I

За окном собралась толпа плакучих туч, и Питер потемнел. В комнате сумерки и тишина. Тим прижался боком, сидит. Трогает за руку, Стах сжимает худенькие пальцы в ответ и нервничает. Еще с тех пор, как очнулся. Боль толкается в стенки черепа, и он не может перестать думать, не отказался ли Тим, когда пошел один в мастерскую, не поругался ли с дедушкой.

— Точно все в порядке?..

Тим молчаливо кивает. Он почему-то подозрительно ручной.

В последний раз, когда он был такой ручной, вот этим самым утром, все кончилось тем, что Тим, от которого сбоит по всем фронтам, сработал как снотворное — и Стах отключился. А потом один проснулся и обежал всю квартиру с мыслью, что Тим куда-нибудь свалил.

Кеды

в прихожей

проверил.

— Арис?..

Стах перестает разгибать и сгибать Тимовы пальцы. А Тим просит:

— Не обижайся на меня. Что я ходил один… Я просто… — он зависает и ломается. — Мне кажется: я словно навязался…

— Нет.

— Не хочу, чтобы твою семью тошнило от того, что я везде…

— Что ты выдумываешь?

Это прошлое волочится за Тимом мертвым грузом. За Тимом, который привык, что нигде не рады — и всех «тошнит» от одного его присутствия. За Тимом, который «гадкий», «обуза» и дальше по списку.

Стах наклоняется к нему и говорит:

— Никого не тошнит, понятно? Все хотят, чтобы тебе было комфортно.

Тим гнет брови.

— Они хорошие… — соглашается. — Ты тоже…

— И ты. Будем жить дружно, — усмехается Стах.

Тим тянет уголок губ и доверчиво жмется. У Стаха из-за него — такого — все внутри перемыкает, и он стискивает крепко-крепко, чтобы Тим особенно не нежничал. А Тиму нравится — и он то ли постанывает, то ли довольно мурлычет. В общем, как ни сожми…

II

Стах с Тимом ничего не делают. Вот уже полчаса. Но Стаху в жизни никогда не было так интересно — ничего не делать.

Просто Тим валяется… полусидя, полулежа и совсем лежа. Почти всегда укладываясь на Стаха головой, или боком, или еще как-нибудь. Стах может делать с размякшим Тимом чего захочет: когда наскучивает заниматься тоненькими пальцами, он ерошит черные волосы. Тим послушно запрокидывает голову и уставляется снизу вверх своими невозможными глазами, чтобы до смешного, до безнадежно-гипнотического медленно прикрыть.

Иногда Стах вредничает и щекочет, сворачивая Тима в охающий клубок.

— Ну Арис…

— Ну Тиша, — дразнит Стах.

— Садист.

Если садист, конечно, надо продолжать. Тим изгибается под пальцами, подтягивает к себе колени, и никак не может уложить ноги.

Штанины у него задрались, и вот эти белые щиколотки… провоцируют Стаха. Просто вечность. Целых две минуты. Стах тянется к ним и отпускает ткань, чтобы коснуться обнаженной кожи.

Тим ловит взгляд и хитро улыбается. И Стах чувствует, что очевидно загорается в ответ. Тим сминает губы. Стах мстительно его щекочет.

— Ну Арис, ну за что?

Стах замирает и ждет, когда Тим успокоится. Успокоившись, тот ложится и снова смотрит снизу вверх. Стах опускает голову и пытается сдержать смех.

— Чего? — канючит Тим.

Причины нет. На самом деле.

Или так: причина — в Тиме. Но он не то чтобы смешной. Просто это дурацкое чувство, которому тесно, и оно куда-то пытается деться и растягивает губы.

Стах бы отключил его, чтобы не ощущать себя так — уязвленным.

Тим, весь взъерошенный, мятый и домашний, следит за ним искрящимися синими глазами. А потом вдруг чуть серьезнеет, тянет свои эти руки, задевает, спрашивает шепотом:

— Как ты себя чувствуешь?

Стах усмехается.

Тим хочет знать, как голова. Она почти не болит, но Стах трагично сообщает в шутку:

— Очень плохо, я сейчас погибну. Это ты хотел услышать?

А Тим сразу ластится, словно позвали, и даже перестает валяться, и, усевшись перед Стахом, ловит и целует в лоб. Стах прыскает.

— Тиша…

Тим шепчет грустно и сосредоточенно:

— Температуришь.

— Да, — обвиняет. — Все из-за тебя.

Тим снова прижимается губами. Гладит по голове. И Стах замирает.

Тим прощен.

Наверное, он знает. Обвивает руками и вовлекает в поцелуй. Осторожный, влажный и неловкий. Стах обычно не пытается догнать, что в этом такого, кроме того, что жутко, жарко, близко и… еще, конечно, реагирует тело. Ладно, Стах обычно не пытается догнать, а тут вдруг догоняет.

Чуть отстраняется и усмехается Тиму в губы:

— Ты меня так лечишь, что ли?

Тим исправляется и зацеловывает Стаху лоб. И еще веки. Это смешно, странно — и слишком. Из-за небольшого давления на глаза меньше, чем из-за того, как интимно это ощущается. И не то чтобы щекотно, но что-то похожее… Стах еще дурак — пытается то ли удержать глаза закрытыми, то ли приоткрыть.

— Тиша…

Тим целует в скулу, спускаясь по щеке теплым дыханием, склоняет голову, и Стах ловит взглядом, как он не решается. Перестает улыбаться. Тянет Тима пальцами к себе раньше, чем осознает. И позже, чем закрывает глаза, чувствует влагу на своих губах, а затем — кончик Тимова языка, который прячется, как не было, едва заглянув в гости и коснувшись. Тим медленно смыкает губы, обрывая поцелуй. И повторяет это снова.

Губы, язык, губы, холод от дыхания. Вроде пряток. Стах теряется. Тим вытягивается, и прижимается, и вынуждает приподнять голову. Стах замирает на секунду, когда, поймав его, ведет ладонью по обнаженной спине, угождая рукой под теплую ткань.

Тим отстраняется. И смотрит на Стаха затуманенными глазами.

Стах, охрипнув, спрашивает:

— Что?..

Тим вроде тянется, но не целует. У него шумное прерывающееся дыхание — и потребность касаться кожей кожи, даже если всего лишь щекой щеки.

Стах не понимает. Чуть больше, чем напрягается. Усмехается рассеянно:

— Ты дразнишься?..

Тим касается его носа своим, прикрывает глаза и спрашивает шепотом:

— А ты разве поддаешься?..

Стах поддается. Ведется. Это бесит. Стах знает, что нужно прекратить, потому что потом не отпустит, но Тим — он…

Всего раз, еще немного. Стах ловит Тима за шею, целует сам. Обрывает, когда находит Тимов язык своим. А потом касается уже осознанно, просто чтобы…

Просто чтобы.

И Тим углубляет, и это робкое касание становится скользким и длинным, почти по кругу. Стах вдруг осознает, и это опять до смеха, который хочет в нем подняться — и только нарывает, почему «взасос».

Тим мяучит глухим плаксивым стоном, прогибается навстречу, и Стах почти прижимает его к себе.

И только в этот момент осознает, насколько давит ткань.

Он отстраняется.

Тим тянется к нему и просит:

— Еще.

Стах усмехается — он что, арахисовая паста какая-нибудь?..

Не успевает в комментарии: Тим целует. Сначала лихорадочно и коротко, словно пытаясь уговорить, поторопить. А потом глубже и медленней. Стах удерживает Тима.

И тот, отстранившись, застывает. Выдыхает, как-то уменьшается, отстает. Понурив голову, упирается лбом в плечо Стаха. Ну и Стаху… ему стремно, потому что Тим видит его стояк.

Тим говорит:

— Я помню.

Обнимает лицо Стаха ладонями, целует в последний раз коротко и сдается, повторяя глуше:

— Я помню.

Он падает на кровать почти без сил, сгибая в колене ногу. Стах смотрит, в каком он состоянии, на небольшой бугорок. Почти сразу отводит взгляд. Сейчас бы еще Тима разглядывать с этой стороны. Особенно когда Тим заметил.

Стах сгибается, закрыв пылающее лицо руками. Все еще чувствуя Тимовы губы на лбу и веках.

— Арис?..

Стах отзывается обреченно:

— М-м?

— Мне просто интересно… Это физиология? В смысле, когда я тебя касаюсь или целую… Или дело еще во мне? Ты просто сказал в музее…

Что не хочет Тима в качестве девушки. Он в курсе. Да.

И Стах прекрасно помнит. И знает. Что его заводит тело Тима. Все полностью.

Он прикусывает до боли губу.

— Ладно, — говорит — и совершенно серьезно. — Ты победил.

— В смысле?..

Стах усмехается надсадно и приподнимает голову, чтобы увидеть бесстыжие синие глаза. Не понимает:

— Ты издеваешься?

— Нет, я просто…

Стах снова усмехается.

Два слова. На последней стадии принятия. Когда «Мне нравится парень» превращается в «Я хочу парня». Не просто Тима, но со всем, что прилагается к нему. Это что-то, что Стах предпочитает отодвигать от себя подальше, что-то, что Тим снова извлекает на поверхность.

«Я гей». Даже если «однолюб». Это не имеет значения.

Но вот это Тимово скромное «гей» замещается в голове Стаха на совершенно другие слова. Куда менее приличные. Куда более привычные.

Педик. Гомик. Пидор. Заднеприводный. У него есть целая коллекция новых презрительных и презирающих имен.

Стах отвечает на вопрос Тима, почти затерянный:

— Да. Дело в тебе.

Тим садится.

— Это плохо? Со мной?

— Нет. С тобой — нет.

Тим кивает и, подумав, говорит чуть слышно:

— Но ты не со мной…

Стах усмехается:

— В плане?

— Это как с отдыхом… Ты не со мной. Может, с их голосами, я не знаю…

Знает.

«Кого ты выбираешь?»

И Стах тянется к Тиму, чтобы тот обнял, и сознается ему в чем-то, в чем никак не мог:

— Это ломает мне кости. Это меня ломает. Я жду, когда уже все…

Тим застывает. Сидит неподвижно пару секунд. Потом вдруг опоминается и проводит рукой по волосам. Стах больше не сопротивляется. «Неловко» закончилось. Перелилось за край.

Тим обнимает — и погружает мир в тишину.

III

Стах лежит на карте. Тим — напротив. У них есть птичий город и занятие, чтобы отвлечься.

Они на расстоянии друг от друга, даже если могут протянуть руку — и коснуться, но, кажется, они никогда еще не были так близки.

Стах почти не тушуется, меньше напрягается от касаний, если Тим вздумает его как-нибудь по-свойски приласкать.

И наконец, они могут говорить. И они говорят.

— Я думал, ты вроде дамасской стали… И чем больше тебя плавит — тем сильней держишь удар.

Стах усмехается.

— Нет. Скорее, как стекло. При перепадах температуры.

— Оно бьется?.. При перепадах?..

— Лопается. Трескается. Как пойдет.

Тим долго молчит. Стах успевает смастерить еще один домик и поставить возле него. Тим ловит за руку и останавливает движение.

— Арис, ты же знаешь?.. Я бы не стал так делать. Я не хочу, чтобы ты ломался. Наоборот… я просто… я правда думал, что могу все склеить.

— Пластырями?..

— Нет. Хорошим клеем. «Не ПВА каким-нибудь».

Стах поднимает взгляд, щурится на Тима обличительно и щелкает его по носу.

— Это моя шутка.

— Жадничаешь?..

«Вот Тиша, ты не ценишь мое чувство юмора».

«Я ценю».

Стах возвращается к домикам и, надрезая лист бумаги, говорит:

— Мне нравится философия японского кинцуги.

— Это чего?..

— Это когда восстанавливают керамику. Все осколки соединяют и «проклеивают» с помощью специального лака. Я уже не помню, из чего он, вроде из сока какого-то дерева. В него добавляют порошок из золота, серебра или платины. И вот эти трещины — их все видно, они часть истории, часть вещи. Мне это нравится.

— Это как твои самолеты?..

— Вроде того.

Стах усмехается, застывает, уставляется невидяще сквозь бумажные домики. Почему-то сожалеет:

— Она так и не поняла. Никто бы из них не понял.

Тим спрашивает Стаха о доме на севере:

— Не отпускают?..

Стах молчит, а потом просит заменить их — голоса в его голове:

— Будешь за семью? Ты все еще мой лучший друг.

Тим расстраивается. Потом сдается Стаху, опять размякает и укладывается набок, на карте, глядя на Стаха снизу вверх.

— Ты мой тоже, — шепчет. — Но еще я очень в тебя влюблен… Иногда, когда ты говоришь, мне кажется, что ты во мне что-то расковырял. До мяса и костей. И я стою на ветру и думаю: «Ужас как сквозит»…

Стах бы пошутил «Что еще за расчлененка?», но по описанию похоже на Тимову душу.

Поэтому он говорит:

— Взаимно.

Тим проводит по его щеке пальцами и роняет руку. Прощает за сквозняки. Стах его тоже. И заодно — себя. Как если бы простили остальные.