I
Стах не знает, за что хвататься, он хочет все и сразу, сейчас возьмет и лопнет от радости. Он суетливо таскается вокруг Тима, пока тот разувается, и даже успевает сгонять к себе в комнату и отнести свои и его вещи. Тим сонный — и медленный, еще медленней, чем обычно.
Стах дожидается, когда останется вдвоем с Тимом, когда Тим поставит свои кеды, как надо, когда можно будет уже идти мыть руки и завтракать, и показывать квартиру.
— Налево или направо? — спрашивает Стах.
— Что?..
— Сейчас.
Стах перед Тимом открывает двери. Если пройти из прихожей в первую слева — будет туалет. Там есть раковина, только тесновато. А вот если чуть свернуть направо в коридор — первая же дверь — в совмещенный санузел, там много места.
Тим, запутанный, зависнувший, щурится болезненно на лампочку и говорит:
— Это как моя комната…
— Нет, твоя — метров семь, здесь всего шесть…
Стах проходит. Тим где-то у порога тормозит. Трет глаз. Зевает.
— Можно вселяться…
Стах смеется и кивает:
— Здесь просторно.
И светло. Свет настолько нейтральный, как если бы он проходил через окно.
Стах зовет к себе Тима: он отчего-то не решается войти. Помявшись еще немного, тот переступает порог и осторожно закрывает за собой.
Он осматривается, сцепив руки в замок, и немного ходит: ему, видимо, интересно, что за шторкой. Там ванна.
— Она какая-то королевская… — говорит Тим с досадой.
— Почему?..
Тим вздыхает. Оглядывается еще. Потом смотрится в большое зеркало с тоненьким серебряным ободком. Он подходит, приближает к отражению лицо. Сонное, уставшее, с синяками под глазами. Тим бледный — и расстроенный.
Он сожалеет:
— Я ужасно выгляжу…
Стах проверяет, как выглядит Тим.
— Ты просто замученный. Это из-за дороги. Если хочешь, можешь принять душ. Станет полегче. Заодно согреешься.
— Тут?..
— А где?
— Мало ли сколько тут ванн…
— Одна, — смеется Стах. — Так что?
Тим пожимает плечами и грустит.
Стах цапает его за пальцы. Они как лед. Стах погружает их под теплую воду. А потом активно намыливает до белой-белой шелковой пены.
Тим весь покрывается мурашками. И тянет уголок губ. Он просительно изгибает брови и касается холодным носом щеки Стаха. Тот перестает гладить Тимовы руки и замирает.
Между делом сердце почти ловит остановку… Тим — убивает Стаха. Откуда-то изнутри.
Стах усмехается. Делает вид, что такое ему — раз плюнуть.
Тим сегодня и все чаще — за маленькие ситуационные смерти. И Стах говорит своей маленькой ситуационной смерти:
— Привет.
Она эхом отзывается:
— Привет…
И почему-то очень смущается, что Стах ее разглядывает в зеркале.
Тим просит:
— Не смотри.
Стах прикусывает губу в улыбке — с хитрой-хитрой мордой. Спрашивает шепотом:
— А то что?..
— Разонравлюсь.
Стах обличительно на Тима щурится. Тим — опять.
— Котофей Алексеич, что ты выдумал, не стыдно?
— Стыдно. Не смотри…
Стах смотрит. И заверяет почти серьезно:
— Я тебя забрызгаю.
— Я от тебя уйду.
Стах перестает улыбаться и цокает. А потом чувствует, как скользят Тимовы пальцы, переплетаясь с его собственными, врезаясь в его собственные — острыми косточками.
Не уйдет.
Тим смотрит на губы Стаха, не отрываясь, и сокращает расстояние — миллиметр в секунду. Очень медленно. Можно умирать, умирать, умирать от страха, пока Тим такое делает.
— Скажи еще…
— Что?..
— Что я тебе не разонравлюсь…
Утренняя сцена в туалете так и «встает» перед глазами…
Стах не соглашается:
— Ага. Может, это кодовая фраза. Ты потом скажешь: «Ты делаешь хуже».
— Ну Арис…
Стах щурится на Тима. Вспоминает на ходу:
— «Клянусь я первым днем творения, клянусь его последним днем, клянусь…» еще чем-то там…
Тим выдыхает воздух вместе с хриплой фразой:
— «Позором преступленья и вечной правды торжеством».
Он что-то сделал незаконное. Остановил пульс, остановил Стаха — аж на секунду, передал свое зависание, перекрыл смех. Стах только говорит ему, слабо усмехаясь:
— Точно…
Тим собирается закончить и режет простуженным голосом, почти не делая пауз:
— «Я опущусь на дно морское, я поднимусь за облака, я дам тебе все, все земное…»
— Только бы ты не сбежал, — перебивает Стах.
— Арис… — канючит Тим через улыбку — и становится ближе к земному, чем когда читал стихи.
— Что?
— Там было не так.
Стах спрашивает шепотом — ну почти что ласково:
— А ты повелся?
Тим поднимает взгляд. Глаза у него из-за местного света больше серые, чем синие. Холодный свинец.
Тим говорит:
— Я тебя поцарапаю.
Когда Тим не обижается, Стах ненавидит, что плывет. И все-таки плывет:
— Мне очень нравится, какие у тебя глаза…
А вообще, конечно, это был хитрый ход. Тим вот смущается — и не царапает. Тим отворачивается, смывает пену и мурчит себе под нос:
— Дурак.
Стах говорит, как чувствует:
— Ауч…
И Тимово «дурак» здесь ни при чем.
А потом Стах, конечно, реабилитируется. У него подвижная мимика — и подвижней всего его брови. Он исполняет ими для Тима — в зеркале, специально. Тим закрывается руками. Тиму смешно. Когда Тиму смешно, у него очень блестят глаза. А Стаху нравится, какие у Тима глаза. Особенно когда вот так блестят.
Стах ненавидит, что плывет…
Но потом что-то случается — и Тим становится грустный. Грустнее, чем был.
Стах перестает улыбаться за ним следом и, уже вытирая руки полотенцем, толкает его плечом.
— Ты ведь не читал?.. — спрашивает Тим. — Ее дневник?
Может, он грустный, потому что его глаза — мамины.
— Я подумал, если будет нужно, ты расскажешь. А если не расскажешь, значит, нечего там делать.
Тим заторможенно кивает. Он поникший и тихий.
Стах не знает, как именно пытается спасти его утопающее настроение, когда спрашивает:
— Хочешь посмотреть мою комнату?
Но Тим соглашается раньше, чем он успевает испугаться последствий.
II
Стах любит эту квартиру. В ней много воздуха. На светлых стенах в коридоре — ни одной картины. И эти стены он любит — за их простую, но изящную отделку: скромный, но узорчатый потолочный плинтус — и все.
Стах ведет Тима, почти крадучись, не включая в коридоре свет. Тот слишком тормозит, приходится взять его за руку перед тем, как свернуть направо.
Там две двери. Одна в кладовку, а вторую открывает Стах.
Тим прилипает: он же за руку. Держится рядом. Стах подталкивает его вперед. Чтобы наблюдать за реакцией.
Здесь все осталось нетронутым с тех пор, как он уехал. Может быть, немного прибранней. Но пустоты порядка, как в его комнате на севере, нет.
Тим почти что просыпается, осматривает деревянные каркасы самолетов, подвешенные под потолком. Хочет потрогать, спрашивает:
— Можно?..
— Только сильно не качай.
Тим качает чуть-чуть, проводит пальцем по гладкому корпусу. Потом замечает стену — в чертежах. Там у Стаха «рабочая зона». Стол с миллиметровкой, полки с книгами. И вот эта мебель, она собрана вручную еще во времена ремонта в дедушкином кабинете. Стаху в целом нравится, когда вручную — из теплого дерева.
А еще Стаху нравится красный цвет. Поэтому кресло и покрывало на кровати — красные.
Долго-долго тут висели и шторы им в тон, но потом сменились бежевыми — с марками разных стран.
Стах открывает обзору óкна. Конечно, с солнцем было бы получше. Но тут такие подоконники, что не грех потерпеть. Стах обожает эти подоконники: на них можно зачитаться, засидеться, заполулежаться и провести вот так треть жизни. Стах зовет к себе Тима, разложив там для него подушки.
Тим по дороге наступает на ковер. Он с длинным ворсом — и почему-то Тима напрягает. Тим трогает его ногой. Тим — очень смешной. Стах подавляет хохот.
— Тиша…
Тим канючит тоскливо:
— Чего все такое странное?..
— В каком еще плане? Ну что ты расстроился? Это всего лишь ковер. Давай, иди сюда, садись.
Тим осторожно пересекает препятствие. Цепляется за штору, косится на серый город, а потом и на саму штору: он даже не понял, за что схватился. Тут он пугается, что схватился, и отпускает. Оборачивается, смотрит — на комнату.
Стах сначала пробует увидеть ее словно заново, его глазами, но, кажется, не очень получается. И, заскучав, он следит за Тимом. Тот какой-то весь задумчивый и грустный.
Стах решает щекотать его.
Тим вздрагивает, выгибается и хватает Стаха за руки. Стах затаскивает упрямого кота на подоконник, перехватив поперек живота. Тим успевает мяукнуть, вцепившись в него мертвой хваткой. Стах пугается, что нечаянно его повредил. Склоняет к нему голову и проверяет, как он.
Тим вроде ничего. И, подержавшись за Стаха, он почти даже отходит. И подтягивает ноги на подоконник, и усаживается ближе, и, конечно, он заваливается на Стаха, а не на подушки.
Стах усмехается. Можно касаться ладонями собственных локтей, сжимая Тима в руках, — такой он худенький.
Тим затихает, словно успокаивается — в целом.
Стах дует на него. Просто так. Тим склоняет голову к плечу, прячет белое ухо. Потом ворочается и садится рядом, но так садится, что больше ложится под боком. Стах придерживает его, чтобы не свалился, а Тим укладывает голову на него и закрывает глаза.
— Ну чего ты, Тиша? Спишь? А завтрак?
— У-у, — через паузу вместо дефиса.
— Не будешь?
— У-у.
— Почему? Не голодный? Уже почти обед.
Тим слабо морщится и канючит:
— Давай мы немножко тут посидим…
— Да ты сейчас уснешь…
Тим, наверное, не против — уснуть. Особенно вот так — под боком. Когда хоть где-то не страшно — и держат, чтобы не свалился.
— Ладно, — Стах смиряет желание Тиму показать квартиру и город, и вообще… — Я постелю, хорошо? Можешь пока в душ сходить.
Тим находит трагедию:
— А ты настроишь?..
— Чего? Душ?
— Угу.
Стах усмехается: чего там сложного? Краны покрутил — и все. Но соглашается, переживая маленькую ситуационную смерть.
— Ну что? Слезай…
Тим слезает и опять становится потерянный.
— А где моя сумка?
— У шкафа. Я освобожу место, у тебя будет своя полка. Ты потом положишь вещи, ладно?
Стах это придумал, еще когда учился. Что у вещей Тима будет собственное место в его комнате.
— Только я попозже положу… Вечером, наверное, ничего?..
Стах вдруг осознает, что будет вечер. И утро, и день, и ночь. И Тим никуда не денется, и до рассвета не перестанет светить лампа.
Лампа.
— Надо сделать тебе ночник.
— Так лето… — говорит Тим. А потом он, видимо, вспоминает, что уже не на севере: — А… Серые белые ночи Питера…
III
Стах провожает Тима в ванную. Тим почему-то сразу начинает раздеваться, пока он настраивает воду. Вообще-то, он всего лишь снял толстовку. Но Стаху от этого не холодно, но горячо: он уже покраснел.
Он заканчивает с водой и оборачивается на Тима. Тот застрял с часами и бинтом. Стах подходит к нему и протягивает руку. Тим, помедлив, доверяет ему запястье.
А потом Тим, наверное, замечает, что Стах покраснел. Иначе почему он вдруг развеселился?..
— Арис?.. — подозрительно ласковый голос. Тим шепчет: — Не хочешь со мной?
Стах перестает развязывать узел и поднимает на Тима взгляд.
Тим… в душе. Он же будет там обнаженный. В пене. Близко. Касаться скользкой кожей. Блестеть синими глазами…
Стах не может пошевелиться. И картинка такая яркая, словно уже исполнилась. И жарко. И душно. И стыдно. И Тим ужас чего просит.
Тим изгибает брови. Лицо у него умиленное. Он подсказывает шепотом:
— Можешь сказать «нет»…
Тиму?..
— Или что-нибудь придумать. «Котофей Алексеич, а кто же застелет тебе кровать?»
У Тима получилось выкрутиться изящней, чем у Стаха. У Стаха отключился мозг. И от этого еще страшнее. Потому что, блин, не включается обратно.
— Я дразнюсь, — шепчет Тим и заглядывает в глаза доверительно-доверительно. Просит с грустным взглядом, за которым так и читается дурацкая шкодливая смешинка: — Не обижайся.
Тим…
За какие грехи?
Стах развязывает бинт и обнажает лиловое Тимово запястье. Прочищает горло. Говорит:
— Надо будет потом обработать…
— Арис… — Тим серьезнеет и поджимает нижнюю губу, облизав ее самым кончиком языка.
Это не было сделано специально. Просто… Сложно. Сука.
Стах тоже облизывает губы — и тоже не специально, а как по инерции, и только потом соображает. Потому что, блин, Тим уставляется… Потому что — блин.
Стах потерянно оборачивается. Не знает, как выйти. Выбежать. Сбежать. От Тима. От мыслей. От себя. Ищет, за что бы зацепиться. Вдруг вспоминает:
— Я забыл полотенце.
Он забыл полотенце!
Ну слава богу!
Он почти выдыхает.
Тим касается его руки.
— Арис…
Сердце опять сбивается с ритма — устало от сбоев, от спешки, от стресса. От Тима.
Стах произносит:
— Полотенце.
Тим кивает, отпускает. А потом гипнотизирует собой… Он поднимает на Стаха виноватый взгляд. Он чуть заметным кивком спрашивает. Он опускает взгляд на губы.
Стах эвакуируется из ванной. Правда, пока пятится, не успевает затормозить вовремя: ударяется затылком о дверь. Хватается за ручку и вылетает на свежий воздух. Менее влажный, менее горячий, менее спрессованный.
Он уносится в комнату. Он ходит по ней кругами. Он падает на корточки и сидит без движения, без мысли.
В голове все поломалось.
И только бесконечной бегущей строкой:
ТимТимТимТимТимТимТимТимТим.
Как пульс. Свихнувшийся. На кардиограмме.
IV
Стах отмирает не сразу. Как отмирает, проходит где-то тысяча — миллисекунд. Без Тима. И лицо остывает. Немного. А сердце все продолжает. Потому что помнит, что к чему.
В комнате у Стаха полотенец нет. Есть в спальне. Он заходит. Роется в комоде. Выворачивает наизнанку комодное нутро.
Бабушка замирает на пороге.
— Сташа…
Он вздрагивает дважды. Цокает, что так получилось.
— Напугала? Я вроде подошла-то не тихо…
Все тихо. Весь мир молчит. Стах ничего не слышит. Кроме воды в ванной. И шума в собственной голове.
Он сжимает пальцами переносицу. И сидит. Не двигается.
Она беспокоится:
— Ты в порядке?
— Да. Нет. Я ищу полотенце.
— Так ведь не в этом ящике…
Стах смотрит на развороченное постельное белье. И говорит:
— Логично.
Он пытается вернуть все, как было. Ничего не помещается.
Тим, наверное, уже разделся… Хуже этой мысли только понимание, что никакая больше думаться не хочет.
— Сташа, вы не будете завтракать?
— Нет. Вернее, Тим — нет. А я приду.
— Да, нам бы поговорить…
— О Тиме… — он знает. Он осознает: — Да.
Он задвигает ящик. И уставляется на деревянную поверхность незряче.
— Я хотел предупредить. Но ничего не получалось. Из-за матери. Она не ладит с Тимом. Я мог бы, наверное, позвонить не из дома. Найти способ…
Стах открывает ящик заново — с постельным бельем. Оно ведь тоже нужно. Стах ищет темно-синее. Ему кажется, оно подойдет.
— Сташа, полотенца в последнем…
— Да.
Полотенце он с горем пополам находит тоже. Задвигает ящики. Собирает все с собой, прижимает к себе руками. Идет — автоматически. Но на пороге вспоминает, что, вообще-то, объяснялся перед бабушкой. Оборачивается.
И тут он понимает, что у него — ни одной мысли в голове.
Ни одной.
Бабушка серьезнеет. Как-то встревоженно. Она не беспокоится, как мать. Она полагается на терпение. И размыкает губы для незаданного вопроса. Она ждет.
Стах просит:
— Я отнесу Тиму полотенце, ладно? И постелю. Он не спал этой ночью. Я приду, когда он уснет.
Бабушка кивает. Стах почти приходит в себя. Она его отрезвляет. Успокаивает сердце. Дышать становится легче.
— Сташа, — она вынуждает его обернуться еще раз. Как будто сожалеет: — Так повзрослел…
V
Стах стучится в ванную. Задерживает дыхание, как перед прыжком в воду, и заглядывает.
Тим уже моется.
Стах оставляет полотенце на стиральной машинке. Но для этого приходится войти. В запах Тимового геля. Стаха перемыкает. Сильно. Он действительно хочет к Тиму. Чтобы что-нибудь сделал. Починил. Например. Потому что Стах чувствует, что все переломано. Вдруг. И совершенно безнадежно.
Стах выходит и садится на полу, прижимаясь спиной к стене. Врезается в пространство невидящим взглядом. Зажмуривается. Пытается привести себя в чувство. Кусает губы.
Он хочет Тима.
И паршивей всего, что взаимно. Стоит только вернуться обратно…
Стах стискивает зубы и застывает.
VI
Что предваряет стадию смирения? Апатия?..
Стах стелет Тиму на своей кровати. И ему кажется, что это неправильно, что все догадаются, потому что он — постелил Тиму на своей кровати.
На автомате получается, как научили: по-армейски ровно.
Стах смотрит на готовую работу и вспоминает, что у Тима всегда постель развороченная…
Стах откидывает одеяло к стене. Чтобы было удобно лечь и укрыться.
И ловит себя на том, что ему выбивает ребра. И даже не стуком сердца. Вообще непонятно чем.
Как он будет объясняться с бабушкой и дедушкой?
Он опускается на пол рядом с кроватью — и замирает. Не то чтобы на коленях. Не на коленях. Но ощущение, что на них…
VII
Стах так и сидит на полу, когда Тим выходит, вытирая голову полотенцем. Тим падает на постель изможденно. На живот. Выгибается, тянется. Опускается плавно, обнимает подушку. Щурится на Стаха. Ловит его рукой. Чуть-чуть. Так ловит, что больше касается. Стах пробует ему улыбнуться.
— Лучше?
— Лучше… — шепчет Тим. — Спасибо.
Стах кивает.
Тим смотрит на него и, наверное, не верит, потому что серьезнеет.
Стах усмехается.
Тим так пахнет после душа… своим дурацким гелем. Просто кранты. Стах утыкается носом в постельное белье и затихает.
— Арис… я не хотел, просто…
Тим проводит рукой по голове. Стах разрешает ему, а потом захватывает в плен его пальцы. Сжимает. До боли.
Тим терпит.
Даже когда Стаху терпеть сложно — и он шипит, и касается губами побелевших Тимовых подушечек. И, как касается, он, наверное, понимает… какой это жест. Его пальцы перестают сжимать острые костяшки.
Тим поднимается, садится, склоняется. Обнимает. Стах не трогает его в ответ, но утыкается носом ему в плечо. Травится его запахом. И, закрыв глаза, боится их открыть.
— Прости меня.
Тим держит его в тепле. Целует в висок. Прижимается щекой.
А потом… он как будто теряется. Застывает.
— Солнце…
— Что?..
— Вся комната в солнце…
Стах открывает глаза, оборачиваясь в руках Тима, — и слепнет от яркого света.