I

Стучат. Стах отлипает от Тима, подрывается, садится. Но дедушка не заглядывает, просто говорит:

— Что вы притаились там, растущие организмы? Марш мыть руки и за стол. Сколько вас ждать?

Стах рассеянно смотрит на Тима. Тот слабо морщится, словно от боли. У него несчастный вид, как будто выгоняют.

— Ладно, — Стах усмехается, — захвачу тебе с собой, комнатный мой цветок.

II

Очень сложно собраться с мыслями, сесть поужинать, поддерживать диалог, когда Тим Стаху сказал: «Можешь делать со мной все, что хочешь». И когда он там в комнате остался, а Стах — словно привязанный — и никуда без него не хочет, но и с ним — и к ним — не лучше.

Стах плетется по коридору. Думает сказать, что сначала чай, попозже поужинают, сейчас не хочется… Но замирает еще возле арки в зал.

— Сташа, ну чего ты?.. Что с тобой сегодня? Вы какие-то в себе…

Дедушка хмыкает:

— У вас режим самоизоляции?

— Нет, просто…

Стах не знает, что «просто», когда с Тимом у него сложно. Он отступает на шаг, назад. Осознавая, что в этом дурацком доме… Они мешают. А он хочет, чтобы все закончилось. Чтобы не болела голова — куда идти, что делать, сейчас, через день, через неделю, через месяц.

И все как-то некстати, потому что он вспоминает, что лицей, отъезд, вещи эти, Тим…

И у него все кувырком. До паники. До того, что «много». Как у Тима — он не успевает. И вдруг думает, что этот темп — медленный — его темп, а не Тима. И они меняются местами, и все перекручивает вверх тормашками.

Это не смешно… Было смешно, пока он не дошел до зала.

Он не понимает, что с ним происходит. Он не может объяснить. Он не знает, что делать. Он не голоден. Не так.

Они хотят, чтобы он принял какое-то решение. А он уже напринимался — у него едут мозги. От недосыпа. От того, что он улаживал, держался, что-то делал — все эти четыре дня. А теперь хочет свалиться. Не ужинать, не притворяться, что в порядке, не придумывать, почему — не в порядке.

Он говорит бабушке:

— Мы потом… Не злись.

Идет назад, без объяснений. С чувством, что — кружится. Только не голова. Это не физически.

III

Стах возвращается обратно в комнату. Там стало словно бы… темнее?.. Тим… Выключил верхний свет, оставил лампу, разбросал по чертежам и самолетам окна света.

Питерское солнце — запаздывающее — уже почти догорело. Ложится таким… дымчато-выцветшим лиловым. Красит фюзеляжи и крылья — по контуру.

Тим закрывает одну из штор — с одной стороны. Оборачивается на Стаха.

— Ты без всего?..

— В плане?

— Ну ты вроде… хотел принести ужин.

— Ты голодный?

Тим не знает — и как-то глобальнее, чем про себя. Тянет уголок губ — и как будто озадаченно.

А Стах все равно слабо усмехается — уличенный. Потому что он вернулся с этим долбаным разломом — который надо склеивать обратно. Он двоится — на себя там и здесь. На того, что не остался — на ужине, за дверью, и на того, кого узаконил Тим.

— Это с утра?..

— Что?

— Ты такой с утра.

— Какой?..

— Потерянный…

Стах говорит:

— Я плохо сплю.

Тим почему-то расстраивается. Тихо роняет:

— А.

Они стоят — в разных углах комнаты. Как чужие люди. И пялятся друг на друга — со всей неловкостью, которая еще недавно — растворилась, на время, пока Стаха не было в комнате, а теперь — все заново.

Настолько Стаха держит — внешний мир, насколько это — корни. Он подрубает их, когда приходит к Тиму, а они заново срастаются, затягиваются рубцами. А там, в том конце комнаты, Тим — тоже пытается врасти под кожу. И вроде получилось…

Получилось.

— Это из-за меня?

— Что?

— Ну, плохо спишь…

Стах не знает — из-за чего. И вдруг не хочет выяснять. Думает, что, может, в душ… Как-то на периферии. Зависая. Ловит мысль — и уходит в действие. Молча уходит.

Тим выбирается из комнаты — за ним. Зовет:

— Арис?..

Стах заходит в ванную, но вспоминает, что не взял ничего с собой. И видит, что молчит машинка, только мигает огоньком. Тим догоняет.

— Твои вещи постирались…

Мир возвращается, свет возвращается. Тим застывает, смотрит вопросительно — на Стаха. Тот не отвечает.

IV

— Может, на лоджии повесим? Погодите, я вам помогу.

Голос бабушки — из другого мира. Все какое-то ненастоящее, словно слоится. Стах оставляет Тима. Тащит из ванной полотенце в комнату. Пытается вспомнить, что хотел. Вспомнив, ищет вещи. Собирается в душ.

Не может ничего найти. Куда сложил, зачем в таком порядке… Разобрал на свою голову…

V

Тим заглядывает в комнату, просачивается через полузакрытую дверь. А Стах выходит. Остыть. Подумать. Что-нибудь.

— Ты куда?

— В душ.

Чтобы идти в душ, надо идти — через Тима. Тим еще переживает и вглядывается. У дурацких синих глаз притяжение сильнее, чем у коллапсара. Стах сжимает вещи в руке. Тим не отходит в сторону. Стах не может отвести взгляд.

Оно просто накопилось. За целый день. Теперь — не отцелуешь, теперь — не уместить.

Стах пытается пройти. Тим делает шаг в сторону — и Стах вместе с ним. Они не могут разминуться. И Тим какой-то… встревоженный?..

— Арис?.. — у Тима такой тон, что заставляет замереть на месте. — Они спросили: что за самолет?..

Прекращается вся суета.

Нет никакого самолета.

Нет жертв и нет смертей. Нет корпуса, который нужно восстанавливать.

Это сам Стах. Пошла трещина — и по хребту. Он не собирается с мыслями. Разваливается на куски. Пытается делать вид, что все в порядке. Ходит на пробежку и по магазинам, водит Тима по Павловску, собирает вещи… и летит вниз головой.

Он усмехается.

«Что же подумают люди?..»

«Люди подумают, что по заслугам».

— Арис?..

«Ты мне ломаешь кости», — шепотом. Сказать. Потом вцепиться — до крови. Зубами. Зажмурив глаза и глотая соленую кровь. И после этого — проснуться. И осознать, что очередной — дурной сон.

Тим тянется к нему — и не решается на прикосновение. Стах не помнит, когда такое еще было.

— Что ты испугался?

«Хрупкий — это не в плане, что слабый и ломкий».

Тим говорит:

— Это не самолет…

— Я не разбился.

— Арис.

Стах делает шаг — ближе. Тим — почти два — полу-шага — назад. Что он не прилипает? Дурацкий подорожник. Пусть прилипнет. Окажется иголками. Сто тысяч — по всей площади. И эта кровь, которую будет глотать Стах, станет его собственной.

Пахнет не железом. Пахнет севером.

Немного улицей. Немного стираным бельем. Но в основном — горчащей и саднящей мерзлотой.

Стах целует север в щеку. Ниже. Чередой влажных касаний — до самых губ. Тим свои губы размыкает — и не отвечает, и не отстраняет. Стах вжимает его в дверь. Пропадает свет из коридора, щелкает замок. Путаются тонкие пальцы в волосах. Тим поднимает руку от шеи и до затылка. И выдыхает Стаху в рот.

У него на языке слабый привкус шоколада.

Он может просто стоять рядом — и все то же самое. Будет то же самое. Будет пульсировать в паху. Будет ломиться — то ли в грудную клетку, то ли из нее.

«Они спросили: что за самолет?..»

Тим шепчет в губы:

— Что ты бросаешься?..

— А что ты разрешаешь? — усмехается.

Пусть не разрешит…

Тим просит:

— Только не сбегай…

Куда он денется? Но если…

— И что ты сделаешь?

— Не сделаю…

— Что?..

— Я тогда ничего не сделаю…

Тим осторожно забирает вещи, вынуждает отпустить. Откладывает на недокомод-недошкаф. Не отпускают и не выпускают — темные глаза. Последняя ниточка — с тем, другим, миром, в котором Стах собирался в душ. Чтобы остыть. Подумать. Что-нибудь.

Спасательного круга больше нет. И запасного плана. Приходится держаться Тима. Можно касаться его бока — в белой рубашке. Она не по фигуре, Стах сжимает ткань, потом — касается кожи. Он уводит ладонь за спину. Тим как будто тянется. Еще на шаг ближе.

Потом склоняет голову. Обнимает одной рукой, удерживает другой. Пытается заверить:

— Все хорошо.

Это не так. И Стах прикусывает мягкие податливые губы. Чтобы они не лгали. Тим коротко, плаксиво мурчит. У Стаха какая-то нездоровая реакция, начиная от паха и заканчивая солнечным сплетением.

Он сжимает пальцы, сжимает Тима, тот льнет всем телом. Скользит его язык. Глубже, жарче, медленней.

Время застывает.

Чувство, что «много», — нависает стучащей в виски лавиной.

Стах отстраняется, и Тим зацеловывает его отрывисто и громко, пока не возвращает — обратно в этот ментальный костер, в этот ментальный — ожог. Стах все еще пытается его кусать, все еще пытается его прижать — ближе, теснее. Тим истончается в пространстве, его тоже «много», но чувства насыщения им нет.

Тим отпускает — руками. Губами — целует. Пытается — удержать, задержать — рядом. Ловит пальцами за ремень. Стах разрывает поцелуй и опускает голову. Тим возвращает одну руку — на его щеку. Возвращает обратно — губами.

Тим подталкивает Стаха — в центр комнаты. Вынуждает — идти. Вытягивает пальцами кожаную ленту — из пряжки. Она звякает.

Ползет ремень — по пояснице. Ползет это чувство внутри — уходящего, пропадающего. Потом — падает, жалобно стукнувшись об пол.

До запинки сердца.

Холодные пальцы задевают живот: Тим освобождает пуговицу. Не с первого раза. Потому что руки у него не слушаются совершенно. Стах перехватывает эти руки — ломкие, до боли, может — до синяков.

А Тим — к нему. Прихватывает его нижнюю губу своими — влажными, теплыми, тянущими. Шумно вдыхает через нос. Стах отпускает…

— Что ты поплыл?..

— Поплыл…

Они почти дошли до кровати. Дотоптались. У Тима ступня — между ступней Стаха. Он прижимается — вызывающе твердый. И Стах не знает — куда деться от него.

Отнимаются, подламываясь, ноги. Но Стах думает, что ни за что не сядет. Перехватывает руки — которые тянутся к его ширинке. Тим застывает.

Без усмешки:

— Ты не будешь за главного.

Тим уставляется вопросительно. Затуманенным, ничего не понимающим взглядом. Потом… сдается, опускается вниз, глядя Стаху в глаза, садится первым, подогнув одну ногу под себя, ставит пяткой на постель вторую — и отсаживается назад. Тянет Стаха за собой — за ворот расстегнутой клетчатой рубашки. Обвивает руками, когда Стах опускается на ломаный черный крест его ног — соединенных в лодыжках. Тим оставляет одну в сторону.

Ну что он предлагает?..

— Что ты раздвинул ноги?

Тим теряется. Просто теряется. До смешного. У него такое лицо… Стах усмехается.

— Опусти.

У Тима — ошибка, сбой в программе.

— Что?..

— Опусти.

Стах давит — на тонкую ногу. Тим выпрямляет. Сойдет. Это просто удобней — не на него. Не в таком положении. Стах устраивает колено между его коленок. Удерживает тело на весу. Но Тим все равно… Поднимает, подставляет свою дурацкую ногу под напряженные подобравшиеся яички. Стах ненавидит, что тело стало таким чувствительным — и только в паху. Ощущение, что содрали кожу… не в плане боли, в плане — оголенных нервов.

Тим тянет к себе. А Стах еще не разобрался — с этим. Идиотским, бесящим, мешающим думать о чем-то другом. Тим целует, заставляет опуститься ближе. У Стаха ноет колено от того, но он не прижимается, а держит на нем вес.

Еще сбилось дыхание. У Тима тоже: он дышит надсадно, ртом, потом целует в губы — втягивает воздух носом.

Захлебывается дурацкий пульс. Тим приподнимается навстречу, касается ребрами ребер. Стах даже ощущает… воробьиное Тимово сердце, через стук собственного. Общая аритмия. Ни фига не в унисон.

— Подохнем от инфаркта вместе?..

Никакого «дурака». Нет даже полуулыбки. Тим — непробиваемо серьезный, невменяемо — в себе. Зацеловывает — снова. Сгоняет усмешку.

Пытается стянуть со Стаха рубашку, спускает с плеч рукава. Обхватывает холодными влажными руками шею. Целует в губы — долго, просительно, глубоко. Задирает футболку, оставляя неостывающий след ледяного ожога, мурашки, отпечатки своих ладоней.

Стах хочет — отстраниться. Приподняться. Передышка, пауза, таймаут.

Тим под ним — хрупче обычного, все его тело — немая просьба о близости. Настойчивее — руки. Неустойчивее голос:

— Арис…

Стах поддается — опускается. Касается его бедра отвердевшим членом через неприятно налипшую на головке ткань. Ширинка разъехалась без Тимовой помощи. И Тим касается рукой — еще поверх. И это делает — он. И пронимает — от его пальцев. Они еще холодные. Даже если не на голой коже.

Ассоциации — не те.

— Что ты как врач?..

— Что?..

Тимово «что» — выдохом в губы. Невидящие глаза. Не имеющий значений вопрос, не ждущий, пустой.

Стах перехватывает его руки, поднимает, сжимает тонкие запястья, прижимает их к постели. Тим — тянется. Стах сдавливает пальцы еще сильнее, а он — тянется.

Нетерпеливо извивается, трется, хнычет.

— Тим…

— Пожалуйста…

Черные брови — изломаны почти о боли. Стах отпускает. Тим снова — обвивает руками, снова целует. Стаху кажется, что Тим холоднее даже внутри, он ощущает эту температуру на градус или два ниже, ощущает языком, как совсем чужое.

Потом чувствует руку, напрягается, пока не понимает, что Тим пытается расстегнуть свои джинсы. Стах знает, что, наверное, ужасно давит, но все равно не разрешает.

Тим выдыхает глухо:

— Садист…

Выгибается телом. Сгибает одну ногу — не под Стахом — в колене. Не приходит в себя. Шепчет:

— Сейчас умру…

И Стах усмехается:

— Инфаркт?

— Арис, пожалуйста…

— Что ты все умоляешь?

— Пожалуйста.

Стах отпускает. Разрешает ему — расстегнуться. Наблюдает, склонив голову, Тимова рука опускается вниз, под ткань. Но Тим… как это объяснить? Остается со Стахом. Стах знает, потому что Тим жмется щекой. Он больше не целует — и точно не глубоко. Роняет хриплые стоны.

Стах переносит вес на здоровое колено, потому что то, что болит, — болит. Шипит — затекло. Тим хватается. Стах усмехается и сомневается:

— Ты без меня не кончишь?

— Арис…

И Стах перестает издеваться, потому что осознает:

— Я не сбегу.

Тим зацеловывает влажными губами — мешает смотреть на оставленный обнаженным член. Он правда небольшой. И правда чуть изогнутый. Вздрагивает — нетерпеливо, приподнимается еще. Касается начала живота, дальше рубашка. И все голое… Тим не врал насчет волос.

И теперь тоже приподнимается к Стаху. А тот кладет руку ему на живот и опускает. Не об джинсы. Ткань грубая — и Тиму будет неприятно.

— Ну что ты меня мучаешь?..

А Стах не знает, что с ним делать. С таким… Не разрешает Тиму касаться себя. Направляет его руку ниже. Думает: она холодная. Когда Тим обхватывает себя пальцами, когда гладит, двигает рукой — в такт его собственной пульсации. Она холодная — а Стах вошел в костер.

Она холодная.

Стах думает об этом, когда Тим изгибается под ним и спускает ему на джинсы с запнувшимся раненым стоном.

Она холодная.

Тим выдыхает, тоненькие пальцы замирают, потом трогают головку — блестящую, яркую, в полумраке — темно-розовую. Указательный палец проходится по центру, осторожно по углублению.

Тима отпускает…

А Стах закрывает глаза и не может его развидеть.

Когда Тим приходит в себя, оживает, Стах отстает раньше, чем придется опять перехватить его руку.

Тим садится за ним следом. Теряет ровную осанку. Потерянный. Его отпустило. Это такой контраст… Между тем, какой он был еще минуту назад, и какой теперь.

Стах чувствует себя странно. Почти как будто позволил собой воспользоваться. Ну. Для снятия напряжения. Не плохо, не хорошо, странно. Еще гудит в голове. Еще гудят яйца. И он не знает, что говорить Тиму по этому поводу. Он просто сидит с горящим лицом, как малолетняя дурочка, и чувствует себя именно такой малолетней дурочкой.

— Ладно, — решает.

Тим приходит в себя, Стах — нет.

И вообще… он… Он собирался в ванную. Не застегивается — бесполезно. Абсолютно. Думает, как дойти… и чтобы никто не вышел навстречу.

Забирает вещи — отнятые Тимом.

— Арис…

Выбирается наружу и захлопывает дверь.

Дальше — марш-бросок. Пока никто ничего не понял, особенно он сам. И пока пульс в ушах не заглушил вообще все звуки.

VI

Стах сидит в ванной. В звенящей темноте. Ждет, что накроет.

Не накрывает. Просто колотит. Просто пылает лицо.

Он закрывает глаза — видит Тима. Который извивается под ним — и белый палец, скользящий по головке.

Зажмуривается, выдыхает. Выбирается из джинсов. На них мокрое пятно, оно холодит ногу, когда он стягивает вниз.

Он вспоминает, что не включил свет.

Выглядывает наружу, щелкает выключателем, возвращается.

Остается. Замерший. С дурацкими джинсами в руках. Пялится на них тупо. Какое-то время.

Дальше переходит в автоматический режим. Просто в автоматический режим, без мысли. Закидывает джинсы в машинку. Это странно, что не совсем свое. Но со Стахом такое случилось только во сне…

Задевает, что Тим — такой. Потерявший контроль. Просящий. Забывшийся.

Стах раздевается, закидывает вещи. Все сразу. Засыпает порошок, включает. Потом воду. Наблюдает себя как будто со стороны, как будто — вне тела. Как третье лицо.

«Арис, пожалуйста…»

Стах стоит в воде, не понимая, горячая или холодная, стоит, прижавшись рукой к кафелю, прижав к тыльной стороне ладони — лоб. Не пытается остыть. Пытается восстановить — Тима, просящего и извивающегося.

Должно быть проще. Потому что каждое прикосновение к себе из-за Тима… какое-то скотское электричество по нервным окончаниям. Еще потому что — Тим. В общем — Тим. На Стахе все еще его отпечатки, даже кажется, что запах.

Но это то же, что всегда, — странно и бесит. И не приносит никакой разрядки, никакого удовольствия. Только напряжение, только пульсацию, только вот эту — сверхчувствительность на грани внутреннего трепета — в налившийся кровью плоти. Что угодно, но не облегчение.

Облегчение было у Тима…

Теперь не выкинуть из головы.