I
Дольше всего они ходят по району Белой березы — самой большой части парка. Пока совсем не устают.
Тим успевает насмотреться. Теперь он жалуется, что в расстегнутой толстовке ему:
— Жарко.
Пристает, цепляется за Стаха, за сгиб локтя — своей рукой, которая от Стаха дальше, идет вполоборота и канючит. Он сразу делается беспомощный, смешной и очень липнущий.
Стах говорит ему, заранее придумывая шутку — на свою реплику:
— Разденься.
Но Тим пропускает и плачется:
— Раздетым — холодно.
Приходится Стаху:
— А ты не все снимай. Хоть что-нибудь оставь.
Тим поджимает губы. Стах в нем не сомневался. Усмехается. Потом, понаблюдав рукав — достающий до костяшек, ловит. Сомкнув пальцы плотным кольцом на запястье, ведет вверх, обнажая тонкую руку с паутиной вен. Улыбается на вставшие дыбом темные волоски.
Второй рукав Тим задирает сам. И говорит:
— А…
Стах улыбается. Он давно уже так идет, а Тим — недогадливый. Все равно не так жарко: ветер еще прохладный.
Тим снова пристает: соскучился. Стах ловит в фокус его губы: тоже. Вспоминает:
— Ты не ответил мне утром.
— На что?..
Надо вслух?..
— Ты с кем-то?.. до меня?
«Целовался». Это просто. Но Стаху почему-то сложно.
— Встречался?..
— Встречался? — Стах переспрашивает, потому что: это что за новости? И еще раз, тяжелее: — Встречался?
Тим почти смеется — и делается совсем солнечным и тающим. Такого Тима — не отдать. Любого Тима — не отдать. Не поделить даже с его прошлым. Тим качает головой отрицательно и отводит взгляд.
Стах спрашивает:
— И не целовался?
Тим насмешливо хмурится — и не понимает. Но почему-то решает со Стахом сыграть в какую-то дурацкую игру:
— Ты будешь ревновать?
— Нет, — Стах усмехается, словно такое ему раз плюнуть. — Просто переломаю ему ноги.
Тим опускает голову и поджимает губы в улыбке. Идет, значит. Радостный. Стах качает головой и уставляется в небо с вопросом. За что.
— А если она?.. — Тим спускает его на землю.
— Не понял.
— Ну… может, я целовался с девушкой…
— С какого перепуга?
— Я мог… попросить ее научить…
Стах осознает, кого бы Тим — мог, и отвечает так:
— Если ее зовут Марина, считай, она уже утоплена.
Тиму вдруг очень весело. Тим говорит:
— Дурак…
А Стаха колет — до какого-то гадкого чувства, что он опоздал, что он Тима целовал после дурацкой чужой «Мари».
— Ты серьезно?.. с ней?
Тим смотрит выразительно и долго. И Стаху неприятно. Как будто она у него отняла какую-то часть Тима. Присвоила себе.
Стах предупреждает:
— Я не шучу.
— И хочешь, чтобы после этого я сказал правду?..
Стах тормозит.
Тим тянет уголок губ, спрашивает:
— Что у тебя за пункт?
— Что?
— Это какой-то пункт? Я тоже должен быть нецелованный девственник?
Тим должен быть неприкосновенным, а Стах — единственным. В этом весь прикол, что никто не видит его настоящего, кроме Стаха.
— Тим.
Тим продолжает идти. Оборачивается очень довольный. Стах понимает по его лицу — очень довольному:
— Ты мне соврал?..
И Тим теряется. Потому что он сказал правду — о ней. И Стах теряется тоже.
— Когда?..
Игры кончаются. И Тим отвечает серьезно:
— Мы же тогда не общались…
Лучше бы Стах не вспоминал. Он проходит мимо и задевает Тима плечом.
Да, чисто технически это не измена, первый поцелуй у Тима был со Стахом, а Стах просто конченый собственник. Но это Тим. Его Тим.
Она его целовала.
— Арис, ну не обижайся. Это ничего не значило… Это просто из интереса. Ты бы все равно так не стал…
Стах резко тормозит.
— «Так» — это как?
— И она просто друг…
— Я, может, тоже?
— Нет.
— Ты прочертил эту границу. Между нами. Друга не хочется целовать.
— Ну ее не хочется… Просто…
— Не хочется, но целуешь? Еще лучше.
— Арис… — Тим делается какой-то просящий и капризный. — Слушай, это было… — он вздыхает. — Ну мы просто сидели и обсуждали поцелуи. Я растерялся. Она спросила, неужели я ни с кем и никогда. Потом спросила про тебя… Но это…
— Что?..
«Но это не то»? Как Стаху понимать его молчание? Не так целовал? Не считается? Душу выворачивал, через себя переступал, а Тиму не зашло.
— Ты так не целуешься… В смысле…
Стах не знает, чего хочет больше: дослушать и охренеть, охренеть и уйти, охренеть и врезать Тиму?..
Решает, что уже дослушал, охренел — и пора. Тим догоняет.
— Арис, ну стой. Ну что ты обиделся?..
Стах прячет руки в карманы и пылает щеками. Маришка никогда ему не нравилась. Но он терпел, чтобы у Тима был друг. И Тим отшивал девушек, поэтому… Стах бы не подумал. Что оставил ему такого друга.
— Ну это не как с тобой. Она просто показала… У нас по-другому.
Стах вспоминает, как во время вечеринки заглянул парень и надул щеку языком — для Маришки.
— Она тебе не отсосала? В демонстративных целях. Мало ли, что входит в ее обычные услуги.
— Арис… — Тим морщится. — Она просто глупая и влюбчивая…
— Нет, Тиша, твоя подруга — шалава. Шумгин ей друг?
— Там все сложно…
— С ним она тоже без конца целуется.
— Не только… И они больше, чем друзья…
Стах ловит Тима за пушистый ворот толстовки, уставляется ему в глаза.
— Вы целовались взасос — и все?
Тим растерянно кивает.
— Сколько раз?
— За вечер или вообще?..
У Стаха сводит пальцы — так он сжимает ткань.
— Мы только в тот вечер… Просто целовались. Может, пару раз. Это подряд… Ничего такого…
Стах отпихивает Тима и уходит вперед. Он, значит, болел, не спал, скучал, искал способ вытащить Тима, бонусом вокруг бегала и тявкала эта лицемерка со своим: «Вы дураки, вам надо помириться»… а Тим целовался с ней. Зашибись информация. Потрясающе.
Первый день, когда прогулка идет гладко — и Тим выкатывает… Прекрасно.
Тим догоняет и пытается еще:
— Ну Арис, тебя тогда не было, совсем, это давно… Что ты ревнуешь?..
— Это называется «с кем поведешься», Тиша.
— Да что ты так злишься?..
Что он злится? Что он злится? Стах никого в жизни не хотел целовать, кроме Тима. Тим — особенный, поэтому Стах его целует. А Тим, как выяснилось, может делить свои губы с кем угодно. Хоть с профурсеткой, с которой пару раз напился.
II
Потихоньку они выходят в Придворцовый район. Там начинаются торжественные парадные виды: памятники, павильоны, тройная липовая аллея. А чем больше архитектуры, тем больше людей. Мимо проезжают кареты — в сторону золотисто-желтого дворца.
Тим очень грустный — и ничем не интересуется. Хотя, когда останавливается карета — и совсем недалеко, подходит. Смотрит на лошадь и спрашивает у девушки, одетой на манер девятнадцатого века:
— Можно ее погладить?
Гладит лошадь по лбу. Вдруг улыбается — и носит эту маленькую детскую радость внутри себя. А потом хочет поделиться, но Стах все еще обижается. Стах обижается, и Тим пристает, как умеет: мяукает, что у него пахнет рука. И еще дает убедиться Стаху. Тот уворачивается.
III
Выходить обратно планируют все так же — через парк, только другой дорогой, чтобы пройтись немного вдоль Долины реки Славянки и по долине прудов. В общем, по живописным дорожкам, окруженным водой, деревьями и редкими сооружениями.
Стах ушел в себя. Он пытается смириться. Маришка осталась там, а он здесь. Но его цапает, что он «так» не целуется. А она, значит, «так»? И он снова спрашивает:
— Как?
Да, Стах знает, что сам позволяет подловить себя на этих мыслях… и выглядит нелепо.
Но Тим вдруг весь становится вниманием, переспрашивает:
— Что?..
— Как ты хочешь, чтобы я целовал тебя?
Тим уходит в себя, зависает и, подумав, отвечает:
— Я хочу, чтобы ты целовал меня.
И Стах ничего не понимает. Он теряется — и смотрит на Тима вопросительно.
— Ты не целовал. Мы разошлись. Она только показала, как могло бы быть. Я потом сказал ей: «Не расстраивай меня». Чтобы она отстала. Ну потому что… так могло бы быть. Еще… у девушек это, кажется, гораздо проще… В смысле — между ними. Ни к чему… Без подтекста и без чувства.
— В плане?..
— Ну… она не очень воспринимает меня как парня?.. Так что это ничего не значило. Ну правда.
— А Шумгина?
— Что он не дает тебе покоя?..
— Ты поделил с ним бабу?
— Не делил… — Тим улыбается и вздыхает.
Стах тоже вздыхает. Прощает. В основном за «Не расстраивай меня». Тормозит Тима на Чугунном мосту. Пока еще не поздно, пока не прошли. На Павловск у него тоже был план. К тому же… это не меняет. Стах осознает сейчас, глядя на этот павильон. Он может злиться, может ревновать, может сходить с ума. Но это не меняет. Точно — не Стаха, не его отношение к Тиму.
Он просит дедушку сфотографировать. Встает, облокотившись на парапет.
Тим теряется:
— Что здесь?..
— «Храм Дружбы».
Дедушка командует:
— Скажите «Сыр», туристы.
Тим не говорит — и оборачивается. На цилиндр «Храма», окруженный классическими колоннами, а затем — и дугой реки, тонкой, непроницаемой, покрытой рябью.
IV
На снимке Тим стоит в профиль, глядя на «Храм». А Стах — в три четверти — глядя на Тима.
Бабушка проводит рукой по волосам Стаха, тоже подглядывая, что́ получилось. Получилось, как и все остальное — не в камеру.
— Вася, ты бы дождался, когда они встанут…
— Нет, хорошо, — говорит Стах.
Он пропускает их вперед и отстает.
Тим замедляется следом. Грустно Стаху улыбается. Ластится, пытается заглянуть в глаза и помириться.
Стах комментирует снимок:
— Очень жизненный момент. Я — на тебя, а ты — налево.
Тим сминает губы, чтобы выглядеть трагично и виновато, но ничего не получается.
— Арис…
Стах тоже улыбается, осознав, чего сморозил, но хочет быть серьезным.
— Отвали.
Тим не отваливает.
Конечно, на самом деле Стах поостыл. Настолько, чтобы фотографироваться с Тимом на фоне «Храма Дружбы» и делиться с ним, как вышло.
Тим возвращает его в разговор:
— Ладно, слушай… Коля не друг. И ты зря это сравниваешь. У них правда сложно. Они же с детства. Потом рано переспали, пытались встречаться — ничего не вышло. Мари сказала: между ними «не любовь, а бытовуха, иногда похоже на инцест».
— Тиша… — умоляет Стах.
Тим знает — и смеется.
— Она забавная, — говорит о ней — и ласково. Серьезнеет: — Но потом, когда уходит, осознаешь, что грустная…
Стах не хочет жалеть ее. Не хочет проникаться ей. Не хочет видеть то, что видит он. Перестает улыбаться.
— На самом деле… — вспоминает Тим еще. — Мы с ней похожи. Просто… у меня были другие обстоятельства. Мне кажется, если бы я был девушкой, я бы тоже ко всем клеился — чтобы меня любили. Это не по-настоящему… Но иногда так легче.
— Спать со всеми?
— Нет… Нет, просто быть желанным. Просто близость с кем-то. Мари говорит: «Ярко, но пусто». Хоть так…
— И не тошнит? Когда тебя хотят. Просто хотят — и все.
Тим вспоминает:
— А… — и зависает. — Арис, а тебя тошнит? Что я тебя хочу?
Стах вздыхает — на Тима.
— Нет. Меня от тебя не тошнит.
— Просто пугает?..
Стах молчит. Это очень близко к правде. Но близко — не сама правда.
— Ты пришел вчера, сказал: «Попробуй без меня». Ты не понимаешь… Не могу — это не могу, — Стах защищается усмешкой. — Хочешь стыдную историю?
Тим осторожно кивает.
— Это было, когда мы еще учились. Я не не хочу. Я говорил. Иногда, если было время о тебе думать, меня клинило. Это не круто, когда лежишь со стояком, вбегает мать, проверяет тебе температуру и решает, что ты заболел. Что я должен был сказать? Она бы закатила мне истерику. «О чем ты думаешь? Да что же это такое?» Или если запрусь в ванной. Я не запираюсь. У меня нигде нет замков.
— А здесь?..
— Что — здесь? Это как с отдыхом…
— Я думал… — Тим затихает. — Ты говорил.
— Я говорил. Позавчера.
Тим зависает.
— Это не много?..
— Что именно?
— То, что ты упал. Твоя семья. И тут я… такой…
Стах улыбается — криво, но без усмешки.
— Мне не плохо. Что ты «такой». Просто в какой-то момент я осознал, что там невыносимо. Потому что у тебя иначе. Все иначе… — Стах усмехается. — Словно ты с другой планеты.
Тим опускает голову и затихает виновато. Стаха бесит, что Тим превратил гнев в печаль. Он добавляет тише и как-то расстроенно:
— Неземной.
И Тим вдруг несчастно хмурится и отворачивается. Он все время Стаху говорит всякие глупости и банальности. «Соскучился», «люблю», «волнующий», «очаровательный». Теперь еще — и пошлости. Он может вернуться из ванной и заявить что-то вроде: «Ну я держался с отъезда». А тут смущается — и не знает, что делать.
Стах усмехается. И хочет целовать его — когда он такой. Раненый — этим чувством. Его, Стаха, чувством.
Не все же Стаху в самом деле…