I
Бабушка с дедушкой разглядывают Тима. Он поднимает взгляд — и смотрит снизу вверх. Он выглядит виновным во всех грехах мира.
Стах ждет, что бабушка спасет ситуацию. Она умеет. Как никто другой. Но вдруг она теряется, ищет у дедушки помощи.
Тот тянет Тиму руку.
— Василий Степанович.
Тим зависает. А потом касается. Делает жест почти неловким — на кончиках пальцев. Он что-то ломает. Он что-то ломает в дедушке — до того, что тот застывает на месте — и почти сразу отпускает тоненькие Тимовы пальцы, так и не пожав ему ладонь.
А потом он отступает — осязаемо. Он отступает — назад, от Тима. Он зовет к себе бабушку. Он ее представляет:
— Моя жена — Антонина Петровна.
И они замерзают вдвоем — скованно и тихо. Бабушка пытается улыбнуться, но выходит у нее не очень-то правдоподобно. Она переглядывается с дедушкой.
За пределом Тимова пространства живет вокзал. Механический женский голос сообщает фоном о прибытии, платформе…
Тим опускает взгляд и произносит куда-то в грохот проезжающей тележки с багажом так, словно это больше не имеет смысла:
— Тимофей…
Он выглядит таким… непринятым?.. И кажется, расстояние между ним и ними — растягивается, увеличивая разрыв. Стах не знает, как это произошло, и делает шаг Тиму навстречу.
Он представлял, как это будет, и никогда не было — так. Все волнение, всю утреннюю радость — уносит вместе с порывом ветра.
— Вы, наверное, устали… с дороги… — говорит бабушка, чтобы сказать хоть что-нибудь.
И дедушка поддерживает:
— Сташа, давай я помогу. Тома опять с тобой заслала?..
Стах оборачивается на них, едва расслышав вопрос. Видит протянутую руку. Отдает пакеты, упакованные матерью родителям в подарок. Автоматически.
А потом он трогает Тима за локоть.
Бабушка не отрекается, она зовет с собой:
— Тимофей, идемте. Не стойте.
Может, она спасает ситуацию. Если еще можно. Вовлекает их в движение и в светский разговор:
— Как вы добрались?
«Тиша первый раз ехал на поезде». Стах бы сказал. Сейчас — не знает, как они отреагируют. Он, конечно, наворотил. Но это ведь бабушка с дедушкой…
Тим уставляется на Стаха зашуганно: тот ничего не отвечает. Стах вдруг опоминается, что облажался — и Тим опять на панике. Он раздосадованно цокает, касается Тима, сжимает его толстовку. Убеждает одними губами:
— Все в порядке.
— Сташа, ну чего?
— Нормально… — говорит он. Повторяет глухо: — Все в порядке.
Он отвлекается от Тима и возвращается на землю. Проходит пару метров, обретает способность — поддержать разговор, вспоминает, что можно обсудить:
— Предлагал матери приехать — хотя бы на несколько дней… Она сказала: «Что тут делать?»
— А у вас ей много чего делать?.. Даже с тобой не едет…
Стах усмехается.
Краем глаза отслеживает Тимовы беспокойные руки, расцепляет их. Тим перестает себя мучить. Секунды две идет спокойно. А потом принимается заламывать себе пальцы. Стах цокает.
— Тиша…
— Мне душно…
У Тима ледяные руки. Тим выглядит замерзшим, побледневшим, перепуганным. Ежится на сильный ветер.
— Воды? Остановиться?..
Тим дергается в сторону и прижимает костяшки пальцев к губам. Он делает несколько шагов — и беспомощно замирает. Маленький Тим посреди большого вокзала. Он осматривается по сторонам, он хватает ртом воздух и часто-часто дышит.
— Сташа?..
Тим.
— Идите. Мы догоним, ладно?
Стах ловит Тима.
— Тиша.
— Я хочу домой.
— Мы уже приехали. Осталось немного. Скоро будем дома. Все в порядке.
Но у Тима — нет. Он кривит лицо, обнажая плотно сомкнутые зубы — и вдыхает через них воздух, словно ему очень больно. И он не смотрит. Бегает его взгляд — ни на чем не может остановиться.
— Тиша…
Тим всхлипывает и закрывается рукой.
Гудит поезд — и Тим вздрагивает, и не знает, куда деться. Стах обхватывает его голову руками, принуждает — на себя посмотреть.
Но взгляд Тима продолжает блуждать — поверх предметов, сквозь них, мимо.
— Посмотри на меня.
Тим не смотрит. Он ищет, куда бы ему сбежать, в какой угол забиться.
— Посмотри на меня. Посмотри. Тиша.
Тим зажмуривается. Намокают черные ресницы — жуткой концентрацией мрака.
Едет поезд.
Стах закрывает Тиму руками озябшие уши — и оседает на корточки следом за ним. Тим вцепляется в него мертвой хваткой — и стихает.
— Сташа… Может, вам что-нибудь…
Стах поднимает взгляд.
— Я же сказал: идите.
Они теряются и отступают. Стах провожает их вниманием и возвращается к Тиму. Тот держит за руки, чтобы не отпускал. Стах не отпускает. Отогревает Тима теплом.
Тим не отогревается.
Стах запрокидывает голову и уставляется в серое небо беспомощно.
Питер, привет. Включи солнце, выключи звук, отмотай назад. Земля обетованная, ты оплошала. Разлетелась вдребезги.
II
Тим сидит на вокзале. Он весь забрался на сидение, свернулся в клубок, спрятался за капюшоном.
Стах приносит ему сок. Садится рядом, вставляет трубочку и пытается вручить Тиму. Тот закрывает глаза — и не реагирует. Стах уговаривает его, словно маленького:
— Держи. Это как солнце, только апельсин. Питер не вышел. Надо что-нибудь получше.
Тим молчит.
Может, он понял, что бабушка с дедушкой не знали — и теперь обижается.
Стах просит:
— Дай им время…
Тим разлепляет ресницы и уставляется перед собой незряче.
— Я говорю себе это всю жизнь…
Стах не знает, что ему ответить. Они не плохо отнеслись, они же…
— Они просто растерялись…
Тим снова прикрывает глаза. На секунду. А потом он поворачивает голову — и топит Стаха в их промозглой синеве. Он хочет знать — в целом:
— Что во мне такого?..
Тим принял на свой счет. Когда бабушка с дедушкой растерялись от того, что Стах не предупредил их.
— Дело не в тебе…
Тим отказывается слышать.
— Тиша…
Тимов голос запускает в шумный вокзал тишину:
— Зря я поехал.
Стах смотрит на сок в своих руках, чтобы не видеть, как отреагирует Тим. Потому что придется сознаться.
— Я не сказал им…
— Что?..
— Они не знали.
Тим не двигается и молчит. Когда Стах решается проверить, как он, Тим шумно выдыхает. Отворачивается, ерошит себе волосы.
Стах размыкает губы, чтобы объяснить ему, — и не может. Он не может объяснить, как это — когда мать сидит рядом каждую минуту и контролирует каждое твое действие, каждое слово — и все, что ей не нравится, превращается в истерику и отцовский ремень. Стах не знает, как вообще — такое объяснять, когда Тим живет почти один.
Тим решает:
— Я возвращаюсь домой, Арис.
Стах усмехается — нервно. Следит, как Тим осматривается, определяя, где ему купить билеты.
Чтобы уехать. Из Питера. От Стаха.
— Мы уже здесь. И это бабушка с дедушкой. Они знают почему. Это моя головная боль, не твоя. Я объясню. Они поймут.
Тим поднимается с места. Стах подрывается за ним и говорит:
— Только попробуй — я поеду за тобой.
Тим пытается — уйти. Стах преграждает ему дорогу. Тим не держит контакта, даже зрительного. Стах его хватает.
— Я не отпущу тебя.
У Тима высыхают глаза, так и не проронившие слез. Тим отвечает без чувства:
— Тогда я брошусь под поезд.
Стах замирает — с вьюжным голосом, с вьюжным голосом, застрявшим в его голове. Расслабляет пальцы.
Что он сказал?..
— Тиша…
Стах не знает, как его остановить. Не после того, что он сказал.
Как он такое сказал?..
Надо было промолчать… Это просто… как дома. Под дулом пистолета.
Стах усмехается и оборачивается:
— Мне врать тебе, как матери? — и останавливает Тима фразой — спиной к себе. — Спроси меня, почему я умолчал об этом. Спроси меня, почему я так бежал оттуда. Спроси меня хоть что-нибудь, — голос срывается на хрип — под сводчатым потолком вокзала. — В мире есть проблемы, кроме твоих собственных. Если бы я мог иначе, я бы, наверное, сделал иначе. Я не мог. Я не мог. Ты не слышишь, когда я говорю, что не могу. Ты ничего не слышишь, кроме того, что хочешь. Если ты поедешь, я поеду за тобой. И мне плевать куда. В этом вся разница. У тебя будет тысяча «но». У меня нет ни одного: я нашел единственный способ увезти тебя. Это был единственный, ты понимаешь?
Тим оборачивается — и молчит.
Стах произносит уже тише:
— Да, да, ладно, Тиша, все держалось на соплях, но я на этот долбаный способ увезти тебя поставил все. Я — на тебя — поставил все…
Тим размыкает губы. Чтобы сказать какую-нибудь херню. Вроде его обычной херни про смысл, про Стаха — не дурак ли он, про себя — с неверием.
Стах говорит вперед него:
— Я наошибался — везде. В тебе — не ошибался.
Тим молчит. Осматривается — и, может, вспоминает, что вокруг них люди. Стах не в состоянии. Выпустить его из вида — не в состоянии.
Тим чуть слышно произносит:
— Но ты ошибся, Арис…
Стах мотает головой отрицательно, как ребенок, потому что не знает, как возразить Тиму, когда тот выставляет что-то правильное, что-то выстраданное, что-то, за что Стах боролся, — ошибкой. Он просит Тима, почти умоляет отменить приговор:
— Я сделал выбор. Когда я пришел к тебе с билетами. Это был ты. Это — ты. Если ты уедешь — я поеду за тобой.
Тим расстраивается. И его пробивает.
Рушатся ледяные стены.
И он подходит ближе. Подходит — к Стаху. Плаксиво изгибает брови, шепчет что-то обиженное, раненое, полукапризное:
— Тебе нужно было мне сказать…
Стах знает. Он все знает сам. Но такое Тиму было не сказать. Чтобы он при этом поехал.
— Я не мог.
— Сколько еще?..
— Что?
— Сколько еще ты не можешь?..
Хочется ударить Тима.
Стах чувствует, что щиплет в носу, и — усмехается:
— Все-таки не бог…
Тим не ожидал — и прыскает. Он закрывается рукой, словно пугается собственной реакции. Неуместной.
— Дурак…
Оттаял. Стах ловит его за бок и выдыхает облегченно. Улыбается ему грустно. Как обычно Тим улыбается. Просит:
— Поехали домой.
Тим серьезнеет. Сникает.
— К тебе?..
— Ну… — Стах подавляет насмешку — над самим собой. — Похоже, куда скажешь.
III
Тим, сонный, в собственных мыслях, спотыкается везде, где можно и нельзя. Стах следит, чтобы он дошел невредимым и целым. Тиму некогда под ноги смотреть: он мучает трубочку и пакетик из-под нее, неотлепленный Стахом от коробки. И возвращается в действительность, только когда Стах пытается забрать его сумку. Осматривается по сторонам, словно познал чудо телепортации. Теряется, когда видит машину.
Стах сгружает вещи в багажник. Обходит, открывает дверцу со стороны бабушки, наклоняется к ней, смотрит сквозь стекло на Тима. Потом на дедушку за рулем и на обеспокоенное лицо бабушки. Барабанит пальцами по крыше.
— Сташа, что случилось?..
— Поругаетесь со мной, когда приедем. Не при нем и не в машине. Пожалуйста.
Бабушка молчит. Стах наблюдает сожаление. Надо же: идеальный внук скатился.
— Да. Я облажался.
— Сташа…
— Перед ним, кстати, тоже. Он не виноват. Еще выйдет из машины… когда она в движении.
Стах цокает. В целом. На Тима. Что он сказал? Какое «брошусь под поезд»?
Ответа Стах не дожидается. Хлопает дверцей. Обходит РАВчик — теперь с другой стороны. Открывает Тиму дверь, кивает:
— Забирайся, — и усмехается. — На машине-то ты ездил?
IV
За окном неприветливый серый Питер — плавно движется и замирает у светофора.
Тим не может согреться. Натягивает рукава толстовки на озябшие пальцы. Стах рукава наоборот закатал.
— Чего ты все дрожишь?
— Не выспался…
Типичный Тим: «Какого цвета небо?» — «Да».
Стах растирает Тиму плечо. Тот инертно склоняется ближе, роняет голову. Стах осекается, чуть отстраняет руку и замирает… Вот так начнешь Тима трогать, а он еще прижмется…
Стах проверяет, смотрит ли бабушка в зеркало заднего вида. Она смотрит. Она видит. И она отводит взгляд.
Итак.
Как это выглядит со стороны? На что похоже?..
Стах откидывается назад. И притворяется, что все в порядке. С Тимом случается. Тим, он… ласковый. Со всеми. Со всеми близкими.
Стах вспоминает про луну. Приподнимается и достает ее из кармана. Тянет Тиму. Тот просится пальцем — в кольцо.
Тим.
Хорошо хоть — не на безымянный…
Луна ударяется о белую ладонь. Тим ловит, растопырив веером длинные пальцы, и сжимает в кулаке — точно так же, веером, сгибая их один за другим от мизинца. Тим шепчет:
— Теплая…
— Скоро приедем — согреешься. Там горячий чай, одеяло и душ.
Тим шепчет Стаху в ухо:
— И ты.
Нашел, когда и где — сказать.
— Тиша…
Тим укладывается обратно и закрывает глаза. Он чуть улыбается. Когда Тим улыбается, хочется его простить. За все.
Стах забирает у него коробочку от сока, чтобы не уронил, если заснет. Поднимает взгляд на бабушку.
Она смотрит. И она вздыхает. Оборачивается, говорит негромко:
— Я напекла пирожки. Сейчас приедем — чаю заварю. Вы, наверное, голодные с дороги.
Пирожки… и Тим… Похоже на начало самой медленной битвы в истории.
Стах говорит бабушке в целом, не за пирожки и чай:
— Спасибо.
Она снова вздыхает и кивает. Оглядывает Тима, словно что-то в нем пытается найти, и отворачивается к дороге.
V
Бабушка с дедушкой у Стаха живут в сталинке. Там чистая просторная парадная. Светлые стены, широкие лестницы с мудреными витыми перилами, высокие большие окна — в лестничных пролетах.
Соседи дружные. Почти везде цветы: на полу, на высоких кофейных столиках, в кашпо. А второй этаж расписан кадрами диснеевских сказок.
Тим шел сонный и поникший, а как попал в мультфильм — проснулся.
За Тимом наблюдают трое.
Бабушка говорит:
— Тут живет девочка постарше Стаха на два года, она летом поступает в Репинку. Вот такую красоту нарисовала, когда была вашей ровесницей. Да, я правильно понимаю? Вы ведь одного года?
Тим смотрит на Стаха. Тот отвечает, потому что бабушке с дедушкой можно:
— Тиша — девяностого.
— А, да? — она теряется, разглядывая Тима. — Я подумала, что младше. А вы поступаете в этом году?
Тим качает головой отрицательно и опускает взгляд. Стах до сих пор не думал, каково это — когда выперли из гимназии. И по факту — за учебу…
— Вы, наверное, только в одиннадцатый перешли.
— Не перешел…
Бабушка теряется. Смотрит на Стаха. Он отбивается за Тима:
— Долгая история…
Она привыкнет. Что разговор с Тимом получается так: нельзя его тронуть, не поранив. Наверное, привыкнет…
Стах достает ключи. Это ритуал. В детстве он всегда просился открывать дверь в первый день. Это важно, чтобы в первый день — и самому. Он отпирает и улыбается, прикусив губу.
— Котофей Алексеич, — Стах приглашает Тима патетичным жестом. — Чувствуйте себя, как дома.
Тим опасливо заглядывает внутрь. Смотрит на Стаха, мол, а ты уверен, что сюда. Тот слишком счастлив, чтобы выглядеть серьезным. Тим заходит. Поднимает голову, оценивая трехметровый потолок. Крутится вокруг своей оси пришибленно. На предложение чувствовать себя, как дома, отвечает так:
— Да, это будет сложно…
Стах смеется, запрокинув голову. Пропускает бабушку с дедушкой и закрывает.