I
Вечером Тим под присмотром Стаха закидывает вещи в машинку. Они одни в ванной. Можно Тима ловить. Стах ловит, и Тим застывает в руках. Стах с ним целый день и без него целый день. Приходится… Тима в шею поцеловать.
Тим покрывается мурашками и сжимает руки Стаха пальцами. Шепчет беспомощно:
— Что ты используешь меня против меня?..
Стах расплывается:
— Просто проверить…
Стах отпускает Тима, чтобы обернулся. Тим обижается, что он:
— Дурак.
И еще — не к Стаху поворачивается, а на выход.
— Тиша…
Тим выскальзывает за дверь. Он и в машине не прижимался. После того, что́ Стах сказал в парке. Вот только после этого разговора… ну, у Стаха иначе. Потому что Тим тоже ему сказал…
«Чтобы меня любили. Просто быть желанным. Просто близость с кем-то».
Это саднит. Жжется. Чуть больше, чем обязывает. Уже больше, чем обязывает.
К тому же Стах правда соскучился. Но с Тимом не совпадешь…
II
Стах отвлекается. Отвлекается от Тима — на сбор вещей. И все-таки не может отвлечься совсем. Тиму, наверное, придется ехать за своими. И как его отпустить одного? Вдруг он еще там останется…
— Может, не ехать?.. Ну, за одеждой. Может, так отправить?
— В каком смысле?..
— Собрать посылкой. Чтобы ты не катался туда-сюда.
Тим сидит на кровати, разложив перед собой, как карты, снимки. Потом аккуратно соединяет их в стопку, тасует и разглядывает по очереди. Молчит.
— Не хочешь?..
Тим качает головой отрицательно.
— Их придется папе собирать. Я не стану его таким расстраивать… Чтобы даже не приехать попрощаться. Мало того, что бросаю, — еще и так…
— Ты не бросаешь. Будешь приезжать.
— Я знаю… Это в целом, Арис… Он, конечно, взрослый, но иногда как будто нет.
Стах кивает.
Тим наклоняется вперед, ерошит себе волосы рукой.
— Еще надо документы… и куда-то поступать. Я так это не хочу… Я оттягивал с девятого класса… Думал, будет еще год…
Теперь у Тима два года. Только, кажется, он хочет не в гимназию или школу.
— Ты собрался в техникум?
Тим морщится как от боли — и не собирается. Он не хочет ничего решать. Хочет пялиться на фотографии или в потолок, прижимая их к себе. Стах усмехается.
Тим смешной. Никак не выпустит из рук — «первую любовь» и впечатления.
А Стах сортирует вещи, обкладывая ими Тима со всех сторон. Тим валяется на них тоже. Приходится из-под него вытягивать.
— Что ты разложился?
Тим смотрит молчаливыми глазами снизу вверх — и не отвечает. Еще обнажает зубы и шипит.
Стах усмехается. Это приятная компания. Даже если Тим — просто лежит под боком.
Стах примеряет рубашку из шкафа: она тесная в плечах. Он снимает ее и целится в Тима. Просто чтобы задеть его.
Попадает.
Тим медленно спускает ткань с лица и уставляется на Стаха.
— Многообещающее начало…
Стах прыскает.
— Она мне маленькая в плечах.
Тим трогает рубашку пальцами, принимая оправдание. Потом садится, и она сползает ему на колени. Он откладывает снимки. Медленно стягивает с себя толстовку, заморозив Стаха в пространстве, и примеряет.
Рубашка белая, и Тим все рушит, потому что:
— На черную футболку, — усмехается Стах.
Тим вздыхает. Снимает и откладывает рубашку с очень серьезным вопросом:
— Ты целый день мне предлагаешь раздеться, ты заметил?
Стах смеется — от неловкости. Отводит ненадолго взгляд и цокает. А Тим — взгляда не сводит, перехватывая ткань. Демонстративно стягивает с себя футболку.
— Да, Венера, всем бы так комплексовать…
Тим швыряет ей в Стаха. Тот ловит и удерживает теплую ткань в руках, пока Тим влезает в рубашку, весь выгибаясь, чтобы попасть в рукава. Стах не знает, куда деть себя в пространстве. Но все кончается в одно мгновенье, когда Тим, занявшись пуговицами, затихает сосредоточенный.
Тиму идет в рубашке. Стах увидел однажды — больше не отпускает. Как будто Тим создал ему какой-то фетиш. Одним своим топтанием у шкафа.
Стах садится на кровать. Тянется к Тиму, и тот застывает. Стах поправляет ему воротник, а Тим замерз — и его пронимает дрожь — на горячее касание.
Стах проводит пальцами по белой шее. Тим склоняет голову.
— Не щекоти… Ну Арис… Больше тебе такое не скажу…
Тим зажимается и прячется, пытается застегнуть манжеты. Стах ловит его за руки и снова закатывает ему рукава, как себе. В этот раз — вдумчивей и аккуратней.
У Тима, конечно, тонкие руки, но по-мальчишески угловатые, с проступающими жилками и выпуклыми венами.
Он прав: Стаху ни за что бы не понравилось, если бы Тим был какой-то другой. Спортивный или вроде того. Ему нравится Тимова видимая ломкость, как у тугой задрожавшей струны.
…И его астенические пальцы, когда касаются щеки — холодными влажно-наэлектризованными подушечками.
Стах улыбается, вспоминая Тимово дурацкое «волнующий». Почти всерьез целует в губы. И у него почти не получается — ему смешно. Он ведет вверх по белой руке — коснувшейся. Задевая шершавые полоски — натертых часами царапин.
Тим отстраняется.
— Ну Арис…
— Ты же сказал, что хочешь.
— Ну да… Я просто…
Тим уставляется на Стаха грустно и ласково. Грустно и ласково, как если бы: «Ну ты дурак?»
Стах отстает и отпускает. Думает: не зря сказал?..
Не знает, что делать. Отклоняется назад, опирается на руки — и на вещи. Вспоминает, что вещи… Теряется. Слезает с кровати, складывает без старания. Замирает неприкаянный.
Спрашивает первое, что приходит в голову — о действии:
— Будешь чай?
III
Тим и правда жжется. Почему вдруг Стаху его нельзя? Постоянно было можно, двадцать четыре часа в сутки, Тим прижимался, подставлялся, сам просился, а теперь — нельзя.
Стах таскается по квартире. Нарезает круг по залу. Не понимает, зачем пришел.
— Вы собираетесь ужинать? — спрашивает бабушка. — Я уже накрываю. Или вы опять у себя?
Стах не знает. Вспоминает, что пришел за чаем. Обыскивает кухню, осматривает шкафчики и кухонные тумбы.
— Ба, — спрашивает, — а куда я положил шоколадку?
— Это ту, которую ты в морозилку запихал?
— Что?
Это провал.
Стах не верит до конца… Но на всякий случай проверяет морозилку.
Бабушка говорит:
— Я выложила на стол.
Стах, постояв, смирившись, закрывает холодильник. Подходит, берет шоколадку со стола.
— Удивительно, как ты вообще дошел до магазина, Сташа, да еще и продукты принес какие нужно…
Стах усмехается:
— В основном их складывал Тим.
Бабушка улыбается и вздыхает.
— Сташа? — зовет она. — Что с тобой такое? Не расскажешь?
Стах боится, что понимает, и боится, что поймет она. Он усмехается. Качает головой. Говорит — и в отрицание:
— Ничего.
IV
Уличенный, он идет обратно — с этой шоколадкой. И застывает на пороге.
Тим поднимает глаза. Невозможные свои. Стах готов — и на колени, и с цветами, и ковром под ноги.
Тим еще сидит… на белом скомканном одеяле, на синей простыне. В белом. В черных джинсах. Перестраивает под себя — пространство, перекрашивает под себя — вещи.
Этот кадр Стах сохраняет мысленно, на память.
Тим опускает взгляд и прячется за темными ресницами с вопросом:
— А чай?..
Стах усмехается. Он все забыл. Решает: ну и пусть, шоколадкой обойдется…
Он падает без сил — и рядом. Тим оставляет снимки — ему есть чем занять руки. Когда тут Стах. С волосами-проволокой. Можно убирать челку назад. Стах чувствует, что она подчинилась и рассыпалась, но застыла у корней, не поддаваясь гравитации, поэтому не улеглась назад, а топорщится.
Тим тянет уголок губ. Стах говорит:
— У моих волос своя жизнь. Они самостоятельные.
Тим смеется, спрятавшись за рукой. Хорошо смеется, и Стах эту руку опускает, чтобы видеть. Удерживает, говорит:
— Нас зовут ужинать…
— Ты хочешь?..
Идти куда-то — и от Тима?..
— Нет.
Стах отдает ему шоколадку, предупреждает, чтобы Тим на принцип не пошел, из-за сегодняшней выходки в магазине:
— Встанешь в позу — загрызу.
Тим все-таки закрывается рукой. Смотрит на Стаха сквозь свои тоненькие пальцы. Стах усмехается.
— Встать в позу — не в том смысле…
— Я бы — в том…
— Тиша… Это неприлично. В конце-то концов. Я не твоя «Мари», я тебя воспринимаю как парня. Не часто. Но бывает…
— «Не часто»?..
— Обычно ты — просто ты…
Тим улыбается. Вздыхает. Не идет на принцип, идет на уступку. Открывает шоколад. Отламывает себе с глухим щелчком, кладет в рот маленький кусочек, закрывает плитку, убирает в сторону.
— Тебе не предлагаю. А то ты согласишься… — Тим сожалеет. — Вот Арис… Как на всякую сладкую дрянь…
— Ты, конечно, не дрянь. Но сладкая — кранты…
Тим цапает Стаха за волосы и протестует:
— Дурак.
Тот хохочет.
А Тим говорит:
— Это теперь еще обидней… На остальное соглашаешься…
— Как и на тебя… Попробовал — и хватит.
Это правда — и очень смешная. Тим закрывается руками, чуть склоняется — бессильно, нависает над Стахом. Беззвучно сотрясаются его плечи. Потом Тим успокаивается и даже вытирает ресницы.
Стах говорит:
— Как-то ты сказал, что у тебя такого не бывает. Чтобы смех до слез. Смотри-ка, получилось.
— Арис… — шепчет Тим. — Это истерика…
— Не истери. Крепись.
— «Крепись»… У меня едет крыша. От твоей дегустации. Я честно пытался терпеть. Потом гудят яйца и плавятся мозги.
Стах бросает:
— А что, бывает по-другому?..
— Не поверишь…
— Не поверю.
Тим улыбается — и грустно. Потом делится со Стахом:
— Обычно спускаешь и растекаешься… И хочется жить. С тобой иногда не хочется… Ни в Питере, ни в целом…
Стах смеется. Лежит — весь красный.
— Так и знал, — журит он Тима, — что ты хочешь уехать только потому, что мы не спим.
Тим вздыхает.
— Это тоже. Но причина не в том, что ты меня не спишь.
Теперь Стах — закрывается руками. И ржет. Кранты…
— Я, конечно, дико извиняюсь и очень пожалею… но «спать тебя» — это вот?.. — Стах не знает, как спросить у Тима. — Там же не вход, а выход, знаешь?..
Тим зависает. И не понимает:
— В смысле гигиены или физиологии?..
И Стах сбоит. Что?
Тим смотрит на него внимательно и задумчиво.
— Ну просто… Если тебя волнует гигиена, то есть презерватив. И клизма.
— Тиша…
— А если физиология…
— Тиша…
— Что? Арис, слушай, если бы природа не хотела, чтобы был анальный секс, она бы не придумала такую штуку, как простата…
— Тиша… Я уверен, что у нее другие задачи.
— Что ты смущаешься?..
— Почему не смущаешься ты?
— Ну… не так сильно…
Стах закрывается руками. C тянущим чувством внутри. Какой кошмар…
Тим вспоминает:
— А. Помнишь, утром первого?.. Ты, в общем… ну одевался, когда папа пришел… Так вот. Я проводил тебя, вернулся. И он спрашивает… — Тим слабо хмурится, пытаясь изобразить серьезность. — «Вы хотя бы предохраняетесь?»
Стах готов прожечь собой постель. Это очень стыдно. Почти так же стыдно, как смешно.
— Погоди… — Тим просит не смеяться, потому что еще не все. — И я просто… очень грустно: «Нет…»
— «Очень грустно»…
— Да… — Тим пытается сдержать смешки. — И у него было такое выражение лица…
— Тиша…
— И я еще грустнее: «Ничего не было». И потом я вышел…
На последней фразе у Стаха начинает от хохота болеть живот. И еще скулы. Он пытается выдохнуть. Но что-то идет не так — и он опять смеется.
Потом становится тихо. И Стах про Тима, который шутит, говорит:
— Потрясающе…
И Тим — тяжело и «очень грустно» вздыхает. Потому что, может, Стах вообще с этой фразой — не в том контексте, в каком ему хочется.
И Стах снова хохочет.
— Ну что ты все смеешься?..
— «У меня истерика».
— А… — Тим понимает — и прощает. Подумав, выдает: — Если у тебя все равно уже истерика…
— Тиша, пощади…
— Нет, ты просто говорил про маму… что она все контролирует. Ты не можешь в смысле не можешь дрочить или не можешь в смысле не можешь кончить?
Стах лежит. Прибитый… К постели. Вопросом.
— Обычно первое.
— А второе?..
— Это странно. И бесит. И я не могу.
— Не можешь кончить?
— Тиша…
— Ну я пытаюсь понять…
Стаху не легче. От того, что он пытается понять.
— Арис… а ты вот со мной отдыхаешь?..
— Что?..
— Ты сказал: это как с отдыхом…
Кто тянул Стаха за язык? Теперь он ждет, что Тим предложит. Ждет очень тихо, и ему больше не весело, а глухо, жарко и боязно. Тим улыбается. Хитро. Ничего не предлагает…
— Ну ты подумаешь об этом… — Тим спихивает все на Стаха.
— Я не буду «тебя спать», — отрезает тот.
— Арис… — шепчет Тим. — Ты можешь делать со мной все, что хочешь…
Стах закрывает глаза рукой. За что?..