I

Тим лежит. В позе эмбриона. В рубашке Стаха. В расстегнутых джинсах. Не шевелится. Иногда он кусает подушку за уголок. Стискивает зубы и кривит лицо — от стыда, разочарования и всего, что накопилось за поганые питерские дни, и за те, что были до них. Эта подушка — Стаха.

Тим лежит. Долго, упрямо и тихо. Стаха нет… Тим ждет, что он ворвется ураганом и начнет подшучивать, обвинять, что-нибудь. Но ничего не происходит.

Он поворачивается на другой бок. Замечает полотенце… на кресле. Это полотенце — Стаха.

Тим отворачивается. Он залезает под одеяло и сворачивается напряженным ежовым клубком. Это длится целых пять минут. Тима хватает на целых пять минут.

Он спускается с кровати, приводит себя в порядок. Относительно-касательно. Потом долго сидит, уставившись в одну точку, и трогает запястье, отковыривая ранки. Пока не отдирает — и не покрывает травмированную нежную кожу бисером крови.

Уставляется на эту кровь — проступающую. Как на чужую.

Поднимается, забирает полотенце, прижимает к себе. С ним выходит, с ним застывает возле двери в ванную, уткнувшись в него носом.

Потом Тим слышит, как ухает дверь в мастерскую, и уменьшается в размерах.

Василий Степанович проходит с усмешкой:

— Ты чего здесь стоишь? Очередь, как в общаге?

— Нет, Арис забыл… полотенце…

— Не сказал? Что у него за самолет?

Тим молчит, опустив голову. Смотрит себе под ноги. Потом отступает. Вместе с полотенцем.

— Так куда ты пошел-то? Занеси ему да выйдешь. Было бы чего стесняться.

Тим оборачивается — уязвленно. Зависает.

А вдруг закрыл? И надеется: а вдруг закрыл?.. Дожидается, когда Василий Степанович уйдет. Тянет вниз ручку. Дверь поддается с тихим щелчком — и вода становится шумней.

Тим крадется внутрь, кладет полотенце. Сначала думает сказать, что принес… или что-нибудь у Стаха спросить.

Стах тоже притих за шторкой — и не подает признаков жизни. И Тим все-таки не решается.

Проходит мимо себя в зеркале — потекшем, а не запотевшем. Ежится. А потом осознает…

Он отодвигает шторку, чтобы потрогать воду.

Стах сидит на дне ванны, обхватив руками колени. Сидит и дрожит.

Тим шепчет, стиснув зубы:

— Ты с ума сошел?! Ты дурак?

На какой-то ломающей пальцы истерике Тим крутит краны, щупает нагревающуюся воду, чтобы не сделать слишком горячей. Восстанавливает тепло… Удостоверяется, что все, и только тогда, успокоившись, оседает на корточки беспомощно, удерживаясь руками за бортик.

II

Тим привел с собой тепло… Какой-то смешной абсурд. Стах усмехается. Его перестает знобить. Наверное. Он опускает на колено подбородок и затихает. Хочет сказать Тиму: «Отвернись». А вместо этого произносит ровно:

— Я не забываюсь.

Тим вытирает лицо мокрой рукой. Оседает, завалившись набок. Он смотрит. Встревоженно, перепуганно. Раздражает.

Потом тянет к волосам Стаха руку. Ждет, можно или нет. Стах поднимает взгляд — насколько позволяют отяжелевшие от воды ресницы. Тим убирает пальцами потемневшие пряди с его лба. Касается пальцами затылка, обнимает. Стах заваливается на бортик ванны, щекой — Тиму на ключицы. Закрывает глаза. Тим целует в макушку.

— Прости.

Течет розовая вода. С его руки. Стах усмехается утомленно:

— Что ты калечишься?

Глупый кот… Дурак. Зачем — теперь? Зачем он — теперь?

Намокает белая рубашка. Горчит запах севера. Стах тычется в Тима носом и думает, что все осточертело.

— Как ты это делаешь?..

Тим не знает — что ответить. Стах спрашивает тише — настолько, чтобы он мог не услышать:

— Можешь?..

Тим молчит. Чуть отстраняется. Услышал. И Стах усмехается — надсадно. Тим не понимает, что за просьба. Он не поймет. Стах погружается в этот вакуум — полного безразличия к себе, как дома.

Он просит — доломать. Чтобы все закончилось.

Он просит:

— Только не холодной рукой.

Тим не соглашается. Не теперь. Может, потому, что его отпустило?

И Стах усмехается снова. Почему — не теперь?

Тим сидит пришибленный. Молчаливо. И кажется, что ждет удара, колкости, вызова.

Он не дождется…

На такое нет сил.

Тим приподнимается. Отогревает руку теплой водой. Просто скотскую вечность. Сто часов. Капли барабанят по этой руке. И Стах передумывает десять тысяч раз. И представляет, как прогнал бы в шею. Выставил бы за дверь. Вытолкал вон.

Потом эта рука скользит между коленей, находит член. Он отзывается на Тима — без всякого участия Стаха — просто отзывается и подрагивает. Пульсирует.

Без прелюдий. Это лучше. Сделай Тим это медленнее, Стах бы его оттолкнул.

Тим гладит своей белой рукой, проходится по всей длине, подхватывает, ощупывает, напряженные яички.

— Тим.

— Неприятно?

Если бы Тим не кончал, ему бы тоже было неприятно. Но Стаху неприятно в целом.

Он опускает голову и про себя говорит, что ненавидит Тима. В этот момент и вообще.

Тим возвращает руку обратно вверх, обхватывает расслабленным кольцом пальцев. Ездит туда-сюда. Больше надавливает сзади, со стороны уздечки.

Стах шумно выдыхает и хочет Тима как-нибудь из пространства стереть. Чтобы не переживать ничего из этого. Начиная с красных ушей. Кусает Тима за воротник.

Тим тянет уголок губ и спрашивает:

— «Еще» или «перестань»?

Без разницы. Одинаково.

Тим отпускает — и уже не одинаково. Он еще говорит:

— Подожди…

— Ты издеваешься?

— Так рука не скользит…

— Что?..

— Подожди.

Поднимается, выходит. Без поцелуя на прощание, без всего. Стах сидит, зажимает глаза пальцами. Дурацкий Тим. Все усложняет. Рука у него не скользит. Кранты.

III

Стах сидит. Со стояком. На дне ванны. И думает. Вот это вот… можно назвать бедой, в которой должен познаваться друг?..

Потом появляется «друг». Закрывает дверь на замок.

Стах цокает:

— Да, это ни разу не подозрительно…

Тим садится рядом на колени, спрашивает шепотом:

— Не хочешь вылезти?

Стах не хочет вылезти. Он хочет кончить. И смотрит на Тима, как на идиота.

— Ладно… Двигайся из-под воды.

— Зачем?..

Тим выдавливает какую-то мазь из тюбика.

— Что это?

— Вазелин.

— Ты издеваешься?!

Тим заглядывает Стаху в глаза.

— Будет просто приятней, ладно?.. Я не натру тебе ничего. Ну.

Стах садится. Злится — в целом:

— Ты все усложняешь. Постоянно.

— Хорошо…

— Нет.

Тим молчит. Стах садится, как он просит, вылезает из-под воды и думает, что замерзнет.

— Ты уверен?.. Можем в комнате.

— Я — не — уверен. Мы — не можем — в комнате. И я хочу, чтобы ты заткнулся, Тиша. Я не шучу.

Стах уставляется на Тима и думает, что, если тот сейчас спасует, подерет его, как пес кота.

Тим целует. Стах закрывает глаза и сжимает зубы. У Тима сочувственный вид. А Стаху не жаль. У него скачет пульс. И его все бесит.

Тим еще испортил момент, когда Стах был в общем и целом готов ко всякой херне. Теперь это как будто специально, с какой-то Тимовой придурочной подготовкой. Опять Тим сует свою руку между ног, опять — заново смиряться. Он еще размазывает холодную мазь снова холодной рукой…

Стах цокает. Но потом Тим обхватывает — и не как до этого, а плотно и туго. И правда скользит… И вот вроде плотно и туго, а вроде…

Стах не знал, что пальцы Тима могут — не резаться… На самом деле… очень ласковые пальцы. Стах проваливается в ощущение — и остается в нем. Тим еще ускоряет темп.

Ускорив темп, он проверяет, как поживает Стах. Стах… замечает Тимов скотский взгляд. И осознает, что не дышит, что сидит, опустив глаза, разомкнув губы — на выдохе, которого не случилось.

Тим все портит. Постоянно. Без конца.

— Ты бесишь — пиздец.

Тим замирает. И бесит еще больше. Стах прижимается к нему и прячет горящее лицо. Рубашка на Тиме сырая и холодная. Ни фига не остужает лоб.

Тим целует Стаха в волосы. Он пытается теперь водить рукой медленнее. Но Стаху не надо, чтобы он делал это осторожно. И он кусает дурацкую рубашку, которая сейчас виновата во всех смертных грехах.

Тим не вовремя решил быть деликатным и медленным.

— Ты до утра планируешь этим маяться?

— Не злись.

Стах цедит резкое, отчаянное:

— Не могу.

Тим оседает на колени беспомощно. Ломает свои дурацкие черные брови. И смотрит синими затравленными глазами. Целует в уголок губ. Шепчет тихо:

— Не злись. Как ты хочешь?

Никак.

— Я хочу, чтобы это закончилось.

— Хорошо.

IV

Шумит вода. Еще этот звук… хлюпающий. Из-за темпа. Стах пытается расслышать через звон — что происходит снаружи. Потому что здесь происходит какой-то содом. Была бы интересная картина, не закрой Тим дверь…

Тим зачем-то шевелится.

Снижает темп. Зачем он снижает темп.

Обнимает Стаха свободной рукой…

Нет, ладно… Приютил… Возвращает — в темноту. Выключает свет. Даже если это Стах закрыл глаза.

И Стах разжимает зубы, утыкается в Тима носом.

Тим переходит только на верхнюю часть члена — самую чувствительную, гладит медленно, потом легче и быстрее.

Стах его кусает. А что он таким занимается?..

Тим обхватывает плотнее, возвращает, как было. А потом проделывает тот же трюк. Стах не должен ему дважды «повторять». Перестает кусать Тима, кусает губы.

Подставляется под поцелуи, но понимает, что Тим так замедляется.

— Нет, не отвлекайся.

Рука у Тима согревается. Стах смотрит на нее. И эти белые угловатые пальцы, которые вот так… скользят… как скользили в комнате.

Стах спускает с этой мыслью — о дурацком обнаженном члене Тима — неровными горячими толчками. Следит за рукой, которая расслабляется и замедляется.

Тим соврал ему. Жить не хочется.

Хочется умереть. Не стать. Раствориться.

Стах выдыхает. Садится к Тиму спиной с осознанием, что все затекло — и становится холодно. Прижимается к ледяному бортику спиной. Тим обнимает, целует Стаха в макушку.

Стах закрывает глаза, усмиряя гул в ушах. И вспоминает — про внешний мир. Он не издал ни звука. Но ему все равно кажется, что все слышали.

— Легче?

Стах Тиму говорит:

— Пошел ты.

V

Тим остается в ванной. Стах не спрашивает ни о чем. Стаха это не волнует. Он не хочет, чтобы волновало. Тим не просит об ответной услуге — хорошо. Если попросит — Стах без сил. В лучшем случае он скажет спокойное: «Нет». Но, скорее всего, его хватит посмотреть на Тима. И даже не многозначительно. Просто молча.

В общем, он отваливает. Забирается в постель. Понимает, что вот теперь он готов на ужин. Но уже слишком лень. Вспоминает, что забыл почистить зубы. Но это тоже уже слишком лень. Других мыслей он не пускает в себя. Лежит.

Когда Тим возвращается, Стаха перед сном хватает на целую шутку, которую он заранее выдумал, избавляясь от чувства вины и долга:

— Не устала рука?

Тим падает без сил, обнимает сам и говорит:

— Садист.

VI

Стаху снится, что он плутает. Они планировали с Тимом, долго шли, должны были… Приходят — Питер — под бомбежкой. И стоит — не зеленый, а серый. И глазеют окна — провалами выбитых стекол, выколотых глаз.

Стах точно помнит, что шел с Тимом. А теперь носится, кашляет от дыма, пригибается от взрывов, прячется за обломками.

Он. Тима. Не может. Найти.

Наблюдает, как падает самолет. И смотрит, замерев на месте. Увязая в плену — ужаса.

Боинг носом вонзается в землю. Стах закрывает глаза. Взрыв доходит позже, волной ветра и пыли. Ерошит волосы. Вокруг — пустота и руины.

И Питер перестал существовать как место.

Тим переплетает пальцы, режется косточками, а затем обнимает. Стах утыкается носом ему в плечо — чтобы вдохнуть север, но вдыхает пыль и гарь.

Они в разрушенном доме на лестнице. Этот дом — бабушки с дедушкой.

Стах вдруг просыпается — и почему-то в слезах. С чувством глубокой болючей скорби. С чувством, что под ногами разверзлась земля. С чувством падения.

Это случается с ним в два часа ночи. Такой сон снится ему всего раз. Потом Тим возвращает его обратно — в руины. И все сны прекращаются.