I
Стах проходит в зал. Бормочет телевизор фоном, почти шепотом. Дедушка тихо сидит с книгой. Диван стоит спинкой к кухонной части, и видно только его затылок. Бабушка занимается цветами, Тим — блинами, и солнце заливает пространство.
Тим выглядит еще худее и уютней, чем обычно, когда повисшая на нем футболка просвечивает и остается силуэт — весь окутанный теплом. Стаху надо Тима такого — притянуть, захватить, обнять. Стоять с ним до скончания времен и греться. Чтобы больше никогда и ни о чем не говорить.
Замерев — возле, он смотрит на Тима с почти ощутимой тоской по нему.
— С легким паром, Сташа, — говорит бабушка.
Он рассеянно кивает.
Тим кладет в блины грибную икру. Ровно столько, сколько надо. Стах трогает его за солнечный бок. Тим прогибается под пальцами, отклоняется в сторону. Облизывает свои тоненькие пальцы и тянет уголок губ. Еще грустно. Он бы потянулся, но Стах отступает. Хотя скучает по нему, сам не зная, отчего так сильно.
II
Тим ставит поднос на подоконник: стол завален всякими домами и птицами… У Стаха в комнате — бардак.
Но важней всего, что на самом деле Тим — не солнечный, а прохладный. Стах знает, когда прижимает его к себе со спины, уткнувшись носом ему в плечо. Тим умудряется обнять в ответ, даже руки — своими ледяными пальцами…
Он чуть отклоняет в сторону голову и так удобно подставляет молочную шею под губы… И Стаха — сбоит. Из-за действия, которое преступно совершить.
Тим — как соленая волна, хлынувшая под кожу. Тим — задержанное дыхание и воздух, который толкается в легкие — изнутри. Тим — как адреналин, пропитавший вены. Тим — кровь, наливающаяся в паху. Тим — кровавая река — от висков до сердца и ниже — везде.
Стах отпускает, хочет отстраниться, а Тим, наоборот, оборачивается и цепляется, не позволяет отпустить и отступить. Стах уворачивается от поцелуя и застывает носом у его щеки.
Тим застывает тоже — не успев ничего.
«Ты так хочешь, что я даже не могу тебя обнять».
Стах терпеть не может, что он прав. Почти всегда — до неизбежного.
Им бы правда поговорить. И чтобы удачнее прошлого раза. Но Стах не знает, с чего начать…
Стах знает — что нужен. Не обязательно в сексуальном плане, обязательно — в физическом. Стах все время знает — что он должен. Каждому. Его так воспитали. Он про себя — не врубается.
Тим отстает, прижимается к подоконнику и опускает голову ему на плечо, продолжая соблюдать дистанцию, которую он уже устал держать за эти дни. Устал даже Стах.
Теперь, уставший, он прижимается щекой к Тимовым волосам и хочет сознаться, что ужасно спит последние ночи. Не сознается…
III
Тим кутается в плед на подоконнике, чтобы ему не дуло. Стах уселся напротив, как он: подложив под себя одну ногу, а вторую — свесив вниз. И вот ту, что он свесил, Тим задевает своей задумчиво. Реакции не ждет, не поднимает взгляда. Он слишком в себе.
Стах набивает рот и спрашивает:
— Где твои олени? — про его теплые носки.
Тим теряется, смотрит на свою замершую ногу в синих елочках — и не отвечает про оленей. Отвечает про свое:
— Мне надо постирать вещи. Перед тем, как поедем…
— Закинем вечером.
— У меня нет ничего на лето… Да и в целом как-то… ничего.
— Да, — усмехается Стах, — надолго ты ко мне не собирался…
— Может, правильно делал…
Стах застывает. Усмехается. Откладывает блин в сторону. Это сейчас серьезно или что? То есть на все их обсуждения, на Тимовы «Не хочу отпускать», на уговор с дедушкой — можно положить большой пушистый Тимов хвост? Любопытное заявление.
— Ты вот сейчас, — Стах пытается спокойно, — с какой целью херню смяукал? В расстройстве чувств или позлить? Потому что, Тиша, если ты серьезно…
— Ты сказал, что я тебя ломаю…
Стах затыкается — и запивает гнев чаем. Повисает немая безжизненная пауза. Стах опускает взгляд.
— Я сказал, что жду, когда уже все… — он пытается исправить — и не знает: он Тима утешает или себя? Добавляет тише: — Может, чтобы что-то построить, нужно сначала все снести…
— Или ты ошибаешься.
Или он ошибается.
Тим сползает ниже, снова задевая Стаха, задевая это чувство внутри — грозящее и нарывающее. И спрашивает что-то повседневное и отвлеченное, как Стах сегодня — в магазине, и его «истерика» на «пустом месте» доходит только сейчас, когда звучит этот идиотский вопрос — не к месту:
— Как твоя нога? А то ты зачем-то устраиваешь ей пробежки…
Стах молчит. Просто молчит — о ней и обо всем остальном. Потом пытается делать вид, что он в норме, пока Тим позволяет:
— Не зачем-то. Чтобы она восстановилась.
— Мы же идем в парк…
— Я бегаю по утрам. Чтобы держать форму. Это было всегда в Питере, вместо бассейна…
Тим тянет уголок губ и пытается смягчить:
— Ты и так в хорошей форме…
Стах слабо усмехается и отбивается:
— Соревновательной, Тиша.
— Очень соревновательной… — шепчет Тим. Добавляет почему-то грустно: — Вне конкуренции.
Стах отворачивает голову. Шумно вздыхает. Скрещивает руки на груди.
Тим наклоняется к блинам — и надкусывает свой, уже совсем остывший. Переводит тему — и на еще более неловкую:
— А тебе был кто-то симпатичен? В бассейне.
— В каком еще плане?
— Не знаю. Просто… Может, ты на кого-то заглядывался?
— Нет.
— Я бы заглядывался…
Стах пинает Тима. Сейчас бы он еще заглядывался.
— Ешь давай.
Тим еще так спрашивает… как будто ничего такого, как будто в порядке вещей.
— Спортивные парни тебя не привлекают?
Стах бы подавился, но он больше не ест…
— Ну… — улыбается Тим. — Я с личным умыслом… Не все же склонять тебя на голубую сторону. А то я комплексую.
— Ага, — не соглашается Стах, — как Венера Боттичелли. Комплексует он.
— В смысле?..
— В прямом. Ходит передо мной раздетый с начала времен и комплексует.
— В смысле — с начала времен?..
— Все началось с побега…
— А. Ну-у… — Тим — тает и смущается. — Я тогда еще не комплексовал…
— Да? И что же изменилось?
— В тот момент… ты был странный дурак, а я не был уверен, что можно в тебя влюбляться…
Стах отклоняется назад — задетый.
— Очень интересно, — говорит.
— Потом ты починил Ил в тот же день — и все…
— И после этого ты будешь мне рассказывать, что любишь меня не за что-то?
— Буду. Ты был… крайне очарователен в деле. И я понял, что ты такой почти во всем. Особенно когда «увлечен». Мне очень хотелось, чтобы ты увлекался мной тоже…
— Что у тебя за фразы? — защищается Стах. — «Крайне очарователен», «увлекаться тобой». Сразу видно, что с книгами ты времени проводишь больше, чем с людьми.
— Вот Арис… я тебе делаю комплименты, а ты меня обижаешь.
— Я тоже.
— Что?..
— Это был комплимент.
Тим закрывает рукой и честно пытается не посмеяться над ним.
— «Сразу видно, что с книгами ты времени проводишь больше, чем с людьми».
Стах замирает приструненно.
— Согласен. Этот был не очень удачным.
— Спасибо… — прощает Тим.
IV
Тим в машине перебирает фотографии. Он есть у Невы и на бортике фонтана. И еще есть Стах — дурацкий и с закрытыми глазами. Тим гладит ему светящиеся волосы на снимке большим пальцем. Стах пытается отнять. Тим не отдает и прячет. Потом сползает вниз и, растекаясь на сидении, кладет голову Стаху на плечо.
Стах сначала вроде… собирается спихнуть, чтобы не здесь, не при бабушке с дедушкой. А потом затихает и позволяет. Меняет тишину на разделенное молчание — и не поднимает глаз, чтобы не видеть, как видят его с Тимом.
V
Дедушка едет через Пушкин и Екатерининский дворец. Тим липнет щекой к Стаху и смотрит в окно через него. Стах наблюдает за ним — задумчивым и притихшим. Но не может понять, нравится Тиму или нет. Не гадает. Потому что бесполезно. И не спрашивает, чтобы не тревожить.
Они въезжают в Павловск и оставляют РАВчик у вокзала. В парк лучше всего заходить именно с этой стороны, через сосновый бор. Тима встречает длинная полоса дороги — вглубь, и он уменьшается, никак не привыкая, какие же они высокие — деревья здесь.
Стах забирает себе белую руку, отвлекая Тима от погружения в себя, высыпает горсть разнокалиберных орехов. Один возвращает себе и съедает.
— Это чего?..
— Это кешью.
Стах находит один изогнутый и тянет Тиму. Тот наклоняется, собираясь пробовать с руки. Стах щелкает его по носу. Пусть берет в пальцы.
— Что ты подозрительно себя ведешь?
Тим оборачивается назад, и Стах снова его щелкает, чтобы он не продолжал вызывать вопросы у бабушки с дедушкой.
Поясняет за орехи:
— Это вообще для белок. Но кешью я и сам поем.
— Для белок?.. — Тим ищет белок взглядом. — А где?..
Долго искать не нужно. Они проходят всего ничего, буквально метров десять, и вот уже одна прыгучая юркая белка ловко спускается вниз. Тим полон изумления и потерянно размыкает губы.
Стах усмехается.
Тим осторожно опускается, присаживается на корточки и протягивает руку навстречу. Замирает и ждет. Белка долго ходит вокруг да около, проверяя, хороший Тим или как.
Тим очень хороший — и совсем неподвижный. Как статуя. И еще удивленно-сосредоточенный.
Бабушка шепчет Стаху:
— Вывели ребенка в лес…
Стах слишком занят фотографированием Тима. Щелкает, запечатлевая, как белка избирательно перебирает орехи в его руке, игнорируя арахис.
Потом она отбегает, а Тим остается — какой-то контуженный.
— Арис? — спрашивает тихо. — Они все такие привередливые?..
— Какая уважающая себя белка будет есть арахис, если можно фундук?
— Боже… — шепчет Тим. — В Питере даже белки какие-то царские…
— В Павловске.
— Все равно…
Тим еще долго сидит, пока Стах не зовет его дальше и не просит высыпать орехи на дороге.
Они отправляются в «Самое красивое место».
— Оно так и называется, — говорит Стах.
— Почему?
— Встала однажды императрица посреди полей и говорит: «Самое красивое место».
Тим тянет уголок губ, пока до него не доходит:
— Ты опять не шутишь?..
— Нет.
VI
Парк очень большой — и местами кажется совсем диким, как если бы выехали далеко за город. В нем много дорожек, много водоемов и много самых разных мостов. А еще — расписанных рисунками скамеек.
Неторопливые прогулки — по самой тихой местности — затягиваются надолго, и Тим вдруг становится бодрее, чем обычно: его увлекает петлять в зелени. Он оглядывается на Стаха, чтобы убедиться, что тот успевает. Тот успевает. Идти за Тимом, пялиться на него — и совершенно не замечать парка.
У Стаха теперь навязчивая идея: отловить Тима и поцеловать в молочную шею. Он, конечно, такой ерундой не мается. Но помечтать-то не вредно…
VII
«Самое красивое место» — это поля и деревья с русских картин. Никаких павильонов, никакого даже намека — на скульптуры, фонтаны, каскады. Только нагота сельской местности. Луг, окруженный рощами. Лето, умытое вчера дождями. Терпкий запах юной травы… и лениво плывущее небо, перебирающее-подбирающее подолы облаков.
Тим понимает в природе больше, чем в дворцах, и шепчет — про искусство воодушевленнее, чем там:
— Это как «Рожь» Шишкина…
— А тут еще есть березовый хоровод.
— Это правда люди все делали? Как настоящее… В смысле — аутентично.
— Ну да, в том и соль. Гонзаго вообще был театральный декоратор. Он был последний, кто здесь трудился. В общем, он как-то хитро перенес. Дедушка говорит: он гений.
Тим долго стоит. Как будто проникается. Он все еще очень серьезный, но не так, как в Питере. По-другому. Стах бы хотел, чтобы у него появилось тут такое же место, как сопки.
Он улыбается и задевает Тима рукой.
— Я поищу, где сесть. Где-нибудь тут остановимся.
Тим слабо кивает. Стах, довольный выполненной миссией, уходит вперед — подбирать укромный угол, чтобы спрятать семью от любопытных глаз.
VIII
Он устраивается за несколькими отдельно стоящими деревьями, приминает траву и стелет плед. Зовет Тима, похлопывая по краю.
Тим осматривается. Потом опускается и застывает очень тихий. Еще обнимает колени руками, вызывая у Стаха внутри какое-то странное чувство — затянутого, притянутого к нему пространства.
Стах спрашивает шепотом про парк, словно по секрету:
— Ничего?
— Этот — самый лучший…
— По десятибалльной шкале… — начинает Стах — обо всех парках сразу, чтобы выставить оценки.
Тим находит его рукой вслепую, но затем, взглянув в глаза, заверяет:
— Александрия не хуже, там по-другому… Мне нравилось, когда мы шли по пляжу. И потом…
Стах вспоминает, как шел с Тимом по пляжу… и становится тише. Кивает.
— Хорошо.
Потом Стах отвлекается — и возвращается в парк от Тима. Пока вокруг суета и бабушка с дедушкой задают вопросы — больше бытовые, чем отвлеченные, по поводу еды и времени, Тим долго сидит притихший и греется на солнце, прикрыв глаза.
Его очень не хватает. Остальные все еще мешают. И Стах зовет его к березам.
IX
Тим говорит, что Круг белых берез — красивее, чем «Самое красивое место». А Стах улучает момент: можно погонять Тима между этими березами, пока он в хорошем настроении — и даже поддается.
Тим поддается. Удирает и прячется. Очень плохо прячется: Стах дважды пытается его поймать — и дважды ловит. И Тим плавится в руках. Это нельзя. Они все-таки не одни, и в парке есть другие люди.
Тим замедляется, замедляя Стаха, и поднимает голову. Смотрит вверх, какая длинная береза — и щурится. Ветер пробегает мимо — и почти теплый, почти ласковый. Тянет за собой тонкие ветки и шуршит листвой.
Потом ветки опускаются обратно и сникают, роняя тени на посвежевшее, но побледневшее лицо. Тим переводит на Стаха бликующие синие глаза, задевает, цепляет рукой.
— Дай, — Тим забирает полароид. — Отойди.
Стах усмехается — на его командующий, по-детски невежливый тон:
— Как скажете, Котофей Алексеич.
После этого Стах, конечно, собирается паясничать. Для «эффектного» снимка. Как будто он какой-то авангардный персонаж. Как будто он властитель мира. И с очень важным видом, надменным таким, он прижимается к березе плечом, спрятав руки в карманы джинсов. Перекрещивает ноги, чтобы экстравагантная поза. Чуть щурится на Тима. Но солнце все портит, и Стах немного отворачивает голову.
Тим щелкает со словами:
— Если ты закрыл глаза, я заберу твой последний кадр.
— Тиша… — тянет Стах. — Ты так себе фотограф, знаешь? Обычно просят улыбаться.
— Это когда снимают в детские альбомы?.. Я не люблю эти замученные фотки…
— Что, заставляли улыбаться?..
— Это мне не помогает, я везде похож на плаксу…
Стах хохочет в голос. Ловит Тима за рукав. Шепчет, что он:
— Пьеро…
Тим смущается. Ресницы у него смешно заходятся туда-сюда, как мотыльковые крылья. Потом Тим прячется — за ними и за рукой. Это пропущенный удар.
Где же прятать Тима, чтобы целовать?..
Стах застывает неприкаянный, так и удерживая рукав. Очень потерянный, как если бы не знал, как шевелиться.
Тим поднимает взгляд и толкается. Стах сразу думает поймать.
Но у Тима есть снимок: он вспоминает, опустив голову. Прячется в тени берез. На фотографии проявляется очень гордый Стах. Такой… задумчиво-вызывающего содержания. И с хитрыми открытыми глазами.
Стах подглядывает и опять хохочет. Тим отодвигает его от себя рукой.
— Не дыши, — шепчет, — на мою фотографию. А то она еще как-нибудь не так проявится…
— Это моя фотография.
— Нет, — не соглашается Тим. И говорит, потянувшись к Стаху — за тишиной и шепотом, с мягкой полуулыбкой: — Моя.
Потом он застывает и ждет, когда полностью проявится. А подстреленному Стаху неловко. Он не знает, от чего больше: от того, что Тим так смотрит, или от того, что людей почти нет — и все-таки можно воровато поцеловать?..
Стах пытается шутить:
— Я здесь, ты знаешь? Не там.
— Буду мечтательно показывать всем в старости и говорить, что это моя первая любовь…
— Интересный из тебя, конечно, получится дед…
Тим качает Стаха в сторону. И говорит:
— Ты просто маленький. Ты ничего не понимаешь.
— Куда уж мне до ваших лет? — обижается Стах.
— Все, отойди.
— Что еще за «снял и бросил»?
Тим поджимает губы в улыбке, и Стах осознает.
— У вас какое-то очень избирательное чувство юмора, Котофей Алексеич.
Они идут назад — от берез. Тим несет эту свою фотокарточку и почти не сводит с нее взгляда. Спрашивает между делом:
— А тебя?.. по отчеству?
— Ты еще через десять лет совместной жизни бы спросил.
— Арис, ну…
— Львович.
Тим переводит на него взгляд.
— Аристарх Львович?..
— Еще Лофицкий-Сакевич.
Тим застывает. Смотрит на него как-то без выражения. Потом утешительно проводит рукой по волосам. И говорит:
— Ну в целом… это объясняет.
Стах прыскает:
— В плане?
— Когда такое имя, сложно не выдаваться.
— Да в плане?..
— Ну будешь выдающимся, Аристарх Львович. Ученым мужем.
— Ага, теперь только если ученым…
Тим отвлекается от фотографии. Прижимается плечом, уставляется. Лукаво так, внимательно и долго Стаха наблюдает.
— А ты хотел жениться?
Стах отпихивает Тима со словами:
— Это входило в план.
Тим тянет уголок губ и чуть замедляется. Потом нагоняет, хватает почти под руку. И спрашивает осторожно, каким-то обнадеженным полушепотом:
— А замуж не пойдешь? За какого-нибудь меня.
Стах хохочет над прилипшим Тимом.
А тот тушуется, опустив голову, и просит:
— Ну не смейся.
— Ты что, серьезно?
— Не пойдешь?..
Тим без конца стесняет Стаха. Непонятно, что делать.
Стах выкручивается, как может:
— Поговорим после кольца с бриллиантом. В ресторане, на колене, при цветах с шампанским.
Тим отстает, уставляется как-то свысока и бубнит наигранно разочарованно:
— Не пойму, ты мелочный или консервативный…
Стах смеется:
— Да.
И чем больше смеется, тем больше влюбляется, хотя уже просто некуда.
Они проходят пару метров. И Стах вдруг не догоняет:
— Нет, серьезно?
Тим таинственно молчит.
X
Вернувшись на покрывало, Тим соглашается на бабушкины угощения, а Стах вспоминает, что забыл взять ему шоколадку. Он вообще сегодня очень забывчивый… Но его радует, что Тим ест и улыбается.
Отходит… Живет. И Питер все-таки работает. Главное — не возвращать Тима обратно.