I

В полусне Стах хранит их под ресницами, эти обрывки кадров и оживших снимков. Тима, который забирается на подоконник и сворачивается под боком, растворяясь в тишине, оставляя в комнате лишь красный воздух в солнечных лучах.

Город входит в эту комнату через карту — и застраивает собой все пространство. Стаху вдруг страшно — от того, как много города в образовавшейся пустоте красного воздуха, и он проваливается вниз, просыпаясь от чувства, что под ногами — ничего.

Ищет Тима и сгребает в охапку, вдыхает север успокоенно.

В полусне Стах запирает обрывки кадров, когда Тим сидит спиной на покрывале, а потом оборачивается и шепчет: «Я весь в песке». Стах улыбается, пока песка не становится так много, что Тим проходит сквозь него, просачивается — вниз, и Стах просыпается от чувства, что и под всем остальным телом — ничего.

Накрывает Тима одеялом. Тим сопротивляется, упирается руками, отодвигает Стаха — и почти что будит, а потом прижимается и затихает. Стах утомленно возвращается обратно — в полусон.

Тим заходит за колонну, прижимается спиной, забирает в холод и тепло, в перепады температуры и пульса. Стах пытается отстраниться и сказать ему, что задыхается, но размыкает губы — и ни звука. Как если бы лишился голоса.

Он смотрит в дьявольские Тимовы глаза. В них беснуется пламя, и ему кажется, что вокруг — одни свечи. Тим тянет за руку — куда-то в сторону костра. Стах пытается его затормозить. Чем ближе, тем сильнее жжется.

В тишине — какой-то всеобъемлющей, в тишине, от которой закладывает уши, — только треск дерева. Тим входит в пламя. Стах кидается за ним и, обжигаясь, просыпается.

В жаре и тесноте. Он хватает ртом воздух, словно очнулся от паралича. Дышит тяжело, не разлепляя век — в свет. Щурится какое-то время, до заслезившихся глаз.

Пытается вернуть себе затекшую руку из-под Тима. Она занемела — и теперь вся покрывается иголками, будто они остались при нем после этого контакта, вонзенные в кожу и мышцы. Стах ждет, что пройдет, убирая другой рукой волосы назад. Вытирает веки. Шмыгает носом и ложится обратно, глядя в потолок воспаленным пустым взглядом, какой бывает наутро, когда никак не можешь выспаться.

II

Стах выключает ночник, разбросавший бледные окна вокруг, выходит, плетется к ванной и щелкает выключателем.

Отлично, вернули свет.

Стах встречает себя в зеркале — растрепанного, хмурого и уставшего. Умывается одной рукой, опираясь на раковину второй, словно не хватает сил стоять. Ловит себя на том, что — словно. И понимает, что удерживает ногу на весу, будто она снова в гипсе. Опускает на пол, ступней на холодный кафель, выпрямляет до упора.

Боли нет…

Он прислушивается к колену, уже когда отходит от раковины и вытирается полотенцем.

Мыслей тоже — нет.

Стах замирает на пороге зала, наблюдая бабушку: она ставит чайник. Где-то на периферии появляется идея, что, может, пробежаться, чтобы очнуться, раз нога прошла. Потом встанет Тим — и они поедут. Вроде солнце…

— Доброе утро, Сташа. Ты чего застыл? Будешь завтракать?

— Я на пробежку, — говорит. Отвечает на вопрос: — Потом.

Отходит на несколько шагов. Возвращается назад — порывом. Удерживает себя о торец арки рукой, заглядывая обратно. Зажмуривает один глаз и, сморщив нос, обнажает зубы. Исправляет косяк:

— Доброе.

И только после этого выходит. Но по дороге назад слышит воду в ванной.

Застывает на секунду. Осторожно трогает ручку, дверь поддается.

В ванной пусто…

Стах не помнит, чтобы забывал когда-то завернуть вентили. Просто это действие… оно не требует участия. Оно совершается на автомате.

III

Стах успеет находиться в Павловске и заново перенапрячь колено. Он думает об этом слишком поздно, когда уже решил, что надо на пробежку. Одеваясь, он ведет себя как можно тише, но Тим все равно просыпается и шебуршит, устраиваясь поудобней: под одеяло, пряча нос.

Стах накидывает сверху олимпийку и замирает.

— Разбудил?

— У-у, — через паузу вместо дефиса.

Убедившись, что за окном раннее утро, Тим тычется в подушку. Отслеживает Стаха заслезившимися глазами, бубнит несчастно:

— Что ты делаешь?..

Стах рассеянно усмехается и прячет в карманы руки.

— На что похоже?

Тим еще несчастней спрашивает:

— С утра?.. Куда?..

— На пробежку.

В сто раз несчастней:

— Чего?..

Стах усмехается — и не отвечает.

— Откуда в тебе столько энергии?..

Стах на нуле. Энергия тут ни при чем. Просто нужно что-то делать. Он присаживается к Тиму на кровать. А у Тима по виску ползет слеза. Стах стирает ее большим пальцем. Тим обнимает его руку своей и целует в ладонь.

Похоже на выстрел.

«Что ты такой?..»

Тим прижимается щекой и застывает. А Стах сидит — подстреленный — и не знает, что теперь…

Неловко защищается:

— Что ты оплел мне руку?.. Вьюнок цепучий…

Тим молчит, затихнув. Он теплый — отогретый. Домашний. Тянет уголок губ, хрипит полушепотом:

— С тобой очень хорошо спится. Даже если просыпаюсь… Как будто ты — весь покой мира.

И Стах сидит…

Со вторым сквозным.

Моргает в потолок.

«А для вас?»

«Наверное, покой».

«Покой?..»

«Еще любовь. Она смягчает…»

Смягчает. Так, что потом — не подняться. Словно лишился позвоночника. Стах склоняется-стекает к Тиму и просит шепотом:

— Ладно, пусти меня, вьюнок, надо идти.

Потому что такое не перетерпеть в четырех стенах. Потому что такое в четырех стенах не удержать.

Тим добавляет:

— Потом ты просыпаешься — вся суета…

— Вот и полежишь… Без суеты.

Тим слабо хмурится и неохотно отпускает. Ложится на спину. Замечает позже Стаха — и сгибает ногу в колене. Стах отводит взгляд.

Не то чтобы утренний стояк — это какое-то особое событие или как-то связан с возбуждением. Просто… это Тим. Стах в курсе, как должно работать его тело, и чисто гипотетически должен был к этому моменту привыкнуть, что у них одинаково…

— Арис, ты же знаешь, в этот раз дело не в тебе?

— Мне оскорбиться?

Тим слабо хмурится, потом даже почти просыпается и улыбается. Стах вздыхает. Потому что:

— Настроение у тебя тоже поднялось?

— Дурак…

Стах соглашается и собирается уходить.

— Арис?.. — Тим останавливает его голосом и переворачивается набок, подпирая голову рукой. — Ты вроде отошел?.. Немного.

— Это в каком еще плане?

— Не дергаешься, как обычно…

Стах издергался вчера. И за ночь. Хватило. Говорит серьезно:

— Не обманывайся. «Дело не в тебе».

Недовольный с утра Тим — очень раним. И обижается:

— «Мне оскорбиться?»

— Ты разрешаешь выбирать?

Тим — комок из напряжения и тишины. Сонный, взъерошенный. Волосы у него торчат — и с одной стороны. Глаза свинцовые, но еще не раскрываются, только пытаются — ужалить, и веки тяжелые, и он весь хмурый и смешной. Еще фырчит:

— Я бы швырнул в тебя чем-нибудь…

Стах расплывается в улыбке. Выходит. А потом заглядывает обратно с осознанием:

— Ты очень нравишься мне с утра.

Негодяйский Тим ловит растерянность, а потом вдруг очень смущается. Готово, повержен. Лицом в подушку. Оплавляется и прячется.

Стах исчезает с усмешкой.

IV

Нога выдерживает ровно один круг — и Стах ей сдается. Он садится на скамейку. Усаживает рядом фантом Тима — по-турецки. Фантом прячет в карманах руки и разглядывает людей.

Стах почти что сознается — и почти что себе, а не ему, что устал делать вид, будто все как раньше. Ничего не как раньше. Уже третий год подряд. И от того, что он притворяется, будто травма на него никак не повлияла и он полностью поправился, правдой это не становится.

Стах сначала думает об этом. Потом о Тиме, которому он без конца выкладывает все подряд. И наконец, о вчерашнем вечере, когда «выкладывал» Тим… и в целом…

«Я не перестаю быть твоим другом, просто… в этом больше близости. И это не плохо, не гадко, не „грязно“. Всего лишь еще один способ общаться…»

V

Стах возвращается домой где-то в полвосьмого. В прихожей собирается бабушка. Он предпочел бы с ней не встречаться, он предпочел бы сегодня ни с кем не встречаться, как будто все ему мешают — думать, переживать, быть.

— Ты куда?..

— Так в магазин, Сташа. Мы же вроде на пикник собрались…

— А, — копирует — не свое. — Я схожу.

— Ты лучше завтракать садись.

— Да я привык. Что обычно поздно. Завтракаю.

Как будто в этом есть смысл, когда тренировки по утрам больше необязательны…

— Арис?.. — голос Тима очень тихий — и с магнетическим эффектом.

Он вбивает в Стаха — пулю, еще одну за утро, на этот раз — с привязанной веревкой, а затем тянет на себя. И Стах тянется, замерев на месте, ищет взглядом. Тим — застывает в полумраке коридора. Наверное, вышел на голос…

— Проснулся?..

— Можно я с тобой?

Стах не против. Но… он представляет, как Тим будет собираться полчаса…

— Да я один быстрей управлюсь. Потом сядем завтракать. Ты же не ел? Давно не спишь?

— Нет, я… Можно я с тобой? — повторяет Тим.

И Стах усмехается. Тим скребет когтями под ребрами, просится, чтобы впустили. Соскучился.

— Одевайся.

Тим исчезает за поворотом. Стах ловит себя на идиотской улыбке и, пытаясь сдержаться, смотрит на бабушку. Кивает на Тима, мол… смешной, но ей — не смешно. И он оправдывается так:

— Напишешь список? Можешь не торопиться…

— Я ведь уже собралась…

— Ну и зря. Еще находишься.

— Ты тоже. А то бегаешь с больной ногой…

— Что вы на нее все обзываетесь?..

Бабушка грустно улыбается и вздыхает:

— Ну ладно…

Она разувается и возвращается в зал. А Стах опускается на банкетку и чуть склоняется вперед, уложив на колено ладонь. Может, попросить Тима намазать?.. Мысль жжется. Стах низко опускает голову и чувствует себя дураком.

VI

Свет из арки проникает в прихожую. Тут и не совсем светло, но все-таки не полумрак. Банкетка — за стеной.

Тим сел рядом — после того, как умылся, почистил зубы, привел себя в порядок, помяукал перед зеркалом, что плохо выглядит, потаскался рассеянно, не зная, что ему надеть, когда Стах — в спортивках и олимпийке: в чем утром вышел, в том и ждет. В общем, Тим наконец сел. Шнуровать кеды…

Стах прячет в карман список продуктов, заученный наизусть, и кладет на изгиб худой спины ладонь. Потому что Тима надо присвоить в пространстве. Поглаживает. Похлопывает. Щекочет Тиму бок.

Тим извивается.

— Ну Арис…

Стах веселеет. А Тим вдруг поднимается к нему, нос к носу. Прикрывает глаза. Замирает напротив с мягкой улыбкой. Как позвали. И Стах понимает, когда Тим — здесь: звал.

— Привет…

Вообще-то, это фишка Стаха, но он тоже рад — и повторяет:

— Привет.

Тим целует в уголок губ — шепотом. Создавая ворох внутренних смерчей. Стах сжимает пальцы, собирая ткань своей-его толстовки.

— Что ты шумишь?..

Тим обнажает зубы в улыбке, и Стах уже не хочет отпускать его. А он возвращается к шнуркам. Стах остается один. Остается и поглядывает через Тима на арку. Пытается прислушаться сквозь стук в ушах, где там бабушка.

Потом прижимается затылком к стене и сидит немного оглушенный, закрыв глаза, долгие полминуты. Открывает — на обнимающую руку, на прижавшуюся щеку — к щеке, на шепот в ухо.

— Пойдем?..

Тон у Тима хитрый, потому что он уличил Стаха — как он растекся тут притихший и довольный.

Лучше, чем фантом…

И очень хочется целовать. За блестящие ласковые глаза.

VII

Тим прячется под капюшон и спускается, уложив в карманы руки. Стах тянет капюшон вниз, обнажая темный затылок, и говорит вполголоса, чтобы не тревожить эха в парадной:

— Я думал, ты до обеда будешь спать.

— А я думал, что ты скучаешь…

Стах щурится на него обличительно, расплывается. Тим получает подтверждение — и тормозит движение, переплетая пальцы. Еще с этой своей улыбкой…

Ну он попал.

Или нет: Стах оборачивается назад, проверяя пустоту и тишину.

Тим тоже проверяет. Возвращает Стаху взгляд. Осторожно улыбается, вопросительно осматривает его лицо. В поисках разрешения. Очень колотит. Потому что вот оно — разрешение.

Тим тянется навстречу, удерживает Стаха второй рукой тоже.

Стах по известной причине не любит лестницы. Не касается разомкнутых губ, переводит взгляд на ступени. Он стоит почти на самом верху…

Тим смотрит на него — и Стах угождает в синеву глаз.

А Тим вдруг спускается — и плавно, словно съезжает вниз.

.

В остановку сердца.

Одна ступень. Стах его хватает, как будто он летит вниз.

Всего одна ступень… И Тим — очнувшийся от дурмана, заморгавший часто, перепуганный — Стахом.

А до Стаха с трудом доходит. Что оно — рефлекторно, что нужно разжать пальцы.

До Тима доходит еще позже. И он стоит — в недоумении, в незаданном вопросе: «Что с тобой?». Пока не вспоминает.

— А…

Это «А» — сожаления. Рассеянная и глухая.

За ней — встревоженный взгляд.

Стах тянет Тима с лестницы, чтобы избавиться от чувства, будто они вот-вот упадут, тянет за собой, на площадку. Тим поддается — послушно, поднимается. Касается носом носа.

— Я не хотел…

Целует — извиняясь.

Стах отвечает. Отвечает, когда не нужно, чтобы не придавать значение, чтобы Тим — не придавал значение. Получается почти отчаянно. Он шумно вдыхает-выдыхает через нос. Ему все еще — неустойчиво.

Тим обнимает. Просто обнимает, разомкнув поцелуй.

И возвращает опору.

Иногда бывают моменты, очень редкие, как этот, когда Стах благодарен Тиму за то, что тот «серьезней» и/или «взрослей». Потому что Стах дурак — перед панической атакой, а Тим ведет себя осторожно.

Осторожней, чем Стах позволяет. Осторожней, чем кто-либо еще. Не ведется — на показное, на бравадное.

Стах опускает голову — и почему-то пристыженно, прижимается носом к его плечу, сглатывает горькое, досадное. Кусает Тима за плечо, потом исправляется — целует в шею. Потом вспоминает… про всякие Тимовы «зоны»… Усмехается.

Тиму не нравится, что усмехается:

— Ну Арис…

Это нервное.

Стах отстраняется, и Тим отпускает, всматриваясь в него снизу вверх, хотя без ступеней он снова чуть-чуть выше.

Стах удерживает его рукой и гладит по загривку, как кота. Притягивает к себе, целует в щеку. Потом еще — торопливо и благодарно.

Хороший кот. Лучше всех.

Дверь сверху открывается, и Стах отшатывается в сторону. Закрывает глаза — пришибленно. Тим находит рукой, и Стах остается рядом с ним — секунду, не разлепляя век.

Со второй остановкой сердца.

Что-то никак не лечится. А что-то будет всегда.

VIII

Тим очень тихий в магазине. Смотрит на Стаха вопросительно. Как будто видит насквозь — все его поломки. И Стах не знает, куда прятаться, и ходит потерянный. Он пропускает полки и продукты, по списку и вообще.

Тим заполняет пробелы. Потом берет корзинку за ручку и тянет на себя.

— Арис?..

— Что ты отнимаешь? — усмехается.

Тим шепчет, надломив брови:

— Ну что ты делаешь?..

— Что?..

Ведет себя так, как будто ничего не происходит. Вот, что он делает. Отводит взгляд. Не отдает Тиму корзинку.

— Надо закончить. Потом.

Откладывает. Отодвигает. Идет — с Тимовым «Ну что ты делаешь?». И вдруг хочет все бросить. Не бросает. Ни разу еще не бросал.

Продолжает — играть в быт:

— Хочешь молока, котей?.. От всех твоих печалей. Какой-нибудь коктейль молочный… Шоколад?

Тим не хочет. Пялится на Стаха, как на дурака. И тот усмехается, словно ему влепили пощечину. Ничего не влепили. Осадили, осудили. Ну что ему теперь, не жить? Забить на все, грустить, как Тим? Что у него с утра какая-то фигня — и Тим не облегчает?

— Как хочешь, — бросает.

Тим отнимает список. Вырывает из рук. Стах уставляется на него, и всякое движение — в магазине, везде — прекращается. Тим жжет ледяным взглядом, замораживая время.

Плотно сжаты его губы. Стах пасует первым — на обреченных полсекунды тишины. Не поднимает взгляда. Чтобы глаза в глаза. Не может, уставившись куда-то сквозь пушистый капюшон.

— Отдай.

Тим молчит. Тяжело. И стоит — как изваяние.

— Жизнь так не работает, — говорит Стах. — Нас ждут, понятно? Надо закончить здесь, потом ехать.

Тим обрабатывает — непроницаемо, а затем пихает Стаха, чтобы отвалил. Хорошо так пихает, а не как обычно. Стах его разворачивает и хватает за воротник.

У Тима взгляд — металл. Сейчас высечет ударом искру или пустит кровь.

— Молодые люди, все разборки — на улице, пожалуйста.

Стах не ожидал, что это выглядит как начало драки. Только не с Тимом. И он усмехается. Тим — нет. Приходится разжать пальцы и отпустить.

И все остается, как прежде. Тим обижается на Стаха за то, что тот в себе. Стах обижается на Тима за то, что тот — не позволяет.

— Список отдай.

Стах забирает перемятую бумажку. Тим прячет руки в карманы. Стах ждет, что он уйдет, но Тим не оставляет. И больше ни о чем не просит, ни на что не уговаривает. Затихает — внешне. Но Стах видит, что не затих. По дурацкой слишком прямой — напряженной — осанке.

IX

Стах водит перед Тимовым носом плиткой молочного шоколада. Пытается выудить улыбку, какое-то подобие тепла — в Ледниковый период. Тим демонстративно берет себе белый — через Стаха. Как будто Стах не существует в пространстве. Огибает. Проходит мимо.

Стах произносит смирно, без улыбки, ему в спину:

— Ну дай сюда. Что ты зажадничал?

X

Уличив момент, когда Тим теряет бдительность, Стах шоколадку тырит.

— Арис…

— Что? — спрашивает с демонстративным вызовом. — Что ты замяукал?

— Я сам куплю.

— Нет.

— Тогда не буду есть.

— Заставлю.

Тим смотрит на Стаха несколько секунд. И говорит холодное, колючее:

— Попробуй.

Скрещивает руки на груди и уходит вперед, опустив голову и черные ресницы. Нахмуренный и тихий. Стах редко встречает Тима-старшеклассника. Такого, каким он почти не бывает. Не со Стахом.

Тим его наказывает. Всем своим холодом, всем своим вызовом. А у Стаха на него такого — екает. Потом аритмия, горящие уши. И язык заплетается. В узел. До немоты.

XI

Тим складывает продукты в пакеты, пока Стах стоит на кассе. Все складывает, кроме шоколадки. Потом пакеты уносит. Стах цокает, подхватывает шоколадку и догоняет, чтобы забрать пакет. Тим отдает один, не отдает второй.

— Отдай пакет, соломинка.

— Зачем?..

— Я донесу.

— А я — нет? — тон у Тима не теплеет, Тим — не теплеет.

Стах тянет руку, потому что не знает, что еще делать. Потому что у него и так сбой в системе и поломка, а Тим не помогает — доиграть. Может, в комнате бы Стах расклеился, сейчас-то что? Смысл?

Тим игнорирует — опять. Уходит вперед. Стаху, нагнавшему его, тихо говорит:

— Ты ведешь себя со мной как с девушкой. Ты замечаешь?

Стах ведет себя с Тимом, как ведет себя с Тимом. И пытается сказать ему, что не на что равняться:

— У меня не было девушки. Ты знаешь?

— Что ты нецелованный девственник?

Стах обалдевает.

Тим добавляет — немного мягче, просто потому, что перегнул:

— Знаю.

— Целованный.

Тим приподнимает угольные брови. Это для проформы, с равнодушным (или все-таки скептическим?) лицом. Спрашивает — и почти надменно:

— Ты целовался до меня?

— Очень смешно, — кивает Стах. Вопрос дурацкий, Тим — подлый, вредный, царапучий, Стах — уязвленный и спрашивает: — А ты?

Тим тормозит.

— Будем говорить об этом?..

Стах молчит — с полученной оплеухой. От Тима, который тоже не очень-то болтает о себе.

И этот Тим его спрашивает:

— Может, еще о погоде?

Они стоят посреди тротуара. Вокруг — Питер, идет своим чередом жизнь. И Стах терпеть не может Тима. За то, что он лезет под кожу, под ребра — и возмущается, что не пускают.

— Считается только твоя «петля молчания»?

И будто кодовое слово-сочетание. Тим как-то становится меньше, и расстраивается, и перестает быть — концентрацией севера.

Стах кивает и собирается обойти.

Тим цепляет пальцами и вдруг пытается объяснить:

— Не со мной…

Стах отводит взгляд — и усмехается. На просьбу. Не с ним — притворяться, что все в порядке, когда он видел и знает больше других. Не с ним. Он никогда не делал вид. Молчал, не умел сказать, но не скрывал.

А Стах переступает через разговор о близости вопросом:

— Не любишь меня за все?

Толкает Тима плечом и проходит мимо. Тим застывает позади. Стах чувствует его воспаленный взгляд на своем затылке. Как точку прицела. Но Тим не спускает курок.