I

Стах не успел забрать Тима от Маришки, как тот нашел себе подружку. Лене пять, она не выговаривает «р», но выговаривает Стаху, когда тот склоняется к Тиму — отвлечь.

— Мы иглаем, ты не виишь?

Стах зависает.

Что?

Старушка пытается:

— Лена, ну что ты в самом деле…

Стах щурится на Тима и хочет понять — как. Он всего лишь полки застилал и говорил с проводницей насчет билетов. Это не заняло столько времени, чтобы Тим завел себе очередную девочку с характером.

Стаху нельзя, но Тиму — можно. Он спрашивает Стаха шепотом:

— Ты чего?

— Будешь переодеваться?

Тим не понимает, смотрит на Стаха озадаченно. Стах проваливается в свинцово-синюю топь его глаз. Такое — не контрится: механизм падения запущен.

Лена хлопает Тима по коленке со словами, что он — волшебная русалка на цепи — и лошадь уже подана, и пора спасаться с дуба.

Стах отвисает.

Что?

Стах пытается удержать улыбку. Тим нигде не успевает и разрывается между ним и Леной.

— Ладно, я пойду переоденусь, а ты давай с дуба слезай…

Тим бы, может, возмутился, но, пока он соображает, Стах уже выходит.

II

Стах стоит у своей полки, к Тиму спиной, и складывает вещи. Тим цепляет его за одежду пальцами… Стах оборачивается, склоняется и подставляет ухо — лишь бы не подставиться полностью: можно угодить в топь Тимовых глаз.

Тим царапает голосом и вызывает мурашки.

— Во что мне переодеться?..

Тим спрашивает что-то бытовое, а перед глазами картинка, как он стоит перед шкафом в одной расстегнутой рубашке… Стах пытается выбраться из наваждения.

Спрашивает Тима, стараясь тоже вспомнить про него:

— А что ты дома носишь?..

Тим зависает и ломается.

Стах не ждет, отлипает от него и от греха подальше. Возвращается к рюкзаку, трогая — на автопилоте — обожженное шепотом ухо.

Тим снова тянет к себе.

— И где?..

— Можно в туалете.

— Где?..

Привычное для Стаха — для Тима чужое, непонятное, нелепое. Стах вспоминает, что Тим в поезде впервые. Он решает:

— Я тебя провожу.

Тим отпускает. В каком-то однобоком физическом плане.

Лена стучит по его коленке и требует внимания. Тим объясняет ей полушепотом, что ему нужно отойти.

— А ты сколо?

— Так наверное…

— Давай ты сколо.

— Постараюсь.

Насколько «скоро» Тим, становится понятно, когда он три часа ковыряется в сумке. Стах усмехается.

Он выводит Тима из купе. Не удается им пройти и двух шагов, Тим оборачивается. Он хочет знать, правильно ли выбрал направление. Стах ему кивает и улыбается на его беспомощность.

А Тим вдруг застывает посреди дороги. Стах почти в него врезается. Тим шепчет:

— Там не как между вагонами?..

— В плане?

— Я чуть не умер, пока шел к тебе…

Стах пытается представить… и осознает, почему так долго Тима ждал: тот в одиночестве, одолевая тамбуры и автосцепки, получал травматический опыт и тихо «чуть не умирал».

— Ей надо было мне сказать вагон, я бы тебя забрал.

Мимо проходит женщина, и они ненадолго замолкают. Тим провожает ее взглядом. Когда она скрывается из виду, он поворачивается, словно собрался — назад, и канючит:

— Тут все шатается… Это на сутки?..

— До утра…

— Боже, всю ночь…

Стах усмехается и уговаривает Тима:

— Только до утра.

Тим смотрит на Стаха снизу вверх и дует губы. Тот смеется. Сжимает пальцами его бок. Тим так послушно подается вперед, что становится не по себе.

Они стоят между дверями, одна из которых закрыта. В коридоре — никого. Стах осматривается на всякий случай. Кивает Тиму — на дорогу позади него.

Иди, Тим. Иди.

Тим удерживает его пальцы, словно хочет — за ручку. А отпустив, расстраивается совсем.

Он бредет по коридору, сбавив темп до черепашьего. Что-то случается там, в Тимовой голове. Поэтому он снова стопорит движение, плаксиво изгибает брови и шепчет обреченно:

— Арис, я ненавижу твой Питер…

Стах усмехается и подталкивает Тима вперед.

Тим Стаха должен раздражать. Хотя бы потому, что он делает все, что раздражает Стаха в принципе. Он плачется. Он тормозит. И отказывается быть самостоятельным.

А Стах… Ну, он, в общем, умиляется, что Тим:

— Каприза.

Тим по-особенному плачется и тормозит. Да и самостоятельности Стаху почти на целый седой волос хватило. Так что он не против. Он очень даже за. Когда Тим в нем нуждается.

III

Поезд набрал скорость. Приоткрыто окно. Тим заходит в туалет… Тим пугается шума и выходит.

Стах заталкивает его обратно.

— Котофей, не дрейфь.

— Здесь громко…

— Вперед.

Тим тянет Стаха за собой. Тот не тянется и хватается за ручку. Но между делом вспоминает, как Тима запирали в кладовке…

Предупреждает:

— Закрываю.

— Нет, я хочу с тобой…

— Тиша, это будет странно, ты как маленький…

— Арис…

— Давай сам. Я подожду тебя снаружи.

Тим страдает. Стах сжимает пальцы в кулак, мол, держись. Но Тим не очень держится.

Стах усмехается и отходит. Натыкается на случайного свидетеля этой неловкой сцены. Проскальзывает мимо и делает вид, что ничего не произошло, как будто что-то — произошло.

IV

Стах забирает Тима из туалета. Тот прижимает к себе вещи. Он такой пришибленный, как будто увидел Ктулху, когда смывал. Стах пытается сдержать смех.

— Тиша…

Тим не реагирует.

Стах плетется за ним, стараясь не наступить ему на пятки. Хочет Тима захватить. Или покусать.

Тим такой недоступный, что приходится покусать. За плечо. Несильно. Так, чтобы застыл.

Стах улыбается, наклоняет голову, проверяет слабую реакцию. Пялится на азиатски-мягкий Тимов нос в профиль. Небольшой, ровный, с округлым кончиком. Стаху очень нравится, какой у Тима нос. А еще Стаху вдруг кажется: этот нос еще немного его, как весь Тим. Это приятно.

— Будешь чаю? С шоколадом? Или пирожным?

Тим тянет уголок губ — и немного приходит в себя.

V

Половину дня — Тим за русалку по имени Ариэль. Стаха прогнала Лена, и он залез с книгой наверх. Он залез с книгой наверх, но в итоге только и делал, что наблюдал за Тимом: Ленина полка — напротив, но внизу.

У Стаха странное ощущение, будто что-то не так.

Тим вроде обычный… и забавный. Он, вообще-то, умный, но с Леной — у него не очень получается.

Она ему говорит:

— Тепель ты зовешь Оли.

— Ладно, — соглашается Тим. — Зову.

— Нет, тебе надо звать.

— Я зову.

— Нет, надо номально…

Тим ломается.

Лене приходится ему помогать:

— Ну вот как ты длуга зовешь…

— А, — Тим чинится. И пытается: — «Оли, помоги».

— Оли, — поправляет Лена.

— Оли… — повторяет Тим.

— Нет, Оли.

Тим поднимает взгляд на Лену и безжалостно виснет.

— Оли!.. — торопит Лена под тщетные попытки своей бабушки уговорить ее — потише. — Оли-Оли!

— А, — Тим чинится. — Через «р»?

— Да.

— Ладно…

— Зови.

— «Ори, помоги».

— Нет, ты же попал в беду. Надо номально звать. С чуйством.

Стах прыскает. Тим держится молодцом. Правда, когда он пытается с «чуйством», Стах начинает хохотать — и никак не может закончить.

Тиму не нравится, он Стаху напоминает:

— Ты вроде читал…

— Здесь интереснее. Такая драма…

— Арис…

— Я за бога, я смотрю.

Тим просит Лену:

— Давай Ариса разжалуем? А то он какой-то неважный бог…

Стах протестует:

— Самый обыкновенный. Почти аутентичный. Ты просто не «прочуйствовал».

Тогда Тим пробует иначе:

— Ори, я слышал, как бог смеялся на Олимпе над нашей бедой…

— Нет же! — возмущается Лена. — Ты не «слышал», ты «слышала», ты — Алель…

Где-то на верхней полке бог утыкается носом в подушку, и смех его лишается звука.

— Ладно, — говорит Тим.

Стах роняет скупую мужскую.

— Давай еще лаз, — просит Лена.

Тим вздыхает, но мягко улыбается. У Тима — титаническое терпение и необыкновенная лояльность к детской непосредственности. Когда дело не касается Стаха.

— «Ори, — повторяет, — я слышала, как бог смеялся на Олимпе над нашей бедой».

У бога прихватывает от хохота живот.

Ори отвечает:

— Давай его побьем, чтоб он свалился?

Тим зависает.

Гуманист в Тиме канючит:

— Нет, это как-то очень жестоко, Ори… Ты же единорог, ты должен быть добрым…

— Ну тода… — теряется Лена, — тода, может, вызвать тучу? Путь она заклоет этого твоего бога…

О, про тучу — она уловила. Это главный Тимов фокус.

Но сегодня он говорит:

— Или… мы принесем ему какой-нибудь дар?

— Например?

Тим смотрит на Стаха, видимо, раздумывая, что ему — пожертвовать.

Стах перестает смеяться и снова ранится об ощущение, будто что-то не так. Хотя все в порядке. Тим не злится. Тим говорит: «Принесем ему какой-нибудь дар?»

Стаху надо Тима. И он говорит:

— Принимаю в дар русалок.

Лена возмущается:

— Плохой бог!

Старушка просит ее:

— Т-ш…

— Плохой! Плохой! «Неважный!»

Тим успокаивает Лену. Лена, она, вообще-то, громкая, но с Тимом — у нее не очень получается. Потому что он владеет тишиной.

Стах благополучно выпадает из их игры, толком в нее не протиснувшись. Серьезнеет.

Как тут не посерьезнеть, когда мало того что Тима лишили, так еще и превратили его в Ариэль? Стах цокает, вздыхает и насильно тащит себя в текст.

Что-то не так. У него с Тимом. Это не объяснить, не просмотреть, как снимок, на свету, чтобы узнать, где темное пятно. Но оно есть.

VI

Тим заполучил титул королевы и читает вторую сказку. Стах тоже должен был читать, но вместо этого, лежа на животе и бессмысленно глядя в окно, он пытается различить Тимовы слова.

Под них внизу засыпает Лена. У Лены — тихий час. У всех в купе, во всем вагоне теперь — тихий час.

Тим выбирается из-под ее бока и тянет цветастую большую книгу старушке. Та улыбается вроде и благодарно, и как будто извиняясь. Она что-то Тиму говорит, тот отвечает в своем духе:

— Ничего…

Потом Тим пробует забраться наверх. Стах внимательно следит. У Тима получается. Только он ударяется головой об полку под багаж. Стах подрывается к нему — и тоже врезается лбом. Он падает обратно на подушку и закрывается руками.

— Арис…

— Спасательная операция провалена…

VII

Тим на месте. За окном — пейзажи. Стах ложится набок и следит. Сначала следит, а потом просто пялится.

Тим не понимает. Он нервничает. Он смущается. В конце концов он подтягивает ноги, сворачивается калачиком и почти прячется лицом в подушку.

Тим просит:

— А-арис.

У Стаха все перемыкает.

Он трогает невидимую стену между ними — и роняет касание.

Тим отслеживает. Кладет руку ближе к краю. Тим зовет к себе, он — разрешает.

Стах тянется всем телом и поддевает его пальцы указательным. Тим чуть сжимает, а затем отпускает и прикрывает уставшие глаза.

У них что-то не так. Но Стах не может объяснить, что именно.

VIII

Тим лежит на животе, обнимая подушку и глядя в окно. Сначала его растревожил мост, а затем увлекла река. Теперь он наблюдает озеро: со стороны оно, правда, больше смахивает на глубокое болото.

Тим проверяет, пялится ли Стах.

Он пялится. Бестолково, убежденно и безнаказанно. Подперев рукой голову.

Стах смотрит, не спит ли соседка. Она — не спит, она лежа решает кроссворд. Стах вздыхает. Потом ловит озарение, похожее на приступ, подрывается, ищет рюкзак, в нем — бумагу и ручку.

Он раскрывает чистую тетрадь, ложится поудобней и пишет кривущую-кривущую записку. Вагон качает его почерк. Уверенно-размашистые палочки и петли теперь напоминают признаки безумия.

Стах тянет Тиму тетрадь с истребителем на обложке.

Тим принимает, открывает. Глядит на запись, потом на Стаха, потом опять — на запись. Тим тянет:

— Арис Лофицкий…

— Что?

Тим показывает ему, стучит по буквам пальцем. От каллиграфии там мало что осталось. Он спрашивает:

— Это чего такое?..

Стах усмехается:

— Нет, все-таки не бог…

Тим удерживает улыбку. А когда читает, она тает сама.

Стах просит: «Скажи, что все в порядке».

Тим сникает, ковыряет листы и молчит.

— Обижаешься? Из-за билетов?..

Тим качает головой отрицательно. Может, не обижается. Может, обижается — и не из-за билетов.

Стах замечает за рукавом его толстовки белый краешек растрепанного бинта. Тим наделал глупостей — следом за Стахом.

Тот протягивает руку: просит вернуть тетрадь назад. Тим отдает. Стах ничего не пишет. Он не знает — что, чего ждет Тим — не знает.

Но правда в том, что Тим сказал ему еще вчера. Он сказал: «Я так соскучился».

Стах выводит в такт мыслям: «Да». И не добавляет, что тоже. Вся смелость говорить с Тимом о тоске осталась там, на севере. Стах боится, что станет сложнее, если он переступит черту.

Итак, у Стаха целый лист каракуль. Стах к ним относится скептически. Ему кажется, что все неправильно. Он начинает комкать лист — и, надорвав его сверху и снизу, замирает. Закрывает тетрадь. Смотрит на растерянного Тима. Словно задает ему вопрос.

Тим размыкает губы для вопроса и молчит. Смягчается, расстраивается. Спрашивает жестом: «Можно взять?»

Стах сдается без боя. Просто потому, что Тиму не плевать, что он там написал.

Тим внимательно читает. Несколько раз. Ищет ответ в окне. В Стахе — не ищет. Когда решает написать, осознает, что ручки нет. Стах тянет Тиму ручку и касается его плеча, чтобы он обратил внимание.

Тим берет. Устраивает тетрадь поудобней и пытается вывести буквы. Его хватает, наверное, на одно слово. А потом он сдается, ерошит себе волосы, поставив руку на локоть, изучает получившееся безобразие.

Тимов взгляд — вместо тысячи слов.

Тим спрашивает Стаха почти пораженно:

— Как ты это сделал?..

Стах защищается усмешкой:

— Надо же, все-таки бог…

Тим проводит по лицу рукой и, вероятно, точно знает, кто такой Стах.

Потом он старается над запиской. Это ему не очень помогает. И без того врачебный почерк скачет кардиограммой.

Стах тяжело, но довольно вздыхает, получив ответ. Разбирает ужасное «Куда мне уходить», растянутое волнами. Затем Стах пользуется случаем и помощью друга. Он спрашивает Тима, что за слова он тут поизуродовал. По одному.

Тим произносит губами.

— «Через».

Стах смотрит, убеждается, кивает, указывает на следующее.

— «Вагоны».

Стах вздыхает. Мучает Тима.

— «Еще раз».

Надо полагать, что концовка представляет собой жуткое сочетание «я не пошел бы». На последнем слове, правда, Стах стопорится. Наверное, так выглядит «точно» на Тимовом арабском.

— Тиша, тебе надо было в шифровальщики.

Тим тянет уголок губ. А потом снова грустит и вертит в пальцах ручку. Он задумчивый и тихий. Он ничего не объясняет.

Стах рисует человечка. Над ним — большую тучу, передавленную сбоку, как удавкой: тут ошейник. Дарит человечку поводок. И отдает Тиму тетрадь.

Тим озадачен и сбит с толку. Потом он вроде увлекается — и тоже пробует в художники.

Стах получает рисунок назад, смотрит: у человечка теперь русалочий хвост. Стах расплывается в улыбке. Пока не замечает, что на туче кто-то есть. Какой-нибудь неважный бог.

Стах не спрашивает Тима, кто из них повелитель гроз. Потому что ему вряд ли понравится ответ. Но Стах пишет Тиму, что словосочетание «тучный всадник» приобретает новые значения. Тим тянет уголок губ.

Стах отнимает у него тетрадь, переворачивает лист и рисует угловатое солнце с кривой улыбкой и веснушками. Под ним — пьяное окно. На окне — заснувшего кота. И потому, как про кота неясно, он подписывает для пущей убедительности, что принятая им форма не что иное, как «поза клубка».

Тим получает в руки результат и сникает. Стах кидает в него ручку. Ручка попадает Тиму в грудь. Тим ранен и убит. Он валится набок. Это не наигранно. Это Тим устал. В целом.

— Ты там молчишь и создаешь свои обиды?

Тим подпирает голову рукой. Тим поднимает вверх тетрадь и говорит:

— Я тут один.

— Это кто тебе сказал?

— Ты так нарисовал.

— А потом ты говоришь, что я дурак? Между прочим, из нас двоих только я почти слепой на один глаз. Я же за бога. Дай сюда.

Стах отнимает у Тима тетрадь, рисует от солнца странные большие руки, которые качают кота. Говорит:

— Смотри, какой жирнющий. А ты даже не заметил. Ты меня не замечаешь, понял? «Никогда». Я щас обижусь.

Тим доволен ровно три секунды. Потом опять придумывает, к чему еще придраться:

— А если тучи?

— Тучи разойдутся, я тебе говорил, еще когда «Грозу» читали. Будет тебе известно: тучи, не тучи, а солнце — оно на своем месте.

— Угу…

— Так, Тиша.

— По ночам особенно…

Стах возмущен до глубины души, он громко шепчет:

— Я кому луну дарил?!

Тим проверяет Лену и прижимает палец к губам. А потом он улыбается.

Стах цокает — ну почти восхищенно.

— Ты что, специально?

Тим не сознается.

Он рисует стрелки к солнечным рукам и подписывает их. Всюду, прям со всех сторон ему: «Жжется. Жжется. Жжется».

Стах получает тетрадь обратно, разбирает его почерк и не понимает:

— Ну что ты вредничаешь?

Тим шепчет:

— Потому что жжется.

— Вот погоди, довезу тебя до Питера — посмотрим, кто еще тут жжется.

Тим пытается сдержать улыбку.

Стах клянется:

— Я тебя защекочу.

Тим прячется за рукой.

Стах цокает на Тима. Бубнит:

— Размяукался. «Жжется» ему.

Тим становится серьезным. Смотрит на Стаха долгим пристальным взглядом, а потом он чуть обнажает зубы и шипит.

Стах восхищен. Такого он не ожидал. Особенно от Тима. Он впечатленно шепчет:

— Котофей Алексеич…

Стах переворачивает страницу и рисует карикатуру. Тим наэлектризованная кошачья дуга — шипит, когда Стах — подходит. Стах в форме лисицы. У Стаха — солнечный диск на голове.

Тим прыскает:

— Это что, нимб?

— Много ты понимаешь: это солнце.

— Дурак…

Стах снимает воображаемый солнечный диск со своей головы и надевает на Тима.

— Титул дурака можешь тоже забрать.

— Нет, это навсегда…

— Что ты за человек? Взял и подписал мне приговор.

— Я — кот.

— Ах, если кот, теперь все можно?

Тим сминает уголок подушки, вспоминает:

— Или русалка… Я уже запутался…

Стах прыскает.

— Ты многогранен.

— Как многоугольник…

— Или как алмаз.

Тим держится, смотрит — многозначительно, как будто Стах влюбленный и:

— Дурак.

Влюбленный дурак.

Стах правит:

— Неважный бог, тучный всадник.

Тим закрывается руками.

Стах поймал волну — и рисует новую карикатуру.

VIII

Тим — опять за русалку. Но в бога Стах с ним больше не играет.

Ближе к вечеру его зовут к столу и даже разрешают ему поесть с королевой Ариэль. Правда, при условии, что он будет соблюдать этикет. Стах соблюдает этикет, обращается к Тиму не иначе, как «Ваше Величество», а когда пьет чай, даже оттопыривает мизинец. Тиму за него неловко.

Под конец «трапезы» Стах решает, что он опять в деле, вернее — в игре, что он — дракон, что он хранит все сокровища мира в темной пещере и что он похитит Ариэль до заката. Тим обстоятельству не очень рад.

Лена визжит, когда Стах пытается захватить Тима в плен. Она даже забывает, что Ариэль — не Тим, а ее кукла. Лена вцепляется в Тима и бьет Стаха единорогом.

Тим держит ее, перепуганную, хотя она — не перепуганная, а притворяется для Тима. И тот еще у Стаха спрашивает оскорбленно:

— Ты дурак?

Тимовы девочки с характером…

Стах уже устал в дураках и ходить, и сидеть, и лежать — за целый-то день. Он отправляется умываться и чистить зубы. Еще зовет с собой Тима, но, раз уж Стах провинился, тот не хочет.

Вот потом он сам пойдет в туалет. А то до этого надо было его провожать хотя бы из купе, чтоб он решился, а тут он сделался самостоятельным. Конечно.

IX

Стах поссорился с Тимом под вечер. После всех стараний. Теперь он не может уснуть и не может дочитать «Консервный ряд». Он проверяет количество страниц: целых пятнадцать за день. Потрясающе. Рекорд.

Тим, отпущенный после сказок, еще о чем-то переговаривается с соседкой, иногда даже о Стахе. Она спрашивает:

— Вы не братья? — может, чтобы объяснить их взаимоотношения.

У Стаха, который кружит по одному и тому же абзацу вот уже минуту, сбоит пульс.

Тим уклончиво говорит, что:

— Не родные… — в принципе.

Но она сразу решает, что какие-нибудь двоюродные-троюродные, и ей от этой мысли, может, легче.

Еще немного они говорят о Лене. Потом старушка извиняется: «Ты — спать, наверное, уже».

Ни черта Стах не читает. Ни чер-та.

А Тим подходит к его полке, кладет на нее руку. Трогает Стаха холодным пальцем. Тот как будто отвлекается от книги.

Тим изучает взглядом его новый образ.

— Да, я ношу очки. Привет, будем знакомы.

Тим пытается сдержать улыбку.

— Что?

— Вспомнил, что ты отличник с первой парты…

— Так, Котофей.

— Тебе идет.

Стах усмехается:

— Ты делаешь только хуже, знаешь?

Тим прячет улыбку в запястье. А потом снимает со Стаха очки.

— Там одинаковые стекла?..

— Разные.

— Левый или правый?

— Какой слепее? — уточняет Стах.

— Угу…

— Правый.

Тим тянется и закрывает ему большим пальцем один глаз. Он говорит:

— Ты как пират…

Стах прыскает:

— Тиш, правый — для меня.

Тим утыкается носом в матрац: ему, кажется, стыдно. Потом он меряет очки, чтобы узнать, какой через них мир. Почти сразу зажмуривает один глаз. Снимает, выставляет их перед собой.

Стах отдает Тиму книгу, чтобы развлекался. Тим отдаляет буквы. Тим отдаляет Стаха. Делится:

— Это как лупа наоборот.

— «Лупа наоборот»… — смеется Стах. — Как «опал» с двумя ошибками.

— Дурак.

— Что ты заладил?

Тим задумывается всерьез. Перестает улыбаться. Отдает Стаху очки. Тот надевает — и сникает следом.

Тим отвечает:

— Наверное, не отошел…

— Не хочешь поделиться?

— У-у, — через паузу вместо дефиса.

Тим лишился очков, но ему надо чем-то занять руки: теперь он ковыряет катышки на одеяле Стаха. Тот удерживает худое запястье и просовывает пальцы под ремешок.

— Проще разбираться с тем, что знаешь…

— С этим — нет…

Стах замолкает. У Тима от него полно секретов. Больше, чем у Стаха — от Тима. Что-то, с чем приходится мириться.

Стах мирится.

— Проводить тебя?

Тим качает головой отрицательно. Потом отслеживает, какой Стах поникший, убирает ему спутанные волосы назад и якобы улыбается. Не ободряюще ни разу.

— Оскар бы тебе я не вручил, — усмехается Стах. — Но за попытку спасибо.

Теперь Тим действительно улыбается — грустно и ласково. И даже позволяет Стаху видеть.

Стах возмущается шепотом:

— Котофей, ты в туалете утопиться собираешься? У меня чувство, что опять прощаемся.

— Арис… — просит Тим.

— Ну что?

— У тебя паранойя.

Стах цокает: кто в этом виноват?

— Ладно, вали давай. Я жду.

Тим смотрит на его губы — и вздыхает. Только после этого уходит.

X

Тим крутится на верхней полке, пытается улечься. Стах наблюдает за ним уже четвертую минуту.

— Котофей…

Тим поворачивается к нему и шепчет:

— Я не могу уснуть, когда шатается. Я ночью упаду.

— Не упадешь.

Тим не соглашается. Лежит тихо всего минуту.

Потом он просит:

— Не смотри…

— Я наблюдаю, я же бог.

Тим его свергает — тишиной. Тим прижимается к стене и прячется под одеяло.

Стах ждет, перестал он бунтовать там или нет. Когда убеждается, что перестал, усмехается, кладет очки в футляр и закрывает глаза.

Перестав прислушиваться к Тиму, Стах прислушивается к себе. Почему-то и там — Тим. Стах уверяется, что тот всего лишь натерпелся. Это пройдет. И все будет в порядке. С этой мыслью Стах впервые за последний месяц быстро засыпает.