I

Стах разбирает продукты. Думает о многом, сразу обо всем. Кусками и обрывками. О том, что с Тимом все решил еще в парадной, когда успокоился. О том, что это у Тима какой-то незавершенный гештальт и он перепугался больше Стаха. О том, что Тим опять на пустом месте закатывает истерики. О том, что шоколадка лежит и надо завтрак.

Бабушка достает из хлебницы сметану, из холодильника — хлеб. И спрашивает:

— Сташа, у вас все в порядке?

Стах вспоминает, что ему еще в душ, и забывает ответить.

II

Он заглядывает в комнату, где лежит Тим, глядя в потолок бесцветным погибшим взглядом. Спрашивает:

— Может, ты придумаешь завтрак? Ну, не один. Там бабушка. Я в душ, быстро. Потом поедем.

Тим лежит без движения. Несколько долгих секунд. Затем садится и смотрит на Стаха, как впервые видит. Словно он чужой — и приперся, и еще чего-то требует.

Стах наугад пытается:

— Пожалуйста?

У Тима утреннее выражение «Я бы швырнул в тебя чем-нибудь», но уже более осознанное.

Стах повторяет тверже:

— Пожалуйста.

Тим сдается и опускает взгляд. Сидит очень тихий, пока Стах собирается в душ.

А потом произносит, когда он уже выходит:

— Папа всегда про нее говорил, что она все держала в себе. И просил не делать то же самое… Но последние годы мы очень много молчим… — слова даются Тиму тяжело, и Стах застывает — в осознании, о чем он говорит, о какой части своей жизни. — Мне кажется… в последнее время я… Это его поломало. Больше, чем меня. Он тоже улыбается, как ты…

Стах застывает.

Когда Тим говорит, бывает слишком много. О его родителях. Со всем, что Стах знает о них… и о нем. И он спрашивает, потому что, может, другого случая уже не представится:

— Ты правда веришь, что она уехала?..

Стах оборачивается и ждет. Тим затихает, уходит в себя. Расстраивается.

— Ну… — очень раненое, полушепотом. — Я был маленький. Мне потом часто снилось, что она просто улетела… Как птица.

Птица…

Глухая тишина. И она — слетевшая вниз. Мальчик, который искал и ждал ее у окна. Весь садик. Все десять классов.

И он стоит там — по-прежнему. Скучает. Не торопится на урок. Стах встает рядом с ним, словно окно — картина великого живописца. Тим замечает. Сцепляет руки в замок.

Надо было помолчать.

Стах залезает на подоконник и открывает окно.

Тим грустно тянет уголок губ.

Все встает на свои места.

И Стах не знает, как спросить, сколько лет папа говорит ему, что она уехала. Сколько лет он шлет подарки за нее. Сколько лет он приучает к мысли, что она бросила — и никогда не пишет.

— Ты не сказал ему?..

Тим молчит. Потом пожимает плечами.

— Ну… может, так легче…

— Тебе легче?

Тим улыбается — это нервное.

Переводит стрелки:

— Ты правда просто упал с лестницы?

Стах усмехается. Ловко.

— Хочешь равноценный обмен?

Потом он серьезнеет. Когда Тим отвечает:

— Я никому не говорил об этом…

Он никому не говорил об этом… а Стах отказывается быть ему товарищем по несчастью. Потому что это не то же самое. Потому что жаль и режет, но это не то же самое. Стах вздыхает. Закрывает дверь. Прижимается к ней спиной, прячет руки в карманы спортивок.

— Он был пьяный. Мы подрались у лестницы. Я рад, что он толкнул. Это было лучше.

— Лучше, чем что?..

Стах переносит вес — на больную ногу.

— Что ты копаешь? — усмехается. — У тебя есть этот вопрос. «Это не стыдно рассказывать?» У меня нет вопроса. Это — стыдно. Я не люблю об этом вспоминать. И если скажу, легче мне вряд ли станет. Я просто затем пойду в душ — и буду думать, что ты думаешь, пока не сойду с ума.

— Я скажу?.. — предполагает Тим. — Что думаю…

Стаху смешно. Он молчит.

Тим обещает:

— Постараюсь…

Он вынуждает. Не оставляет выбора. Стах привык ко всяким «добровольно-принудительно». Но на Тима он поднимает взгляд. Недоуменный. Говорить «нет» после его признания…

— Ничего не было.

— Ты поэтому сегодня так в меня вцепился?..

Стах сползает по двери чуть ниже, уставляется в потолок. Подавляет раздражение.

— Я хорошо свалился, ясно? Я могу ходить по лестницам. Я не могу, когда теряю равновесие.

— Ты не терял…

Стах усмехается. Не знает, как такое объяснить. Когда земля уходит из-под ног. Всякий чертов раз.

— Ну… ты так действуешь?

Поднимает взгляд. Думает: все? Просит глазами: все? Узнал? Можно идти?

Тим расстраивается:

— Если ничего не было, почему ты не говоришь?..

— Так а что, — Стах повышает голос, — мне говорить?.. Ты издеваешься? Ну я свалился. Все. Конец истории.

— Тебя столкнули…

Началось. Стах ненавидит эти допросы. Стах ненавидит, что устраивает Тим. Пытается свести все к шутке:

— Может, я просто приложился башкой — и с тех пор все через одно место, знаешь?

— Я думал, ты просто сломал ногу… Ну, не просто… Но…

— Я уже не помню это. Что ты меня мучаешь?

— Не мучаю…

— Мучаешь.

— Прости.

Прощает. Почти сразу. Почти сразу думает: погорячился. Почти сразу исправляет — лишь из-за этого дурацкого «прости»:

— Я отключился. Когда пришел в себя, никого не было. Вот и все.

Тим, наверное, пытается представить.

— А как ты?.. Один?..

Стах усмехается.

— Мать вышла. Она вечно начинает, если я не возле ее юбки.

Тим молчит. Он не отпускает. Это молчание выворачивает Стаху кишки. Оно неловкое, тяжелое, болючее. Особенно когда вопросы уже заданы.

Он в этом молчании осознает:

— Я бы не позвал. Никого из них…

Но Тим не говорит с ним. Просто ждет. Это еще хуже.

— У меня кружилась голова. Я думал, что потерял много крови. Или что все, сейчас умру. Это было не так… Но, вообще-то, — тянет он, как будто весело и ничего не стоит, — уж лучше бы…

— Арис…

— Да что? Она бы закатила мне истерику. Я потом лежал в больнице и считал, что мог бы сочинить что угодно. Типа… может, я хотел посмотреть, что с ногой? Мало ли, зачем я расстегнулся в состоянии шока. Но я считал: она поймет.

— Это твое «ничего не было»?

— Ничего не было.

— Арис…

— Ничего не было.

— Может, ей надо было…

— Не надо было. Чтобы заклеймили?

— За что?..

— Что я как она.

— В смысле?..

Да что ему все надо объяснять? Что ему надо объяснять? Стах цокает.

— Можно уже идти?

— Арис…

— Что я как на паперти перед тобой? Ты издеваешься?

— Нет, я просто…

— Нет, Тиша, это не просто. Это ни хрена не просто.

Тим замолкает и опускает голову. И Стаха бесит. То, что он начал, и то, что у него не получается. И это больше похоже на пытку, чем на разговор по душам. Как если бы в эту самую душу заглядывали методом эндоскопии. Глотай трубку, крепись. И Тим сидит тихий. Пытается выяснить.

Стах тоже раньше пытался и лез к нему с расспросами. Просто… он не думал, что быть по другую сторону — настолько…

— Ладно, послушай. Я скажу это один раз. И мы больше никогда к этому не вернемся, понял?

Тим поднимает взгляд. Но не кивает.

— Это как… ну… как с поведением жертвы. Если смотришь прямо и не боишься — тебя не ударят. Если начинаешь зажиматься — ударят. Тут не зажимаешься. Может… Не знаю.

— Если тебя хотят ударить, не важно, как ты будешь себя вести…

Это сбивает с толку. Стах не знает, как обычно ведет себя Тим, но чаще он… просто маленький забитый кот?.. А потом Стах вспоминает Тима с Колей — и как последний ходит на цыпочках. И слова о том, что Тим впервые перед ним расплакался из-за дурацкого журавлика, потому что проявили доброту.

— Да. Ладно. Это другое. Про мать говорят, что у нее… не знаю, «внешность кричащая»? В плохом смысле… Ты мне тоже говорил, что я подкатывал.

— Нет, я… Он же тебе не нравился?..

Тим напрашивается на кулак. Стах уставляется в упор.

— Ты, блин, издеваешься?

— Тогда что ты говоришь…

Стах молчит — и не знает. Что он говорит. Зачем?..

— Что ты устроил? Что за сеанс психотерапии?..

— Нет, я… — Тим теряется.

Но Стах решает:

— Все, хватит. Мне надо в душ. «Притворяться» дальше.

Открывает дверь.

— Арис… — Тим останавливает голосом, и Стах вздыхает.

Вот только дальше Тим молчит и не может в слова.

«Не со мной».

Стах не дурак, он в состоянии понять, почему Тим тоже — вцепился. Точно так же, как Стах на лестнице. Тим — один. И он живет в тишине все свои семнадцать лет. Он — «притворяется». Что его мать жива, что у него какая-то семья, что у него есть «такие места» на севере, где ему хорошо. И это все вранье. Как бы он Стаха ни убеждал в обратном.

Но теперь не получается. Теперь он не хочет, как там.

Стах медлит — и не выходит. Блин, ну конечно ему жаль, что у Тима отстойное детство, отстойная жизнь. И ему жаль, что он не может ответить спокойно. И он чувствует себя чертовски виноватым. Тим делает его чертовски виноватым. За все сразу. И за что-то локальное. Стах сдается, произносит глухо:

— Все время хочу извиняться. За то, что с тобой случилось. С тех пор, как узнал. Даже если должен не я.

Простуженный голос тихо роняет:

— Взаимно.

Стах усмехается. Это не пуля, это ножевое. И, не вытерпев всего — между ними, он переступает порог.

III

Бред. Полный бред. Стах привык — так. Херня все время происходит, а жизнь идет. Часы не встают на месте, на него люди полагаются. Без конца. Это Тим запирается в комнате, а Стах держит слово перед ними и самого себя в руках.

А тут Тим. Еще с магазина. Заставляет Стаха быстрым шагом пронестись по коридору, запереться в ванной, съехать на пол.

Стах не знает, как быть. Как со всем этим быть? После дурацких Тимовых «сеансов» и попыток в разговоры — спустя годы, годы его тишины, десятилетие.

Когда у Стаха и так все разваливается — и он не может ничего починить, и никакие слова не помогают.

А Тиму приспичило именно сейчас — прилип и лечит. Как какой-нибудь подорожник. Без толку.

Стах, конечно, не отлепит. Но очень жаль этот скотский подорожник, маленький грустный листок. Больше всего за то, что он не помогает. Наоборот.