лучами…

— Это потому, что я за бога.

— А, — вспоминает Тим.

С ним почему-то в сто раз уютнее, чем просто в тепле и с блинами.

Стах признается, все еще полушепотом:

— Я уже почти выучил все твои «а».

— Чего?..

— У тебя есть разные виды «а». «А» понимания — это когда ты сообразил что-то, чего не догонял.

Тим улыбается и укоряет:

— Арис…

— Есть «А» вспоминания — это почти как понимания, только с откатом в прошлое. И есть обиженная «А» — это которая «кранты». Недавно появилась еще новая. Называется «Арис не понял пошлой шутки».

Тим прыскает.

— Это когда?..

— Эту я вычислил вчера.

— А.

Тут Тим смеется и закрывается руками. И говорит чуть не расстроенно — и пойманно:

— Блин…

Приятно, когда Тим предсказуемый. Стах хохочет. И утешает Тима, погладив по голове — и садистски, словно разучился, как надо — живого нежного кота.

— «Блин» на тарелке тебя ждет. Давай вставай.

III

Тим сидит, укутанный, как гусеница, в одеяло с «капюшоном», потому что отопления нет, а он, значит, цветок оранжерейный. Перед ним стоит поднос с блинчиками. У Тима мало рук: ну аж на одну меньше, чем обычно, потому что второй он держит одеяло. Он только с чашкой. Сдувает солнечный пар и иногда подносит кромку к губам.

Стах за главного — и по другую сторону подноса. Устроившись по-турецки, он готовит Тиму блинчик: щедро накладывает начинку. Тим в высшей степени заинтересован: там что-то страшное и несъедобное.

— Это чего ты мажешь?

— Это грибная икра.

— Выглядит не очень…

— Не мяукай.

Стах сворачивает блинчик и вручает Тиму, отнимая у него чашку. Тим сводит глаза, подозрительно глядя в нутро трубочки. Ему приходится перестать держать одеяло, чтобы подставить ладонь. Он делает первый маленький укус — как подвиг совершает. Стах, не выдержав, смеется.

Тим умудряется ему сказать — и словно с набитым ртом, когда там даже нечего жевать:

— Ну Арис…

— Что?

— Что ты смеешься?

Стах обдумывает последствия — и заявляет все равно:

— Ты смешной.

Тим поднимает взгляд.

Стах пожимает плечами и добавляет тише, что:

— В хорошем смысле.

И, наверное, как-то так добавляет, что Тиму нравится: он вдруг смущается и тянет уголок губ.

Стах зачерпывает икру ложкой, отправляет в рот и заодно спрашивает Тима, как ему:

— Вкусно?

Тим, подумав и распробовав, говорит так:

— Ну… похоже на грибную икру.

— Да что ты говоришь?!

— Нет, ладно, — извиняется Тим тоном и прячет улыбку. — Ничего…

— Если что — тут еще арахисовая паста. По мне, лучше уж арахис. Но если хочешь, она есть.

— Я не пробовал…

— Не пробовал? — Стах делает круглые глаза. — Тиша, что ты в этой жизни пробовал?

Тим не сознается. У Стаха одна ложка, потому что он, конечно, умный — и второй не принес. Он смотрит на нее и говорит:

— Погоди, я ложку принесу.

— А эта?..

— Она была в икре. И я уже облизал ее.

Тим непонятливо гнет брови, берет ложку из рук Стаха, а потом перевоплощается из кого-то сонного-умильного в кого-то очень… Ну, в общем, он демонстративно облизывает ложку, глядя Стаху в глаза.

Такое не перетерпеть. Было. Но потом Тим уронил с блинчика икру в постель. Стах покатился со смеху. И Тим, сгрузив виновника обратно на тарелку, погиб со стыда где-то в одеяле.

IV

Стах заглядывает в кокон, открывает Тимово лицо и пытается накормить его пастой. Тиму не нравится, он останавливает руку, проверяет, что там Стах ему пихает в рот, и, убедившись, что паста в порядке, пробует. А потом отнимает ложку и мычит от удовольствия.

Стах прыскает.

— Все ясно, сладкоежка.

Он забирает себе ложку обратно. В коварных целях: чтобы Тим вернулся. А еще из любопытства почти неприличного характера, но ложка чистая — и незачем ее облизывать. Стах почти расстроен. Но Тим выглядывает в поисках добавки. Усаживается обратно и тянет свои тоненькие пальцы.

— Еще.

— Что ты сразу оживился? — усмехается Стах.

— Ну Арис.

Стах склоняется и кусает воздух возле Тимовых пальцев. А они дурашливо ударяются о кончик его носа, и Тим говорит:

— Дурак.

Стах хватает их и почти мстительно целует. А они тут же такие ласковые-ласковые — и, коснувшись щеки, стремятся куда-то за ухо. Тим тянется вперед.

Приподнимается поднос, съезжает чашка. Стах ее ловит, воткнувшись лбом — прямо в Тима. И тот хватается за голову, и порывается упасть, но вспоминает, что стоит поднос, и замирает страдальчески.

Стах не может поставить чашку: его трясет от хохота — и чай плещется тоже смешливо. Тим отбирает, пока он не уронил, и еще толкается, и добавляет:

— Дурак.

— Да я спас постель от чая!

Тим смотрит хитро — и не верит. И Стах решает, что это вызов — и отправляет поднос на стул, и отбирает у Тима чашку, ставит, и бросается на Тима — в одеяле, и тот, мяукнув, падает и начинает смеяться, а глаза у него шкодливо блестят.

Стах не знает, что со всем этим делать — с тем, что внутри и к Тиму, и зацеловывает его смеющееся лицо. Оно почти даже немного серьезнеет, и Тим ловит Стаха, и чмокает в губы. Невинно так.

Это какой-то плохой знак. Что Тим — и чмокает в губы. Всего-то.

Стах хочет проверить, а Тим отталкивает и канючит:

— Ну я не чистил зубы, что ты пристаешь?

— Ложку можно — а меня нельзя?

Когда до Тима доходит, при чем тут ложка, ему становится стыдно за Стаха, и он говорит:

— Дурак.

Стах садится обратно и бубнит:

— Ты первый пристал.

Тим — хитрый, глаза у него — хитрые. И он, конечно же, не сознается.

Стах цокает и добавляет:

— Это потому, что надо вовремя вставать. Вместе со мной.

— Ну что ты обиделся?

Стах не обиделся. Тим — бесит. Сначала раздразнит, потом — оттолкнет, а Стах — мучайся. И еще отмазы какие-то скотские: «дурак», «зубы не почистил».

— Ладно, — сдается Тим — и сдается весело, и еще даже выбирается из одеяла и кровати.

— И куда ты собрался такой бодрый?

Стах думает заявить: «Поезд уехал» или «Целовать больше не буду», но Тим такой довольный смывается, что приходится передумать.

Стах ставит обратно поднос и собирается наконец-то пообедать, но опять скалится, как идиот. Он вздыхает на себя и зажимает глаза пальцами стыдливо. Это совсем не помогает.

Короче, кранты.

V

Тим возвращается, забирается на кровать коленками — и обвивает Стаха руками, и сразу со всеми своими нежностями. Он бы, наверное, забрался на Стаха, если бы тот сидел не по-турецки, и вообще Тим как-то поплыл, как будто какой-то пластилиновый — и растаял.

Но Тим… он действительно — с нежностями. И еще так мягко и медленно целует Стаха в губы, что кровать уходит под землю, а потом земля — из-под Стаха. Тим отстраняется и смотрит ласково, и глаза у него без бликов, таинственно-синие и бархатные, потому что Тим спиной к солнцу и потому что у него пушистые опущенные ресницы.

Тим говорит Стаху:

— Доброе утро.

И почему-то очень смущается, и отстает.

Стах, в общем, решает, что это инфаркт — и театрально падает.

Чай проливается на блины.

И на постель.

Тим ловит чашку, но уже поздняк метаться. Стах проверяет, как он там смотрит, с какой интонацией, изобретает или все еще «дурак». Тим закрывается рукой, потому что смешно. И Стах с прекрасным ощущением — растекающейся лужи под собой, говорит:

— Ну конечно.

— Арис… — Тим очень пытается быть серьезным, но у него плохо получается.

Стах цокает.

— Всё твои завтраки в постель…

VI

Стах убирает бардак, определив Тима на окно. Тим забрался туда с арахисовой пастой — и уплетает уже десятую ложку подряд, и жмурится от удовольствия и от солнца.

Закончив с постелью, Стах отбирает у Тима банку.

— Ну Арис… ну это моя вторая любовь после тебя.

Стах решает:

— Тем более.

Сейчас бы еще была какая-то, кроме Стаха.

Он вручает Тиму тарелку с блинами — без всякой романтики. Заставляет держать. И намазывает пасту сверху.

— Ну Арис… — канючит Тим.

Стах заканчивает и заявляет на Тима сверху, почти назидательно:

— Я о тебе забочусь.

Тим неправильно реагирует: гнет брови, ловит Стаха рукой за щеку, и тянется к нему, и целует в губы. И еще говорит:

— Спасибо.

Стах чувствует себя придурком: опять, значит, эта улыбка. Он пытается ее скрыть, и защищается так:

— Вот только захочешь обидеться…

VII

Вымытые в горячей воде, руки у Тима теплые, и он хватается за Стаха в коридоре, и спрашивает шепотом почти сакральным:

— И мы никуда не едем?

— Куда мы поедем в дождь?

— И можно валяться до самого вечера?

— Да.

Тим несет эту священную мысль до кровати, лишенной синего одеяла, и падает предовольный, обняв подушку. Стах закрывает дверь, глядя на это с усмешкой, проходит и валится рядом. Подпирает голову рукой.

— Тебе не много для счастья надо, да?

Тим вытягивается.

Стах считает, что недостаточно его кормит: вон все ребра проступают. Когда он так выгибается, Стах хочет пошутить, не прилип ли у него живот к позвоночнику. И щупает, не прилип ли.

Тим опускается и выдыхает, и вот его живот уже в порядке, но эти нижние выпирающие ребра… они совсем иначе, у Стаха сильнее раскрыты. Конечно, может, шире грудная клетка, но все равно. И дальше такой плоский мягкий живот…

Тим спрашивает шепотом.

— Я для тебя слишком ленивый?

Стах перестает исследовать Тима и замирает ладонью на его животе. Похлопывает.

— Спокойный.

Тим улыбается и отворачивается. Не очень-то он верит. Скептик.

Стах отпускает его и ложится на локти. Сознается:

— Я просто не умею отдыхать. Совсем.

— Почему?..

— Это что-то плохое. В моей семье. Как если заболел или умираешь.

— Заболевают и умирают, если некогда отдыхать…

Стах прыскает:

— Скажи об этом моим предкам.

Тим думает несколько секунд, а потом приближает свое лицо и щекотно шепчет в ухо:

— Хочешь — я научу тебя?

Стах опускает голову и закрывает ухо от Тима рукой. Как-то вопрос этот неправильно звучит, с какой-то неправильной интонацией.

Стах не подает виду. Ложится набок и смотрит на Тима в ожидании со словами:

— Слушаю вас, сенсей.

— Дурак.

— Конечно, дурак, ты же сенсей.

— Ну Арис…

— Вот Тиша, ты не ценишь мое чувство юмора.

Тим сопротивляется:

— Ценю.

И пытается уложить Стаха удобней. От этого становится странно и смешно.

Тим просит:

— Закрой глаза.

Стах щурится на него с подозрением — ну, для профилактики, но послушно исполняет просьбу. Тим тихонько запускает пальцы ему в волосы, перебирая пряди. Как обычно, начинаются мурашки…

— Полежи немножко. Без мыслей.

У Стаха — с мыслями. И с царапучими чувствами. Он приоткрывает один глаз, снимая с себя руку, и сжимает тоненькие пальцы.

— Мне неловко.

— Почему?..

Вопрос ставит Стаха в тупик.

— Ты слишком ласковый?.. Как кот.

Тим не понимает. Потом извиняется тоном:

— Я без подтекста…

— Нет, это…

В смысле — без подтекста?.. Потом Стах вспоминает, что они лежат в кровати… Так, ладно.

— Нет, просто… — и вдруг у Стаха начинаются сложности, как у Тима. И он зависает, а потом говорит: — Кранты.

Тим участливо спрашивает:

— Чего?..

— Мне не должно такое нравиться, понятно?

— Почему?

Стах цокает. Выдает:

— Ну это как-то… по-гейски?

Тим зависает. Он не спрашивает, но Стах знает, что, конечно же, дурак. Пытается оправдаться:

— У меня так не делается. Никаких этих полежаний, никакого отдыха. Только расслабишься — сразу допросы. Даже если с книгой. Особенно если с книгой.

Тим тянет уголок губ:

— Ты вроде уже не там…

Это похоже на щелчок переключателя. Как будто Стах вылетает из прошлого — и возвращается в комнату с Тимом. И вспоминает, что пока — не там.

— Я знаю.

Тим молчит. Их короткое «доброе утро» выветривается, оставляя вчерашнее. Стах проводит по лицу рукой. Потом двигается ближе — и угождает в Тимовы руки.

Тим больше не гладит. Похоже на упущение.

Стах глухо спрашивает:

— Тебе правда дома лучше, чем со мной?

Тим замирает потерянно. Потом его пальцы задумчиво оживают, собирая волосы назад, со лба Стаха.

— Нет. Мне вообще ни с кем не лучше, чем с тобой.

— Но ты хочешь уехать?

— Не хочу.

Логика покидает комнату — и Стах перестает понимать:

— Тогда почему?..

Тим вздыхает. И тяжело собирается с мыслями.

— Ну… потому что, Арис… Потому что у тебя здесь сложится все блестяще. Выучишься на какого-нибудь классного инженера. И еще… это потому что… больше, чем остаться с тобой, я хочу, чтобы ты отдыхал. Читал и моделировал. Учился в лицее. Чтобы поступил в отличный вуз, а не работал… и заботился обо мне.

— Как одно мешает другому?

Тим улыбается тоном:

— Это не одно…

Стах честно пытается представить — и честно не может. Он выбирается из плена, чтобы отойти от близости и подумать. Снова ложится набок, подпирая голову рукой, смотрит на Тима.

— Ладно, слушай. Вот как это выглядит для меня. Сейчас я, конечно, бездельничал утром. По большому счету. Но, пока ты спишь, я могу спокойно готовиться к поступлению. И я поступлю. Чисто теоретически я могу не работать — и «отдыхать». Читать, моделировать, валяться с тобой.

— Арис, я…

— Чисто теоретически — и я спросил — ты можешь помогать дедушке в мастерской. Если захочешь. И если вам обоим будет не внапряг. Об остальном вы сами договоритесь, без меня в лице посредника.

Тим теряется. Размыкает губы. Потом смыкает. Потом слабо хмурится — и на Стаха с его выдумками. И спрашивает:

— А ему это надо?..

— Было бы не надо — он не согласился бы.

— Арис, у тебя все так просто…

— Со мной просто. Я могу это решить. Мне не сложно. Дедушке тоже.

— Ну что ты за него говоришь?.. А если я буду обузой?..

— Во-первых, ты не пробовал. Во-вторых, ты постараешься.

Тим молчит. Может, думает. Стах смотрит, как слабо сводятся его угольные брови. И заранее разглаживает еще не появившуюся морщинку между ними, и ведет пальцем вниз по ровному Тимову носу.

— А папа?

Стах отстает от Тима. И цокает про себя.

— То есть ко мне на каникулы ты приезжать готов, а к папе — никак? Тебе же восемнадцать в октябре. Он тебя не отпускает?

— Нет, просто… Ну…

Конечно, ничего не просто, и Тим ерошит себе волосы рукой.

— Ты не слишком за него переживаешь? Он же взрослый человек.

Тим молчит. А Стах вспоминает утренний разговор с бабушкой о том, что все его бросали, о том, что он не может. Папу не может, а Стаха — пожалуйста. Но Стах спрашивает иначе:

— Ты же его не бросаешь, так? Можешь звонить. Хоть каждый день.

Тим тянет уголок губ.

— Это дорого… Межгород…

— Ты специально?

Тим не специально — и затихает, ковыряя край подушки. Конечно, он прав. Стаха бесит, что Тим прав и столько думает. Да и звонить он каждый день не будет. В лучшем случае раз в неделю. Это привычно для них — раз в неделю говорить, нет?

— И ты вот… хочешь со мной?.. В доме бабушки с дедушкой? С учетом того, что мы пара?

«Мы пара». Интересные, конечно, у Тима слова.

Стах вздыхает.

— Ну.

— И не боишься, что они узнают и вышвырнут меня на улицу?

Стах замирает. Защищается с конца вопроса:

— Никого они не вышвырнут.

И погружается — в начало. Полное непонимания и проглоченных страхов. И уговаривает сам себя:

— Это на первое время. Если не будем делать глупостей…

Тим тяжело молчит.

— Я уже привез тебя к ним, так?

Тим поднимает свои грустные глаза, и Стах продолжает:

— Я жил этой мыслью с тех пор, как мы договорились. И я до сих пор как на иголках, что ничего не вышло. Хотя все вышло. У нас все вышло. А ты плачешь, расстраиваешься, тебе ничего не нравится.

— Это не так…

— У меня все время чувство, что ты меня бросаешь. Ты говоришь, что со мной лучше, но пытаешься свалить. Я сбавил темп, мы отдыхаем, чтобы не «слишком много». Я принес тебе завтрак, буду носить — каждое утро. Я запомнил: ты не любишь красное, тебе понравилась арахисовая паста. Я никогда не стану будить тебя рано, потому что ты тяжело встаешь и спишь без сил полсуток. Я выучу, какие тебе нравятся цветы. Все время носить не обещаю — и не обещаю официально, но они тебе нравятся — хорошо. Я сделаю тебе еще ночников, хочешь? Буду настраивать воду каждый раз и мыть ноги после прогулок, идет? И ты опять плачешь… Здорово. Волшебно. Супер.

Тим закрывается рукой. Ну не то чтобы прям плачет. Это не как вчера, не как обычно. Очень тихо и почему-то как будто… Он вдруг жмется к Стаху, понурив голову.

И объясняется полушепотом, пропадая в звуках, так:

— Арис, ну… что ты такой?..

— Какой?..

— Ты же устанешь…

— Да кто тебе сказал? — не понимает Стах. — Мне это нравится. Нравится, что ты моя головоломка. Не нравится, когда ты плачешь.

Тим шепчет:

— Я люблю тебя.

Началось…

— И все равно уедешь?..

Тим качает головой отрицательно, наматывая слезы на кулак.

Стах выдыхает:

— Наконец-то. Слава богу. Слава мне.

Тим прыскает и не обзывается. Стах серьезнеет. Пытается Тима вернуть себе полностью. Чтобы, понимаете ли, с примирительным поцелуем. Тим опять зачем-то упирается.

— Нет, я гадкий, еще и весь в соплях…

— Переживу.

— Нет, Арис, дай мне…

— Да куда?!

Тим вырывается, слезает с кровати, спотыкается, чуть не падает. Стах опять вздыхает. Тим уходит, распахнув дверь. Может быть, в ванную.

Стах откидывается на подушки утомленно. Теперь уже можно расслабиться?.. Не получается.

Глупый Тим.

«Я гадкий».

Глупые Тимовы слова.

Стах снова цокает.

— Дурак.