I
Это похоже на уходящую воду, переставшую вдруг уплотняться у Стаха над головой. Но почему-то соль этой воды все еще щиплет ему нутро.
Когда Тим входит в комнату, Стах приподнимается навстречу и садится. Тим очень тихий и ручной, забирается к нему — и сворачивается клубком у его ног, подтянув к груди острые коленки. Маленький угловатый Тим. Стах сгребает его в охапку и говорит:
— Мне не понравилось это слово.
— Какое?
— «Гадкий».
— Не гадкий?..
— Нет.
Тим молчит полминуты, не движется, почти не дышит. Потом произносит:
— Мне иногда кажется, что гадкий. И я все жду, что ты меня возненавидишь.
Стах сначала хочет возмущаться, толкаться, кусать. В общем, реагировать. А потом понимает, что очень устал. Как-то капитально. Утыкается носом в волосы, которые сегодня пахнут почти едко, почти колюще-режуще, и ничего не отвечает.
Тим спрашивает:
— Тебе со мной не тяжело?..
Стах усмехается — и больше с досадой, чем от того, что смешно.
— Как ты мне сказал? «Мне ни с кем не лучше, чем с тобой»?
Он правда ждет, что будет легче. Все время ждет, все время испытывает тяжесть — и все время пытается с ней бороться. Иногда хочется, чтобы Тим перестал давить и просто позволил выдохнуть.
Но кажется, что Тим разучился. Очень давно. И еще рассказывает Стаху, как отдыхать. Этому можно научиться, разучившись спокойно дышать?..
— Арис?.. — простуженный голос вдруг создает ощущение невесомости, в которую Стах вытянул Тима — из воды. И Тим хватается, и шепчет: — Мне очень страшно.
Стах обнимает его крепче и обещает:
— Ничего.
Просто понадобится время. И очень много смелости. Стах думает о ней, когда сжимает Тима — и погружается обратно под воду, и опускается за ним. И ловит себя на мысли, что хватает Тима за шкирку и тянет вверх, а Тим не умеет дышать…
II
Тим просыпается в руках Стаха. Тычется носом ему в ключицы. Уснувший Стах находит Тима бессознательно и прижимает к себе. Тим сразу затихает — и лежит так, закрыв глаза, долгие десять минут.
Потом Тим выбирается в туалет, крадучись по квартире, и на обратном пути застывает у двери в мастерскую. Он стоит какое-то время, заломив руки, и крутит часы на запястье. А затем возвращается в комнату, где все уже знакомо и понятно.
Но, когда он входит, он вдруг потерянно замирает. Осматривает пространство — с приглушенным солнечным светом, танцующий ворох пылинок в лучах проникающего солнца и неподвижные бежево-деревянные самолеты под потолком; чертежи, стеллажи, всю эту мебель и вещи. А потом — свою маленькую темную сумку, забитую в угол. Он подходит к ней и склоняется, и даже достает уже комочек толстовки, и смотрит в сторону освобожденной полки, а потом просто опускается на колени и замирает не в силах пошевелиться.
III
Тим сидит на окне, склонив коленки к улице. Через большое окно сквозит. Тим смотрит на город и ловит ветер пальцем. За окном теплее, чем здесь, но этот ветер холодный.
Тим смотрит, как вьются непоседливые ветки пушистой березы, как неподвижно стоят аккуратные старые здания, как солнце заглядывает в окно любопытным глазом, оставляя в стеклах свое раскаленное до одного сплошного блика невесомо-преломленное тело. Отслеживает взглядом прохожих, как они бегут или идут неторопливо. Поодиночке, парами, компаниями. Взрослые и подростки. Дети с родителями. Еще Тим, прижавшись к стеклу щекой, смотрит, как летают птицы.
Потом он оглядывается потерянно, отслеживает спящего Стаха, слезает с окна и выходит из комнаты. Помявшись у мастерской, он открывает, оглушает тишину тиканьем, заглядывает и просит:
— Извините…
— Заходи.
IV
Тиму сказали сесть. Так что он садится. Как-то виновато, натягивая рукава на озябшие пальцы. Смотрит на разобранные часы, отслеживает хрупкие механизмы. Василий Степанович молчит, и Тиму неловко.
— Арис правда с вами говорил?
Очень знакомая усмешка, настороженный прищур… Но все это иначе, все это как-то с высоты лет. И Василий Степанович Тима журит:
— Думаешь, неправда?..
— Нет, просто… просто чтобы спросить…
Перестукиваются-перешептываются часы. Тим вглядывается в облик мастерской, в этот чужой громкий мир. Может, он пытается понять, насколько подходит ему. И кажется, что возвращается обратно в разговор еще тише, как будто уменьшившись. Он смотрит и ждет, но его морят тишиной, и не отвечают на вопросительный испуганный взгляд даже вниманием.
— Я навязался? — спрашивает Тим.
— Ты так считаешь?
Тим молчит и натягивает рукава ниже. А потом произносит:
— Это как в детстве… Когда толкают к людям, чтобы познакомился, а никто не ждет и не хочет…
Наверное, Василий Степанович что-то про Тима понял, больше, чем Стах, потому что он задает вопрос, который звучит для него аксиомой, задает с мягкой полуулыбкой:
— Что, Стах сбросил тебя в океан?
Тим опускает голову. Сглатывает, словно у него простуженное горло. Он крутит ремешок, обхватив его тугим кольцом пальцев. И говорит словно через себя, делая длинные тяжелые паузы:
— Буквально пару недель назад… не было Питера… Меня выгнали из гимназии. И мы с Арисом сильно поссорились. И я думал, что все… И думал, как дальше. А потом Арис приходит, говорит, что Питер… И вот я в Питере… но ничего же не склеилось?.. В смысле… — Тим вдруг осекается и замолкает. Снова просит: — Извините.
Василий Степанович отрывается от часов. Снимает лупу, поднимает на Тима взгляд. И Тим прячется от этого взгляда, опуская голову ниже.
— Не расскажешь, почему «выгнали»?
— Ну…
Тим замечает красное пятно на рукаве — и закрывает рукой.
— Я много прогуливал.
— Почему?..
Тим зависает. Может, его никто не спрашивал раньше — почему.
— У вас когда-нибудь было такое чувство… что это бессмысленно? Не что-то конкретное, а вообще все… — Тим замолкает на секунду. Пытается объяснить: — Вот вы сидите в кабинете, должны что-то учить… Обычный урок, ничего такого… Но вдруг это чувство… и вы спрашиваете себя: «Что я делаю?», «Что делаем мы все?».
Василий Степанович затихает, и Тим как-то ломается, словно это глупо, и бесполезно, и зря он начал.
— И что? В этом причина? Бессмысленно?
Тим уставляется как-то загнанно. Отводит взгляд.
— Нет… Может. Я не знаю. Иногда… я просто мотался по улицам и пытался понять. Про себя больше, чем про других…
Василий Степанович усмехается. Но по-доброму. Как будто Тим — еще маленький и слишком много думает. Он спрашивает:
— И что ты понял? «Про себя»?
Тим молчит. Пожимает плечами. Он очень долго не решается вслух — после усмешки. Собирается с мыслями. И наконец произносит:
— Случались такие дни, когда я хотел остановиться посреди дороги и расплакаться, чтобы кто-то заметил и дал мне хоть какой-нибудь ответ. Пусть даже свой…
И повисает эта тишина, когда собеседник осознает, что с Тимом, в общем-то, переводить драму в шутку не получается.
— Ты говорил об этом с кем-то? С отцом?
Тим качает головой.
— Мы не очень говорим…
— Он не знает, что с тобой происходит?
— Нет, нет… Просто… со мной тяжело.
— Ну легко или тяжело, он же все-таки твой отец.
Ужасно громкие часы. И в их громкости, как под тысячью взглядов, сидит в ломаной позе ломаный Тим. Василий Степанович сцепляет руки в замок. Наклоняется к Тиму. Наверное, он собирается объяснять что-то важное.
Но Тим опережает:
— Я много молчу… Так, наверное, проще.
— Со мной вроде говоришь.
— Мне кажется, вы ждете, что я скажу. С тех пор, как я вошел…
Василий Степанович вздыхает. Кивает.
— Я, конечно, могу с порога и в условия податься, и в работу затащить, но ты-то сам этого хочешь? Мне не в тягость помочь, если нужно. Не Стаху — он как втемяшит что-то себе в голову: вижу цель, не вижу препятствий… Тебе помочь. А то потом окажется, что ты сидишь в мастерской с вопросом: «Что я делаю?». А главное — зачем?
Тим молчит.
— Ты подумай хорошенько. Времени у тебя полно: я так понимаю, послезавтра мы в поселок. Если Стах все не переиграет. Или ты. Ну посмотрим, в общем…
Тим кивает. Но словно не может закончить. Он потерянно размыкает губы — и тут врывается Стах. Щурится обличительно, улыбается.
— И кто мне тут про «нужно отдыхать» рассказывал?..
Тим смотрит на Василия Степановича, и тот отпускает кивком, с усмешкой. Тим слезает со стула и выходит.
Стах закрывает за ним дверь.
— Тиша, что ты меня усыпил, а сам убежал дела решать? Теперь голова раскалывается. Я в последний раз днем знаешь когда спал? В садике. Я же вечером не усну. Еще и всю квартиру спросонья оббегал, как дурак. А ты дела решаешь без меня.
Тим гладит Стаха по волосам, и он сразу как-то затихает.
— Принял таблетку?
— Еще нет.
— Примешь без меня? Я схожу в ванную.
— Настроить тебе воду?..
— Нет… Нет, я сам.
Тим целует Стаха в уголок губ и отходит от двери.
— Тиш?.. Вы нормально поговорили? Все в порядке? Ты не передумал?
Тим оборачивается и застывает.
— Да, ничего… Все в порядке. Я просто…
Стах переводит взгляд на его соединенные руки.
— Когда выйдешь, обработаем тебе запястье?..
Тим слабо кивает. Возобновляет шаг. Он заходит в ванную и сначала думает запереть, но оставляет дверь открытой. Снимает толстовку, откладывает на стиральную машинку. Включает воду и смывает кровь, мучаясь от чувства тошноты.
Он ждет, когда перестанет. А потом гнет брови, закручивает вентили, забирает толстовку и отправляется к Стаху, сбившись с медленного темпа — на почти бегущий. Ловит его в коридоре — на выходе из зала — и шепчет виновато и отчаянно:
— Я все опять разодрал, Арис, я все испортил…
Тим бегает влажным взглядом по его лицу. А потом, вдруг пойманный, затихает.
Стах цокает больше на себя, чем на Тима, и говорит:
— Надо было перебинтовать… Еще сто лет назад.
Он забирает Тима, уводит в комнату, где — безопасно. Усаживает, забирает со стола перекись, вату, заживляющую мазь, бинты. Снимает, отнимает часы. Говорит:
— У меня полежат.
Садится напротив, забирает себе руку Тима, обрабатывает, лечит. Тиму больно, но он не дергается, а только ластится, пытаясь прижаться то щекой, то губами. Стах даже пару раз послушно подставляет лоб.
Не понимает:
— Зачем ты пошел один?
Забинтовывает Тиму запястье, завязывает кривой узелок, приподнимает торжественно, усмехается:
— Готово, ты почти как новый.
Тим смотрит на него, все починившего, как будто Тим обычный, не странный, не потерянный, не переломанный, и тянется за лаской.
— Я люблю тебя.
— Заурчал…