I
Сегодня особенный день. Очень хороший день, чтобы проснуться, как обычно, около пяти, под мерный стук колес и тут же вспомнить, какой день, испугаться, заволноваться и повернуть голову. И убедиться, что задуманное претворилось в жизнь.
Стах щурится на желтый свет, глядя на соседнюю полку. И улыбается Тиму, прикрыв один глаз.
Расплывчатый Тим, словно мираж, лежит на животе, опираясь на локти, и вроде бы читает.
Стах ищет очки на ощупь, щелкает футляром и угождает под внимание. Улыбается и шепчет:
— Давно не спишь?
Тим теряется. Может, он не спал совсем.
Еще очень тихо, но за окном уже светло. Стах смотрит, все ли спят внизу. И убеждается, что все. Он спешит слезть с полки, чтобы сходить в туалет, пока нет очередей и суеты. Он спускается.
У него очень колотится сердце от мысли, что рано и все спят. Он почти специально забывает зубную щетку. А потом, когда моет руки, щурится на себя в зеркало, с подозрением.
Приглаживает волосы, чтобы выглядеть прилично.
Бесполезное занятие.
Стах возвращается обратно. Пришвартовавшись к Тимовой полке, проверяет Тима на обиды и сговорчивость:
— Пойдешь со мной умываться, пока никого?
Тим теряется. Не понимает. Долго, упрямо. Грузит информацию. Затем кивает заторможенно.
Тим снимает кольцо брелока с пальца, бликуя луной. Стах замечает, улыбается ей и улыбается Тиму. А тот смущается и как будто стесняется, что держит ее при себе — и Стах знает. Стах знает, что Тим всю ночь лежал с его луной.
Стах следит за Тимом. Чтобы он подготовился. А Тим слезает вниз без полотенца, без щетки. И потому — забирается обратно. Под смешливым внимательным взглядом. Стах пялится на него, пока он наверху принимает всякие разные кошачьи позы, и кусает губы.
А потом придерживает Тима, пока тот спускается. Просто потому, что надо его потрогать. Ну чуть-чуть. Немножко. Стах без подтекста. Честное слово.
Тим выходит из купе сонный и уютный. Он трет глаза и спотыкается на ровном месте. Стах чуть подталкивает его, но так подталкивает, что как будто приобнимает. Не чтобы не упал, а чтобы рядом.
Стах запускает Тима в туалет, заходит с ним. Поглядывает на него весело в зеркало, как он засыпает на ходу с зубной щеткой во рту.
Тим безопасный: не хитрит, не пристает, не создает иллюзий в отражении. И еще — не обижается. Может, все-таки «отошел». Может, просто уже натерпелся.
Закончив, Тим отдает Стаху пространство. Это плохой или хороший знак?..
Тим даже не боится больше грохота. Или в целом устал бояться. Потому что он встает у открытого окна, спиной к нему, удерживая поручень. Смотрит вниз. Грустный и тихий.
Стах растрачивает на его тишину всю утреннюю радость. И решает чуть помедлить, прежде чем пытаться настроить мир. Хотя бы до того, как наденет линзы.
Итак, главное — поддеть аккуратно, главное — точно положить на глаз, главное — не уронить.
Тим отмирает, ужасается картине, шепчет:
— Ты себе глаз не поранишь?..
— Главное — не уронить, — повторяет Стах вслух.
Получается с первого раза.
Стах уставляется на Тима, промаргиваясь. Уходит ощущение, что Тим — за стеклами. Фокус налажен. Тим в фокусе. И Тим — ничего. Стах снова расплывается в улыбке, чтобы сообщить:
— Как хорошо быть зрячим…
Тим слабо морщится и не соглашается. Опускает голову и канючит:
— Не смотри… Я не спал.
Стах подходит к Тиму ближе и, конечно, смотрит. Чтобы проверить. И чтобы Тима засмущать еще сильней. И потому, что, пока совсем рано, можно украсть минуту.
Тим отворачивается и не знает, куда деться. Отступить — если только в окно.
Но потом он, видимо, чувствует, что Стах не просто так к нему пристает. И проверяет — не просто так? А проверив, чуть улыбается, что он взъерошенный со сна. Пытается поправить — не выходит.
А еще Тим весь в мурашках и мелко дрожит. Стах кладет ему на пояс горячие руки. Тим подается вперед и выдыхает мятой. Стах сохраняет дистанцию.
Тим обнимает одной рукой, а второй пытается убрать Стаху за ухо непослушные волосы. И то ли пальцы у него слишком холодные, то ли просто такое прикосновение, то ли все дело в том, что Тим — и рядом, но Стаха передергивает — и тоже теперь прошибает мурашками. Тим замирает.
Стаху неловко и нервно, он смеется — сам над собой. Тим оттаивает и, поборов его волосы, гладит ему щеку большим пальцем. Смотрит на губы. Смотрит в глаза. Ждет, когда будет можно.
Тим шепчет, просит, уговаривает:
— Я соскучился…
Стах усмехается:
— За ночь?
— В целом…
— Я же рядом.
— Это хуже всего…
Стах тянется к Тиму и шепчет:
— Не разонравишься.
Тим вдруг плаксиво изгибает брови — и обнимает.
Стах в шоке: Тим добровольно лишился поцелуя. И потому, что в шоке, ослабляет защиту и позволяет прижаться. Чувствует, как колотится воробьиное Тимово сердце. Слушает его встревоженно, загоревшись от близости до самых кончиков красных ушей.
Не плачет?..
Тим не плачет. Но отстраняется первым. Торопливо чмокает в губы и… как будто отталкивает.
Стах ничего не понимает. Как не подпускал, теперь не отпускает. А Тим все равно отступает, вжимается в поручень скованно и смирно. Пытается снять с себя его руки, но пытается — это как если бы он просил прикосновением, едва надавливая на запястья. Он произносит как-то глухо и жалобно:
— Иди…
Стах шарит взглядом по его лицу — в поисках какого-нибудь ответа. Он не понимает. Сейчас будет как с дурацкой розой. Сейчас они еще расстанутся, не доехав до Питера.
— Тиша…
Тим почти умоляет шепотом:
— Ну иди, Арис, я догоню…
Стах не двигается с места. Только сжимает пальцы. Тим прикрывает глаза. Тим шепчет обреченно:
— Ты делаешь хуже…
— Ты не объясняешь.
Тим молчит секунды три.
Тим говорит:
— Ты начнешь паниковать…
— Я — уже.
Тим тяжело вздыхает. Тим заглядывает Стаху в глаза сочувственно, как пациенту, которому он должен сообщить, что это — неизлечимо. Тим произносит очень тихо:
— У меня встал. Ты делаешь хуже.
Тим.
Пальцы медленно слабеют.
Стах перестает касаться Тима.
Стах делает шаг назад.
И… кто-то дергает ручку.
Стах шарахается, словно в него метнули молнию.
И застывает почти убитым, когда все стихает, словно попали.
Он старательно не опускает взгляд. Настолько старательно, что в какой-то момент вообще просто запрокидывает голову и поднимает глаза.
Странно… Он никогда не задумывался, как выглядит туалет в поезде с этого ракурса…
И как свалить отсюда от парня со стояком, когда за дверью человек, — тоже.
Вот ничего не предвещало. У Стаха же не встал. Чего Тим такой чувствительный? Стах зря, что ли, держит его подальше? Хотя… Стах вот держит, а Тим все равно прижимается.
Стах страдает аж полминуты, забившись в угол, гоняет мысли, переливается всеми оттенками красного цвета. Тушит внутри пожары. Они не тушатся.
А Тим начинает собирать вещи. Как будто ничего не случилось. Закончив, просит:
— Идем?..
— Что?..
Стах даже не мигает. Просто смотрит на него и не знает, как спросить.
Тим, а тебе нормально?
Тиму нормально, он говорит:
— Меня отпустило.
— Что?
— Что?..
Стах не понимает: это какой-то прикол?
Он шепчет:
— Ты издеваешься?!
Тим смотрит на него в упор несколько секунд, а потом вдруг тоже возмущается:
— Сложно думать о прекрасном, когда за мной — открытое окно и кто-то ломится в дверь…
Стах громко шепчет на него в ответ:
— Что ж тебя раньше это не остановило?!
Стах стоит перед ним, весь обожженный, и не знает, что его задевает больше — что у Тима был стояк и он сказал или что его так быстро отпустило.
Он говорит:
— Так, ладно. Я открываю, — и это звучит, как претензия.
— Открывай, — отвечает Тим, и это звучит, как передразнивание.
Стах пялится на Тима, словно того подменили. Был же тихий и робкий… А сейчас что?..
Но надо открыть…
Стах вспоминает про линзы, оттягивает:
— А я закрыл контейнер?
— Я закрыл.
Стах цокает. И говорит:
— Спасибо.
У Тима такой вид, словно его заперли в одном помещении с дураком.
Стах шепчет:
— Что? Я не хочу выходить.
Тим тянется через него к ручке. Стах протестует:
— Мы и так странно выглядим…
— А звучим — ничего?.. — Тим забивает последний гвоздь в этот гроб.
Стах цокает и открывает рывком. Выплывает. Очень важный. Не глядя по сторонам. Потом глядит по сторонам — никого. Стах тут же сдувается.
Может, человек устал ждать. А может, вообще проверил, что закрыто, и ушел в купе. А может, человек — понимающий…
Стах не знает, кого винить.
Воздевает к потолку глаза и спрашивает:
— Бог, ты что, издеваешься?
Ну кто-то же точно должен издеваться.
А Тим, закрывая дверь, замечает между делом:
— Так ведь ты — за него…
Это еще обидней, чем «Арис, возьми себя в руки, ты атеист».
Стах вспоминает утро первого числа, когда Тим заявил потрясающее: «Зачем тебе вообще со мной разговаривать?» — хотя Стах, в отличие от некоторых, болтает без умолку и Тима развлекает. Вспоминает просто потому, что Тим какой-то нервный — и повысил на Стаха шепот.
— Слушай, Тиша, что в тебя по утрам вселяется?
Они идут по коридору, и через два купе Тим придумывает ответ:
— Ты уверен, что хочешь знакомиться?..
Стах прыскает. Проходит еще купе — и тормозит на Тимов манер. Потому что хочет Тима уличить:
— «Думать о прекрасном»?
Тим поджимает губы, чтобы не улыбнуться.
— Я иронизировал…
— Серьезно?
— Нет…
— Нет?..
Тим смотрит на улыбчивое лицо Стаха так, словно это — лицо дурака. Подумаешь, тот хочет быть прекрасным, у каждого свои слабости.
А Тим выдает:
— Как ирония может быть серьезной?..
Стах теряет улыбку.
— Тебе надо проспаться.
До Тима доходит только в купе.
II
Стах все еще крутит мысль, что может расстаться с Тимом, не доехав до Питера… Они, похоже, встречаются, да?.. Этого стоило ожидать, когда они признались. Наверное. Стах не в курсе. Тим у него первый раз.
Стах думает об этой новости больше, чем о реакциях Тима.
Все спят. Лена спит. Но может проснуться в любую секунду. Стах действует на опережение. Он достает завтрак и лезет к Тиму на полку.
— Ты чего?..
— Я в гости.
Тим не понимает. А потом еще и начинает нервничать:
— Эта штука не упадет?..
— Не должна.
— Арис.
— Не упадет.
У Тима пугливо-скептический вид. Стах заверяет:
— Тиша, я клянусь. Ты такой тощий, что мы как один человек, переевший фастфуда. И не такое лежало. Все под контролем. Производители — они толерантные.
Тим — тоже: он не Стах. И он — не одобряет.
Стах достает влажные салфетки. Одну для себя. Вторую для Тима. Потом спрашивает Тима:
— Тебе надо?
Как будто у Тима есть выбор.
Потом соображает, что нет у Тима выбора. И выкидывает на него еще несколько салфеток.
Тим такой пришибленный, словно его бьют.
Очень хочется вредничать. Но Тиму такого не объяснишь. Даже себе самому.
Стах вытирает руки, избавляется от салфеток.
Тим внимательно следит за ним. Стах достает ему пирожное, отдает.
Тим, конечно, берет, но не ест, а продолжает следить за Стахом. Тот деловито ковыряется в сладостях с таким видом, словно все хочет выбросить.
— Вообще-то, мать еще положила каши. Может, ты хочешь? Ну, знаешь, такие каши, которые заливают кипятком… Они сладкие, будешь?
Тим ничего не отвечает. Стах проверяет: вдруг кивает? Тим, в общем-то, действительно кивает — как-то заторможенно.
Стах лезет вниз, словно отдали приказ.
III
Он заносит в купе миску и запах персиковой овсянки. Тянет Тиму снизу и забирается обратно.
Тим еще немного наблюдает Стаха. Затем ковыряется в тарелке и пробует. Видимо, он убеждается, что не совсем отрава, и тянет ложку Стаху. Тот, разумеется, терпеть не может эти каши, но из Тимовых рук он будет есть хоть карамель в сиропе.
Тим отдает Стаху миску. Тот выгибает бровь:
— Что, ты наелся?
Тим лезет через него к своей сумке, шумит молнией. Стах уже обо всем забыл, пока Тим — над ним. Даже дышать.
Тим возвращается и вручает Стаху творожок.
— Он, кажется, не очень сладкий…
Стах соображает. И размыкает губы.
Тим — святой. Стах смотрит на него покоренно.
— Спасибо.
Тим даже не замечает, чего сделал. Он снова ковыряется в каше — и кажется, не очень ей доволен. Каша плюхается с ложки. Тим вылавливает кусочек персика. Наверное, у него дежавю.
— Твоя мама любит персики?..
— Нет, вообще-то, она больше по ягодам. Клубнике, вишне. Но я за персики: они не красные.
Тим поднимает взгляд. Теперь можно с уверенностью сказать, что обмен завтраками состоялся — и признание взаимно.
IV
Тим успел доесть, а Лена еще не проснулась. Это надо где-то записать, этим надо пользоваться. Более того, Стаху начинает казаться: этим пользуется даже Тим. Потому что тот успокоенно прижимается.
А еще в какой-то момент говорит:
— Думал, ты будешь бегать…
Стах молчит… А что ему сказать? Определенно, предупреждение о стояке — лучше, чем продолжение банкета в туалете поезда и паническая атака. И точно лучше, чем расстаться с Тимом…
— Там было тесновато бегать. Я же не таракан: пол — это мой потолок.
Тим улыбается. Кому еще — с дурацких каламбуров?
А потом он тычется носом в плечо и, посидев так немного, сползает вниз, прижимается щекой. Он вроде ничего не делает. Но Стаха пронимает, и он шепчет:
— Жжешься.
Тим плаксиво изгибает брови и почти мурчит.
— Котофей, ты такой котофей… — усмехается Стах. — Почесать тебя за ушком?
А Тим отвечает серьезно:
— Угу…
— Тиша, я пошутил, — умоляет Стах, — с тобой надо поаккуратнее. А то потом еще… встанет… вопрос.
Настало время — для тупых улыбок.
И очень тупых фраз.
Потому что Тим шепчет:
— Он не настолько изогнутый…
Тим.
Стах не знает, как докатился до того, что обсуждает с Тимом его член.
Это кранты.
После такого — только прыгать с идущего поезда.
Стах ставит Тима перед фактом:
— Так, Тиша, я морально не готов к таким разговорам.
А тот улыбается. По-настоящему, а не как обычно.
И Стах ему прощает, потому что:
— Ты оттаял…
Стах неловко гладит Тима по голове, как неуклюжий ребенок-садист, который не понимает — как приласкать живого нежного кота. Потом Стах добивает — больше себя, чем Тима:
— Хороший кот.
Тим сидит — с непроницаемым видом. Терпит. Если бы у Тима был хвост, он бы раздраженно лупил им Стаха. Тим говорит бесцветно:
— Я сейчас тебя поцарапаю…
Стах прыскает.
— Не поцарапаешь: ты пацифист.
Тим тяжело вздыхает: пацифист с таким не поспорит.
Стаху становится интересно, чем бы Тим мог поцарапать. Он берет его за руку и трогает подушечкой пальца ногти. Они отросли на миллиметра три. Почти что длинные.
Стах проверяет, спит ли соседка. Когда убеждается, что спит, пытается Тима задушить и покусать… Стах, вообще-то, сам не знает, что он пытается сделать. Он просто безобразничает. В итоге после странных манипуляций стискивает Тима и вдыхает запах его волос.
— Что ты делаешь?..
Что-то делает. Что-то не очень хорошее.
— Походу, я хочу тебя сожрать…
— Арис…
— Серьезно. У меня даже рот наполняется слюной. Ты вроде лимона.
Тиму стыдно за Стаха. Стаху за себя тоже.
Но Стаху стыдно подольше, потому что Тим, перетерпев его приступы, тянется за поцелуем. Предложение, конечно… особенно после слов про лимон. Стах снова смотрит на соседку.
Вот уж нет. У Тима, между прочим, уже был шанс.
— Будет слышно…
Тим расстраивается и просит взглядом. Стах цокает.
— Мы же скоро приедем, не капризничай…
Тим вздыхает. Опускается обратно, устраивается удобней и прикрывает глаза. А затем он подозрительно затихает. Стах проверяет, как он — с обидами или без. Тим — умиротворенный.
— Будешь спать?..
— Угу.
Так, как Тим собрался — почти что на Стахе, лучше не спать… Он, конечно, нашел когда: скоро все начнут просыпаться. Стах заставляет его отлипнуть и тянет его подушку ближе к себе, а сам садится подальше, к стене, чтобы Тим мог более-менее вытянуться. Кладет подушку рядом. Похлопывает по ней рукой, зовет кота: «Ложись».
— Тепло… — сожалеет Тим об утраченном.
— Все тепло в Питере.
Тим вздыхает. Недовольно ложится на подушку. Стах вытаскивает из-под него край одеяла. Тим все успел измять и задвинуть к стене. Пока Стах его укрывает, находит «Консервный ряд»… Усмехается.
— Ты скоммуниздил мою книгу?
Тим молчит. Укладывается удобней.
Стах расплывается в улыбке. Можно будет почитать, пока Тим валяется.
— Я приходил к тебе ночью… — объяснения пришептываются с опозданием, словно между Стахом и Тимом — разрыв во времени.
— Мог бы разбудить… Ты ничего себе не взял? Почитать? Я всегда беру. Больше делать нечего…
— Я взял. Просто… — Тим зависает.
— Что там, говоришь, у тебя сложно?
— Ну… было интересно.
— Интересно, что читаю?
— Угу.
Стах усмехается.
И говорит:
— Хорошо.
Не врет. Хорошо. Чувство, словно что-то не так, ушло. И стало спокойно. Всеобъемлюще спокойно. Стах почти постигает дзен, касаясь Тимовых волос пальцами.
Просит:
— Давай больше не будем ссориться.
Тим мерно дышит — и молчит.
V
Стах наконец-то в состоянии читать. Настолько, что пропадает в сцене о Фрэнки, у которого ничего не получается, сопереживает — и его выдергивает голос Лены. Поганит атмосферу. Все на свете. Стах цокает и, откинувшись назад, ударяется об стену затылком.
Лена прыгает с полки на полку. Смотрит на Стаха снизу. Тот прижимает палец к губам. Нельзя шуметь, потому что спит Тим.
— Кода он плоснется?
Стах пожимает плечами.
— Кода?!
— Лена, ну хватит, — просит старушка, — ты, наверное, вчера его замучила… Теперь он отдыхает…
Чуть успокоившись, Лена пристает к бабушке. Та пересаживается к ней, чтобы уделить ей все время и все внимание. Лена обижается: у бабушки не получается играть за Ариэль, как надо. Потом она угнетенно слушает сказку.
Стаху хорошо, что их с Тимом не видно с Лениной полки. Можно гладить Тима по упругим мягким волосам. Можно даже «против шерсти». Выходит почти без садизма, как будто Стах научился, пока Тим спал.
Тим поворачивается на другой бок. Он не спит. Лена его разбудила. Еще полчаса назад. Он удерживает Стаха за руку, чтобы немножко подержаться.
Стах смотрит на часы и шепчет:
— Только восемь. Можешь еще поспать.
Тим кивает.
Но по коридору начинают ходить. А Тим начинает отвлекать от чтения Стаха.
Вот он вредничает и трогает его губы пальцем. Стах пытается укусить. Тим выжидает, когда он перестанет, и снова трогает. Невесомо. Щекотит. И долго-долго так дразнится, почти вынуждает: Стах ловит палец и неслышно целует. Потом берет Тимову руку в плен. Он все еще пытается читать: страница вхолостую. Он опускает книгу и смотрит, как поживает Тим. У Тима есть рука Стаха и поцелованный палец — он лежит с закрытыми глазами и улыбается.
Тим, он… очень — когда улыбается. Очень-очень. До того, что Стах откладывает книгу. Он правда гладит Тима. И даже не бестолково. Тот сначала затихает, а потом весь тянется. Поджимает одну ногу ближе, чуть прогибается в спине. Сжимает пальцами одеяло. Стах пугается его реакции и перестает.
Тиму не нравится, что перестал: он разочарованно и хрипло мычит.
Стах закрывает ему рот и прислушивается к Лене. Она — не услышала. Тим просит взглядом — еще. И пристает, пока Стах не сдается и не начинает его снова гладить.
VI
Чтобы успеть собраться, пришлось Тима обнаружить и отдать на Ленин произвол. Тим трет глаз кулаком, зевает и плохо с ней дружит.
— Ты что, спишь еще?
Тим не отрицает.
Лена играет в маму:
— Ночью надо было спать. Что ты ночью делал?
— Переживал…
— Зачем?..
Тим пожимает плечами:
— Кажется, я первый раз куда-то еду…
Лена вроде проникается и понижает голос:
— Я еду каждый год.
— И как? — спрашивает Тим.
— Сплю!
Тим не ожидал, что будет громко, — и вздрагивает.
Стах одобряет:
— Сказала, как отрезала.
Сам он убирает постельное белье с Тимовой полки. Находит брелок. Хочет отдать. Но смотрит на Лену, почему-то медлит и прячет в карман джинсов.
VII
Поезд подъезжает к городу. Стах с Леной — липнут к окну. Они — узнают, они — высматривают знакомые места и лица. И даже почти общаются, и даже почти выходит.
Стах оборачивается на Тима: тот не разделяет радости. И волнения не разделяет: прячет глубоко внутри. Он сидит прямой-прямой и неподвижный, сцепив в замок руки. Стах вздыхает. Ничего. Ничего. Он тоже переживает.
VIII
Стах поднимается, едва начинает затормаживать поезд. Тим просит подождать. Стах теряется — какое «подождать»? Но опускается рядом…
Лена пытается Тима завербовать уже шестую минуту (Стах следит за стрелкой на часах):
— Ну ты увелен, что не с нами?..
— Может, в другой раз?..
Лену приходится от Тима отдирать: она прилипла к нему почти намертво. Старушка ее уводит всю в слезах. Лена часто оборачивается и встает на цыпочки, мешая людям идти. Тим немного машет на прощание, пока ее не смывает поток выходящих.
Стаху сложно сидеть на месте. Он пялится в окно. Проверяет, что в проходе — уже никого, но больше не подрывается. Ждет, когда все выйдут. Проверяет Тима. Барабанит пальцами по колену. Тим накрывает его руку своей. Стах перестает дергаться и сжимает. Усмехается:
— Нервничаю, как первоклассник.
X
Еще не спустившись, Стах видит, как бабушка с дедушкой встревоженно высматривают его — и даже по сторонам. Ему хочется им крикнуть, что он здесь. Крик застревает воздушным шаром в груди. Он прикусывает губу — и вдруг делается очень хитрым. И все-таки он не бежит: он следит, как спускается Тим.
Бабушка с дедушкой замечают, спешат к нему первыми и отвлекают от такого важного занятия.
— Сташа, ну слава богу! Ты обычно первый вылетаешь…
Бабушка тянет к нему руки. Стах делает ей шаг навстречу и обнимает эти руки своими.
У бабушки в глазах стоят слезы.
Стах смеется.
— Привет.
— Боже, как похудел… Такой взрослый, Сташа…
— Ты вымахал, поди, на полголовы, — улыбается дедушка.
Стах крепко жмет ему руку.
— Ну что ты, летчик, как доехал?
Стах замирает на секунду. И оборачивается на Тима.
Тот застрял посреди дороги с затравленным видом. Бабушка с дедушкой уставляются сначала на него, потом на Стаха. И немного умаляют радость.
Дедушка вдруг решает телефонную головоломку:
— «Я не один»?..
Бабушка пытается всмотреться в Стаха, чтобы найти подтверждение: она, кажется, слишком растеряна.
Стах не сводит с Тима глаз. Он усмиряет улыбку и отвечает им почти серьезно, потому что осознает, что они, вообще-то, добрались до Питера:
— Это Тиша. Он приехал со мной.