I

Стащить — подходящее слово. Умыкнуть, унести воровато. В общем, это то, что делает Тим, стырив свечу со стола. Даже если с разрешения. Теперь он ее аккуратно держит — и плывет с ней вдоль коридора, заботливо прикрывая рукой робеющее пламя.

Стах опускает голову и смеется. Тим уставляется рассеянно.

Стах шепчет про себя хорошее, доброе: «Ты смешной», — и улыбается Тиму. Больше всего глазами. И Тим как-то тормозит.

Контакт глаза в глаза наращивает массу, густоту и глубину, и Стаха затягивает, словно под действием какого-нибудь антигравитационного инопланетного луча.

Он говорит:

— Аристархианство.

Глубина покрывается трещинами — и лопается. Тимово лицо неподражаемо. Стах кусает щеки с внутренней стороны, чтобы не заржать. И чтобы не раскаяться словами: «Да, я дурак». Такими гордыми словами, сжав кулак.

— А…

Стах запрокидывает голову в усмешке. Догоняет уходящего Тима, спрятав в карманы руки.

— Сташинство было лучшим… — говорит Тим смирно — о чем-то незначительном и пустом, что подбросил ему Стах — вместо всего.

Он проходит в комнату. Стах закрывает.

Тим оставляет свечу совсем рядом, на невысоком то ли шкафу, то ли комоде. Он встает к свету спиной, не зная, куда пристроить беспокойные руки, может, назад, а может… и смотрит на Стаха большими темными глазами. Они в полумраке — два провала в белой маске его лица. Две зияющие бездны.

Тим опускает взгляд. Грустно тянет уголок губ. Пытается вернуть утраченное:

— Ты мог сказать… что не обязательно «Стах», Сташа. Это вроде не так «херово»…

«Сташа» Тимовым голосом с Тимовой интонацией… просто кранты.

Стах защищается усмешкой. «Арис» ничего. Ему нравится, как зовет Тим. Ему нравится, что у него с Тимом другое имя, что с Тимом он — другой.

— Вообще-то, Сташа — это как Тимоша.

Тим смотрит на Стаха как-то слегка хмурясь, недоверчиво и смешливо. Он обнажает зубы в осторожной улыбке.

— Ты звал меня Тишей…

Стах теряется. И вспоминает Тима после педсовета, когда тот стал совсем чужим — и вдруг его позвал папа, и это сокращение — сокращение его имени — врезало Стаху наотмашь: «Ты ничего о нем не знаешь». Это имя сократило расстояние. Когда он услышал, что можно звать так, он уже не мог не звать. В целом.

А он оправдывается, что, вообще-то:

— Поначалу звал по имени-отчеству.

— Нет…

Тим наконец находит, куда пристроить руки: кладет на Стаха, перекрестив в запястьях. Тот напрягается, потому что это не как обычно. Из-за свечей… И еще Тим не такой, как обычно, тоже. Очень тихий. Не просительно липнущий. Не по-дружески безопасный. Непроницаемый.

Тим шепчет:

— «Котофей»… Это было очень ласково…

Тим убирает волосы Стаху за ухо, целует внизу, под мочкой, выходит очень громко и мурашечно. Стах чуть отстраняется и пялится с обличительным прищуром.

— Что на тебя нашло?

Тим вдруг смущается и отвечает, как привык:

— Люблю тебя.

— Ну да.

— Не за что-то. За все.

— Что ты пристал с этим?

— Еще располагающая обстановка…

Свеча. Нет света. Вакуум, лишенный звука. Бабушка с дедушкой за стенкой. Они могут перестать слушать друг друга — и больше будет нечего, зато… тут… Стах усмехается.

— Располагайся как обычно. А то расположился на меня.

Тим смотрит выразительно. Несколько секунд.

— Аристаша…

Стах серьезнеет:

— Ну ты попал.

Хватает Тима под ребра. А тот сразу охает и сжимается. Почти что оседает на колени.

И операция по усмирению Тима спотыкается об Тима вместе со Стахом, и Стах удерживает его, чтобы удержать себя.

— Что ты такой падучий? Опять посыпался… Ну Тиша…

Стах возвращает себе равновесие, и, подхватив Тима, тянет его за собой, с собой. Тим не очень-то тянется. Стах сдается и вздыхает:

— Ладно, шкода. Иди сюда. Я положу тебя на твое место, котей.

— Это на какое?

— Любое мягкое горизонтальное.

Тим сначала вроде даже обнимает в ответ, а потом вспоминает и сам пытается подняться, шепчет:

— Нет, не таскай меня с больной ногой.

— Да хватит обзываться.

— Ты же сегодня не мазал?

— Началось.

Тим капризничает. И не поддается.

Стах, схитрив, наклоняется, чтобы приподнять его снизу, за ноги. Тим вцепляется ему руками в плечи.

— Да Арис!

Стах доносит Тима до кровати, почти даже не напрягаясь, потому что Тим не то чтобы шибко тяжелый. Осторожно опускает, как будто Тим из хрусталя. Тим сползает вниз, касается ступнями пола, а едва Стах выпрямляется, хрусталь обращается в сталь.

— Ты дурак?

Стах напроказничал — и теперь довольно скалит зубы. Тим обхватывает его голову руками. А потом ждет, когда он усмирит улыбку, чтобы целовать.

Стах, не вытерпев, хохочет. Теперь Тим тоже улыбается. Приходится к нему тянуться, раз он там светится и тает. И Стах правда тянется, а потом щекочет.

Тим смешно мяукает на выдохе глухое и высокое «А!» и весь подается вниз. Пытается отнять от себя руки Стаха, но кровать подламывает ему ноги: она слишком близко, а он слишком отступил назад. Он валится, пугается, вцепляется.

Стах выставляет вперед здоровое колено, чтобы не рухнуть вместе. Чтобы не рухнуть на Тима.

А колено Тима… в очень опасной близости и почти заехало Стаху по яйцам.

…

Стах, склонив голову, смотрит на него многозначительно.

— Давай ты со своими этими коленками как-нибудь…

— Прости.

Тим сминает губы, выпрямляет ногу, тянет к себе. Сначала падает сердце, потом опускается Стах.

Хотя нет, не опускается, смотрит на Тимово колено.

Тим улыбается и заверяет:

— Я слежу. Ну Арис…

— Что?

Стах нависает сверху и пробегается пальцами по его ребрам. Тим не закрывается, а выгибается и прижимается.

Ну что за человек?..

Стах отпускает Тима, Тим — не отпускает Стаха.

— Что ты прилип?

Разгоряченный и ласковый Тим отстраняется, укладывая свое тело на кровать, и блестит из-под пушистых ресниц томящимся обсидианом глаз.

Дьявольщина какая…

Стах совершенно точно уверен, что «игривые настроения» у них диаметрально противоположные. Стах собирался с ним дурачиться, а не вот это все.

Как его тискать, если он такой?.. Это не располагает. Напрягает. До сорванного пульса, до сигналящей тревоги.

Тим замечает перемену. Тихо спрашивает:

— Хочешь, просто посидим?

Стах теряется. Слабо кивает. Ложится рядом.

Освобожденный Тим забирает подушку, пристраивает к спинке кровати, пристраивает к ней себя. Потом садится, подтянув к себе коленки, больше боком, чем прямо, уложив одну согнутую ногу на постель. Устраивает на второй запястье, ковыряет нитки на бинте.

Стах остается. С мыслью, что Тим то ли слишком серьезный, то ли… слишком взрослый.

Полумрак беснуется перед глазами, и Стах запирает его за веками.

II

Належавшись в одиночестве, с каким-то чувством собственной никчемности и непригодности, Стах кладет рядом свою подушку и садится к Тиму, вернее, больше ложится, сворачиваясь клубком. Совсем как некоторые.

Тим сразу оживает, проводит рукой по волосам, спрашивает:

— Ну чего ты?..

Стах не знает, что ему ответить. Он пытается — себе, что это — Тимов «способ забываться», а он уже все сказал. Или наврал. Он не знает. Просто думает о том, что сегодняшнее будет повторяться снова и снова, пока Тиму не надоест.

«Ненавижу, что мне не хватает».

«Ненавижу, когда ты так делаешь. Ты слишком громко думаешь, а потом отталкиваешь».

Стах вспоминает Тима позапрошлой ночью в коридоре и прячет нос у него на груди. Снова приснится что-нибудь дурацкое.

Стаху страшно от мысли, что Тим прав — и, может, лучше не оставаться в Питере. Может, лучше подождать. Хотя бы до следующих каникул. А он уже, между прочим, все уладил, все решил. Ему кажется: он просто трус.

Напряжение пульсирует в затылке — как точка, откуда расползается жар и боль. В жар и боль вползает Маришка. Словно змея — и на колени Стаха.

«Я тебя привлекаю как девушка?»

«Нет. Это обидно?»

«Как будто я некрасивая».

«Я так не сказал».

«Если красивая, почему ты меня не хочешь?»

«А почему должен?»

«Мальчики любят глазами».

— Чувствую себя бракованным.

Стах зажмуривается — и попадает в ловушку Тимовой полуулыбки.

«Знаешь, какой ты красивый?»

«Что ты так засмущался?»

Расстроенный шепот Тима врывается в мысль — заколесившую по кругу, бес-конечную, адово задолбавшую:

— Почему?..

Про мать говорят, что красивая. Вообще — о ее красоте. Как о вещи, которой можно обладать, как о призыве к действию. Стах знает, как на нее смотрят, и почему отец ревнует к каждому столбу, и почему так редко у них гостят его друзья. Он в деталях помнит все разговоры и разборки. Она не просто красивая. Ее желают.

Стах терпеть не может это в ней. До отвращения. Терпеть не может, когда говорят: «Похож». Терпеть не может, что в нем есть что-то такое же — ее. Терпеть не может все эти разговоры о блядской рыжей крови — вот это в каком контексте?.. Терпеть не может, что думает об этом, когда думает о близости с Тимом.

Тим касается рукой больного колена — и Стах вздрагивает…

Тим отдергивает руку. Стах ловит ее, потому что испуг Тима напрягает его больше, чем собственный. Стах видит его лицо — растерянное, лицо человека, загнанного в угол, как в тот раз, когда Коля сказал ему.

«Спроси его. Спроси, как он сломал себе ногу».

— Да, я помню, — кивает Стах, чтобы снести, смести — воспоминание, вставшее между ними.

Стах поднимается за мазью. Тим замирает в каком-то оцепенении, немоте, тишине.

Стах валится рядом с ним, обратно. Задирает штанину, раскручивает тюбик. Думает соврать, что просто стало больно или вроде того. Потом вспоминает, чего говорил про честность буквально час назад.

Все через задницу.

Он цокает.

Потом чахнет несколько секунд над своим раздолбанным коленом.

Пихает Тима локтем, чтобы ожил, и отдает ему тюбик.

Тим поднимает взгляд.

Это кранты.

— Ты уверен?..

Нет.

Стах просит:

— Не беси, идет? Просто…

Тим не уточняет, что Стаху — сложно. Помедлив, выдавливает мазь. Касается колена холодной рукой. Ужасно холодной рукой, черт возьми. Разглаживает пальцами.

Невесомо так. Неловко так. Стах смотрит на огонек. Чтобы не смотреть на Тима.

И думает. Сукасвечиблин.

Стах усмехается.

— Да, я знаю, она как бы «мазь», но ее надо втирать, а не размазывать.

Тим закрывается свободной рукой, смущается и опускает ниже голову.

— Ладно, извини. Мне кажется, что больно.

— Нет. Когда трогаешь, не больно.

Тим все равно как-то слишком деликатничает, даже когда надавливает сильнее. Не увеличивает темп. Это длится просто вечность. Но даже его холодная рука согревается от трения. Когда кожа становится почти сухой, он трогает шрамы. От самого крупного внизу к самому длинному и тонкому — ровно по центру. Потом накрывает ладонью, обнимает пальцами.

Поднимает глаза.

Это не пошло. Это просто Тим позаботился. И теперь спрашивает неуверенно:

— Вроде все?..

И вдруг — все.

Тим целует Стаха в уголок губ. Спрашивает:

— Ничего? — о том, как он себя чувствует.

Стах кивает.

Тим забирает с собой тепло согревшейся руки и заворачивает колпачок.

Стах ловит его и застывает рядом, нос к носу. Очередным порывом. Чтобы не успеть подумать. Чтобы не спасовать. Просит шепотом:

— Можешь как днем?.. Только…

Тим вглядывается в него с участием. И, не дождавшись продолжения, помогает и даже без вопросов про язык:

— Как в начале или как потом?

— Как в начале.

Тим обнимает одной рукой, касается другой — щеки. Склонив голову, мягко обхватывает его губы своими.

Стах со стыдом признает, что никогда и никаких больше пряток не любил. Кроме этих.

Он привыкает, запоминает и включается гораздо позже, чем Тим начинает плавиться в руках.

«Это плохо? Со мной?»

«Нет. С тобой — нет».

У Тима на спине такая бархатная кожа, когда Стах задирает его футболку. Такие острые косточки, можно прощупать каждый позвоночек, каждое ребро. Тим прогибается, покрывается мурашками. Руки у Стаха горячие и сухие, снова с потрескавшейся на пальцах кожей. Тима ощутимо пронимает дрожь, и он разрывает поцелуй, и улыбается Стаху в губы.

Стах спрашивает:

— Я тебя царапаю?

— В смысле?..

— У меня пальцы вроде наждачки.

— А… Нет. Нет, — Тим вертит головой. Целует еще, потом отстраняется и сознается тихо и как будто виновато: — Я завидую. У меня вспотели руки. Это отстой.

Стах смеется:

— В плане?

— Это всегда, когда волнуюсь…

— Ты волнуешься?

Тим улыбается, потом шепчет что-то стыдное:

— Ты волнующий.

Стах опускает голову, чтобы проржаться. Ищет Тимову руку, чтобы убедиться. Она, конечно, влажная, но очень холодная.

— Ты замерз?

— Нет. Мне кажется, у меня просто плохо циркулирует кровь…

Стах смеется Тиму в шею, и тот весь отклоняется, зажимается. Стах мстительно его целует точно так же под ухом, как недавно его Тим, и тот сразу отзывается и мычит.

— Ну Арис…

— Что? Тебе можно, мне нельзя?

— У меня вся шея — эрогенная зона. А я очень стараюсь хорошо себя вести…

Стах думал, что оглох после «эрогенной зоны», но Тим закончил так, что опять пробирает на хохот.

— Не смейся. Мне семнадцать лет. Иногда я думаю, что в конце этих каникул умру от спермотоксикоза.

— Тиша…

Тим расплывается:

— Ты смущаешься как девочка…

Стах хватает Тима за ворот футболки и уставляется в его бесстыжие затуманенные глаза. Тим растекается даже от этого. Как мартовская кошка. И Стах серьезнеет.

— Арис?..

— М-м?

— Мы же не продолжим?..

Да что-то после этого…

— Я просто… Можно я возьму свечу с собой?..

— Куда?..

— В ванную.

— Зачем?

— Ну… я плохо переношу темные замкнутые пространства.

— Оставь приоткрытой дверь.

Тим грустно тянет уголок губ. И смотрит на Стаха, как иногда смотрят взрослые перед тем, как сказать: «Ты поймешь, когда вырастешь». И до Стаха доходит…

.

.

.

Тим целует его в раскаленную от стыда щеку и слезает с кровати. Стах опускает голову.

Дверь за Тимом закрывается, и мир погружается в темноту.

Стах откидывается на подушки.

Ладно.

Ладно, ничего.

Ладно.

Неладно.

А ему-то что делать?..

III

Тим вносит свет. Где-то минут через пятнадцать. Это такой же Тим. Он никак не изменился. Все еще крадется. Все еще шепчется, как будто ничего:

— Не спишь?

Уснешь тут.

Он забирается на кровать коленками и, прогнувшись в спине, стекает плашмя, расслабленный и разнеженный. А вот это уже…

Стах проводит рукой по лбу, закрывая глаза.

— Ты можешь не быть таким?..

— Не могу. Я держался с отъезда.

Стах благородно молчит, сколько держится он, и сгорает. Сейчас прожжет собой постельное белье, как тлеющий пепел.

Тим поворачивается набок, рассматривает его внимательно. Спрашивает совершенно серьезно:

— Может, ты попробуешь? Это без меня. Без меня не страшно…

…

…

…

Сегодня Тим превзошел себя.

Стах в шоке чуть больше, чем в конфузе. Не знает, как реагировать. Не реагирует.

Он поднимается. И отвечает ровно:

— Я умываться.

IV

Слиняв в ванную, Стах не может ее осмотреть: он-то свечи с собой не таскает и темноты не боится, просто оставил открытой дверь. За окном вроде распогодилось, и полумрак терпим. Место преступления не отличается по ауре ничем — и о Тиме молчит.

Стах снимает линзы, чистит зубы, умывается. Приглаживает волосы водой, что, конечно же, никогда не помогало — и сейчас не планирует. И вот, значит, между делом рассматривает Тимово предложение. Потому что «без него не страшно». И это чтобы отпустило.

И вот когда у него все пылает — шея, уши, лицо — он считает, что достаточно наказал себя, и возвращается. К Тиму, который… весь из себя расслабленный и разнеженный.

Обычно Тим такой… котофей, беззащитная плакса, всего боится, за ручку держится, но раз на раз, блин, не приходится… и сейчас в комнате он блестит обсидианом глаз.

Или Стах выдумывает. Тим лежит на боку. Серьезный. Наблюдает.

Стах возвращается и тяжело падает на постель. Он не понимает:

— И как ты это делаешь?

Тим зависает, потом спрашивает:

— Рукой?..

Господи боже.

— Вообще-то, я хотел узнать, как ты переключаешься из режима «невинный плаксивый» — в… — многозначительная пауза. — В себя, который задает такие вопросы и… — многозначительная пауза. — Я придумал как минимум шуток пять, пока тебя не было.

Тим тянет уголок губ. Поднимает лукавый взгляд.

— Они пошлые?..

Господибоже.

— Скорее обидные. Как «Больше не пожму тебе руки́» или что-то типа того.

— Арис… не хочу тебя разочаровывать, но… — многозначительная пауза. — Я дрочу левой.

.

.

.

…

— Ну я пошел.

Стах перекатывается с постели — и поднимается на ноги.

Тим сминает губы и утыкается в подушку. Сдержав смех, спрашивает:

— Куда?..

— Ночую в кресле.

— Развод и девичья фамилия?

— Полегчало — появилось чувство юмора?

— Что ты артачишься?

Потому что не полегчало. Логично же.

Стах стягивает холодный плед с окна. Тим вздыхает и просит:

— Арис, ну не обижайся.

Стах укладывается на кресле. Раздраженно. Он проклинает выключенный свет, погибшее под чаем второе одеяло, завтраки в постель. Чуть больше, чем факт, что Тиму полегчало и он шутки шутит, а Стах вот… без чувства юмора под вечер, извините.

V

Где-то через десять минут:

— Это из-за сломанного пальца?

Тишина. Стах надеется, что Тим спит.

Тим не спит.

— Нет, я переученный левша…

— Ясно.

Неясно.

Почему Стах узнает об этом так?!

— В плане? Зачем?

— Все дети… в садике и гимназии… никто из них не был левшой. А я очень хотел вписаться…

— Быть как все?

— Не быть собой.

VI

Еще через десять минут Стах вздыхает и, належавшись в одиночестве, возвращается обратно. Бросает плед на кровать, валится сам. Скрещивает руки на груди.

Тим спрашивает:

— Перебесился?..

— Нет. Разрешаю тебе быть собой.

— Любишь меня за все?

— За это не люблю, не обольщайся.

Тим смеется Стаху в плечо. Прижимается. А Стах думает, что не противно. Он, вообще-то, много чего видел. Брата за просмотром порно, понимаете?.. Ну в общем… Тим охренел быть особенным. Но этого Стах уже не говорит. Не знает — как поприличней. А неприличного уже хватило.