I

Под вечер, еще перед началом ужина, гаснет свет, и комната погружается в звенящие сумерки. Стах решает: дело в ночнике. Касается Тимовой руки и заверяет, что сейчас все будет. Пару секунд он пытается оживить ночник, но тот совсем потух, с концами.

Тогда Стах подходит к двери, к выключателю, щелкает пару раз без результата. Не понимает:

— Свет отключили?

— Арис… — зовет Тим, зашебуршав на карте, поднимается.

— Вроде не темень, что ты испугался? Иди ко мне.

Стах встречает Тима на середине комнаты, ловит, удерживает рядом. Отодвигает штору, смотрит на соседние дома: в пасмурных сумерках окна горят вечерним уютом. Он возвращает Тиму внимание, вглядывается в его лицо.

— Пойдем.

Тим хватается, режется косточками пальцев, и Стах тянет его за собой. Они выбираются из комнаты в полумрак коридора. Натыкаются на дедушку. Тот с фонариком и ослепляет светом сначала Стаха, а затем и Тима, спрятавшегося за ним.

Стах щурится. Промаргивается. Спрашивает:

— Это у нас или вообще?

— Сейчас проверим.

Они доходят до прихожей вместе, и дедушка ищет ключи.

Стах Тима отпускает у зала: там большие окна, и легкий призрачный тюль, свисающий по их бокам, никогда не заслоняет свет.

Стах просит шепотом:

— Подожди здесь, хорошо?

— Нет, Арис, постой со мной.

— Не глупи. Мы сейчас вернемся. Ба! — зовет Стах, заглядывая в зал. Он кивает ей на Тима, а потом говорит ему шепотом: — Побудь с ней рядом, хорошо?

Стах наспех обувается и выходит за дедушкой, оставив дверь приоткрытой.

II

Где-то полминуты Тим, оцепенев, ловит тихое эхо стука и голосов. Его трогают за предплечье, и он вздрагивает.

Антонина Петровна мягко просит:

— Давайте зажжем свечи, а то как-то сумрачно… Это, наверное, надолго. Они бы свет уже включили, если бы у нас…

Тим смотрит на дверь еще немного и слабо кивает. Антонина Петровна направляется к стенке, чтобы найти свечи. Тим подходит — помочь донести несколько штук в одиноких подсвечниках.

III

Стах возвращается в квартиру, разувается и ныряет в зал на оранжевый свет — к столу в оранжевом свете.

Тим сидит среди подвижных, очарованных собой огоньков, которые извиваются, словно танцовщицы, и отбрасывают на его белое лицо случайные бесноватые тени и блики. Тим зажигает последнюю и гасит спичку, стряхнув огонь движением кисти. Дым расползается над столом.

Картина почти мистического содержания. Стах тормозит и попадает под гипноз.

Тим поднимает на него взгляд и вдруг делается подозрительно хитрым. Стах не понимает, в чем дело, и прячет руки в карманы.

Тим двигает подсвечник и встает со стула. Бабушка подает ему тарелки: он расставляет.

Дедушка входит в зал и, хлопнув в ладоши, потирает их между собой. Спрашивает так:

— Ну что, ужин при свечах, как в старые добрые?

И до Стаха вдруг доходит хитрый Тимов взгляд… Отлично… Только этого им не хватало.

Стах вздыхает и, запрокинув голову, спрашивает:

— Ну ты что, издеваешься?

Дедушка сбивает его театральщину глухим хлопком по спине.

— С кем ты там говоришь, атеист?

Тим произносит смешливым полушепотом:

— Сам с собой?..

— Вася, так что с электричеством?

— Да черт его знает.

— Это во всем доме? В соседних-то есть.

Стах садится за стол под чужой разговор, а Тим, подперев голову рукой, чуть склоняется в его сторону и спрашивает тише:

— По-гречески «я» — «эго»? А «бог» — «теос»?..

Стах расплывается.

— Ты на что это намекаешь?

— Нет, не подходит, — задумывается Тим, — все-таки веруешь не ты один…

Стах переводит на него взгляд.

Тим сочиняет:

— Аристеизм?.. Стахотеизм… Сташианство.

Стах пихает его плечом, шепчет мстительно:

— Бог покарает тебя за кощунство.

Тим зависает. Потом до него доходит, кто покарает, и он выдает:

— А, — и как-то удивленно-пошло-вызывающе.

И смеются его дьявольские обсидиановые глаза среди танцующих огней.

Стах, посерьезнев, смотрит на него долгие несколько секунд. Не выкупая. Говорит:

— Я теряю в себя веру.

А бабушка спрашивает:

— Тимофей, а вы верите? Или как Сташа?

Стах прыскает. Тим застывает. Приходится выходить из шутки для своих и отвечать серьезно.

Стах теряет улыбку следом. Он не понимает, когда это случилось? Когда все остальные стали чужими?..

IV

Тим приживается. Он все еще скованный, все еще молчаливый, но он приживается. Стах видит по его расслабленным лопаткам, по локтю, поставленному на стол, по его пальцам, костяшками которых он касается губ, скрывая осторожную улыбку.

Стах свыкается. Он знает. Когда Тим трогает почти невесомо чуть выше колена и склоняется к нему, чтобы шептать секрет. Стах замирает в этой близости и опускает взгляд. А обстановка такая, что неловко. Неуместно.

Вот только он не может подать виду, чтобы остановить. Не при бабушке с дедушкой. Он хранит как тайну, что поведение Тима — «слишком».

И осознает, что весь этот ужин — такой, какой он есть, — значит в перспективе. Осознает, потому что он учится — и с каждым разом ему не легче, но привычнее играть в друзей.

На публику.

Для самых близких.

Принятие похоже на тоску. Или на скорбь. Короче, это что-то о потерях. Даже если у тебя взамен целый мир, второй и куда более приятный, чем первый.

— Сташа, ты чего притих? — спрашивает бабушка.

И Стах, включившись, вспоминает, что не ввязался в обсуждение религии со своим «антинаучно».

Он отвечает так:

— Вы христиане, Тим — агностик. Оставлю разговоры о духовном вам.

— С каких это пор? — журит дедушка.

Стах усмехается и пожимает плечами. Хотя, подумав об агностике Тиме чуть дольше, возвращается в разговор — и к нему:

— Между прочим, Тиша, как физик биологу: ты должен понимать, что когда мозг умрет, сознание тоже. Там ничего нет. После смерти.

— Ну… — теряется Тим. — Мне не кажется, что наука мешает вере. Взять хотя бы Дарвина…

— Ну Дарвин — когда жил? Еще и труд всей его жизни посыпался от недостатка переходных форм.

— Я думал, ты видоизменил пари Паскаля…

— Это была шутка про агностицизм. На самом деле в этом плане я ужасный пессимист.

— А, — Тим озадачен, слабо хмурится и тянет уголок губ. — Откуда мы, по-твоему, взялись?.. Из материи после Большого взрыва?..

— Теория Большого взрыва — большое представление. Шум из ничего про мир из ничего.

— Арис Лофицкий, — шепчет Тим, — ты не веришь в сингулярность?..

— В точку, которая развернулась в ничто, — и стала всем? Ну нет. К тому же это не дает ответа на вопрос, кто создал сингулярность? Это ничего не объясняет.

— Ну… мы и уходим — в ничто?.. Почему не можем так же появиться?..

— Нет, это про душу. Мистификация жизни и смерти. Про плоть — известно. Если мы биологические машины, мы появляемся из малого и уходим в такое же малое.

— А сингулярность — не малое?..

— Это про недоказанное. Теория. А я тебе про факты. Давай как-то локальнее, ближе к нам. Есть на что опереться.

Бабушка с дедушкой улыбаются друг другу, и дедушка качает головой — на Стаха.

— Что? — не понимает тот. — Притихший лучше?

Бабушка говорит:

— Нет, конечно, Сташа. Не лучше.

Стах бы уточнил, что им не так, но Тим отвлекает:

— И в чем смысл?..

— Что ты спрашиваешь, Тиша? Разве ты не знаешь? Как природа заложила, так и есть. Мы рождаемся, развиваемся, возобновляемся и отваливаем, выполнив свою биологическую функцию.

Тим молча, сосредоточенно и напряженно ковыряется в тарелке. Чаще и больше, чем жует. Спрашивает холодно:

— По-твоему, люди, которые бездумно следуют природе, живут честней интеллигенции?..

Стах усмехается:

— Бездумно — это как?

— Просто возобновляя популяцию…

— Сильнейший из инстинктов человека после выживания — это развитие. Оставить наследие. Популяция не выживет без знаний. Ум — это наше главное отличие от животных. Мы познаем и передаем. Чтобы не пропало. В последнее время… — Стах осекается, потому что вспоминает, что они не одни. Огибает неудобные причины, говорит так: — Я думаю, не обязательно строить семью, чтобы повысить выживаемость цивилизации. Мы же стоим не на плечах гигантов. На костях. Цивилизация все равно что гора трупов. Мы переплавляем эти трупы в опыт. Мы развиваемся. Когда перестанем — вымрем.

— Атомная бомба — тоже процесс развития… Вымрем, когда разовьемся до точки невозврата…

Стах фыркает:

— Пацифист.

Дедушка поддерживает Тима, как надо:

— Ну а что? «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

— Ты, — не понимает Стах, — докторскую защищал, чтобы вот это за столом сказать?

Дедушка напускает на себя серьезный вид и отвечает:

— Разумеется.

Бабушка переводит тему:

— У нас, кстати о знаниях, недавно студенты проходили опрос на социологический тип личности… Очень интересно. Был один занятный… «Что для вас важнее — ум или доброта?». Правда, там было о собственном ребенке. Но мне кажется… это рано? — и она смотрит на дедушку, и тот усмехается.

Тим зависает, а Стах переключается на задачу:

— Только два?

Бабушка кивает, а он сразу отрезает:

— Это некорректно.

— Отчего?

— С большим умом приходит большое одиночество. А если ты добрый да еще и пропащий… Наш мир — плохое место, чтобы быть только добрым. И станет еще хуже, если ты будешь только умным и пойдешь по головам.

— Арис… — просит Тим. — Это не «либо», «либо». Это что важнее.

— Воспитание важнее.

— А гены?

— Что гены? Гены — не приговор. Это исходные данные. С ними нужно что-то делать. Если ничего с ними не делать, сразу можно раскидывать людей по категориям и половину истреблять под галочкой «Потенциала нет».

— Что ты такой категоричный?..

— Юношеский максимализм, — усмехается дедушка.

Бабушка старается нивелировать ущерб от его замечания:

— Я согласна, что некорректно. Зато очень показательно с точки зрения личности…

Стах пожимает плечами. И говорит:

— Я бы не выбрал. Есть добрые пропащие, и с ними сложно. Взять хотя бы моего однокашника. У него одна извилина — и та прямая. Он еще использует ее для болтовни, это вообще кранты. Но в целом он не плохой человек. Просто недалекий. А с умными и злыми весело, но до определенного момента.

Тим интересуется тише — и как-то словно в обход:

— Когда тебя спрашивают про твоего ребенка, не все равно, какой он?.. Разве это что-то поменяет?

Стах усмехается:

— Ну для моих родителей бы поменяло.

— С чего ты взял, Сташа? — спрашивает бабушка.

— За просто так никто не любит.

Дедушка не понимает:

— Кто сказал?

— Ну только если вы. А там — нет.

Стах бросает это, не задумавшись, но вдруг повисает пауза. Какая-то тяжелая. Он возвращается в нее, погрузив кусок котлеты в рот, и жует в полной тишине. Все медленнее и медленнее. Наконец, он не выдерживает:

— Что?

Бабушка, помолчав немного, говорит так:

— Сташа, поверь мне, для родителей вообще нет ничего важнее, чем счастье их ребенка… Даже если они не всегда это понимают.

Стах криво усмехается.

— Это где? В утопии?

Бабушка замолкает — и как будто пристыженно.

Дедушка спрашивает:

— Что за тон?

— Иногда, — говорит бабушка, — намерение значит гораздо больше, чем совершенное в итоге действие…

— Ага, особенно если почаще утешаться этим.

Бабушка вздыхает:

— Сташа… Ты поймешь. Мы ошибаемся. И никто не совершает больше ошибок, чем родители. А когда дело касается счастья, его к тому же и каждый по-своему понимает… Для твоей мамы оно одно, для отца другое, для тебя третье… Хорошо, что ты осознаешь. Но осознанность — это своего рода талант. И он есть далеко не у всех.

— Это не талант. Ничто не талант. Все — увлеченность и труд. Они не счастливы. Только при этом считают, что знают, как лучше.

— Ну потому и считают, что знают, раз не счастливы…

— Так отец вообще хочет, чтобы я шел по его стопам, и чтобы все были недовольны, как он, потому что «надо» важнее. Семейный долг.

Бабушка спрашивает:

— Может, счастье твоего отца в семейном долге…

Стах смеется почти демонстративно.

— Ну хорошо, — соглашается бабушка, — чужая душа — потемки. В чем счастье для тебя?

Стах сразу как-то стихает.

— Что ты копаешь?..

— Она просто спросила, — говорит дедушка. — А ты хамишь.

Стах уставляется на него, решившего воспитывать. При Тиме. Сказал бы: «Я не хамил», но это еще более унизительно. Бабушку он обижать не планировал. И выслушивать от дедушки тоже. Так что он не реагирует, а делано спокойно загибает пальцы:

— Ты занимаешься своим делом — это счастье. Раз. Ты окружен людьми, которые понимают, — это еще лучше. Два. Ты можешь быть с ними честен — ну или открыт, как угодно, — три. Ну и нужно, чтобы все держалось. На твердом характере. Без штормов. Это четыре.

— А твердость характера не мешает?.. — не понимает бабушка. — Временами. Это больше способность стоять на ногах…

— А что еще?

Бабушка улыбается — и как-то словно сожалея. Вздыхает, пытается за что-то уцепиться. Видит Тима, цепляется за него:

— А для вас?

Тима застают врасплох. Сначала он с трудом отнимает взгляд от тарелки, потом снова опускает — и подкладывает котлету, к которой так и не притронулся, Стаху.

— Наверное, покой…

— Покой?

— Ну… еще любовь? Она смягчает.

V

И Тим пытается смягчить, когда кладет тарелку после ужина в мойку — и застывает со Стахом в шуме воды. Шепчет:

— Арис…

Стах спрашивает кивком.

— Я люблю тебя не за что-то конкретное. Просто за тебя. Ты же знаешь?

Стах ранится, потому что уже забыл. И ему было не важно. Пока Тим не произнес. Он усмехается. И отрицает. Это вранье. Потому что Тим любит, пока и если они встречаются. Только с паузами, только при условии, что Стах старается. А в остальное время… собирается уйти. Или уехать.

Стах пытается отшутиться:

— Но больше всего, когда я ношу завтрак в постель?

— Нет… Я могу и без этого. Это не про любовь. Вернее… больше про твою, чем про мою. Ты просто…

Стах оборачивается на дедушку с бабушкой: они сидят за столом и ждут, когда вскипит вода, поставленная в кастрюле на газовую плиту.

— Не здесь.

Тим отстает и застывает у тумбы очень тихий. А Стах — со своей дурацкой посудой — пристыженный.

Он смывает пену с мыльной тарелки, отдает Тиму вытирать, опирается руками на раковину, говорит тихо:

— Мне не жалко. Что-то делать для «покоя». Я привык.

Тим ставит тарелку в сушилку и молчит. Стах сам сказал «Не здесь», а теперь наклоняется в его сторону и добавляет, ухватив за рукав:

— Тиш, слушай. Это потому, что ты идеалист. Идеализм — это теория, ясно? Мечта, если хочешь. Версия мира, в которой приятно быть. Но этой версии не существует. Отношения между людьми… ну, это вроде договора, да? Социальная сделка. Взаимовыгодная обеим сторонам. Когда не выгодно — уходишь. Это нормально. Мы так устроены. И мы не вечные, чтобы терпеть. Я не дурак. Не маленький. Даже со своим «юношеским максимализмом»…

Стах усмехается и оглядывается на дедушку с бабушкой: хотя они заняты собственным разговором, они мешают. Стах пытается отрешиться от них и улыбнуться Тиму.

— Все нормально. Не загоняйся на эту тему.

Тим не поднимает взгляда. Он — в себе.

Бабушка встает с места, и все обрывается. И снова слышно, как громко шумит вода в раковине и как закипает в кастрюле. Словно до этого стояла тишина.

Бабушка сетует на выключенный свет. Потом спрашивает:

— Будете чай?

Стах возвращается в окружающее. Но все еще смотрит на Тима. Кажется, что тот не слышит.

— Хочешь, возьмем с собой?

— А ты?..

— Мне все равно.

Тим слабо кивает, и Стах домывает еще одну тарелку, чтобы уйти. Расслабиться. Говорить свободно и не думать, о чем лучше промолчать.

Пункты его счастья — его дело, его человек, а не люди, его честность — сужаются до кого-то конкретного, а все остальные остаются за пределом «близкого круга», и фантомный Тим зажимает воздух между двумя пальцами.

«Я думаю, Арис, это даже не круг…»

«А что?»

«Ну… Точка?..»

И не то чтобы до Тима это пространство было больше. Если задуматься.

Стах закручивает вентили. Перестает кипеть вода, и шум кончается.

Он не против. У него есть все, что нужно. В основном, конечно, Тим.