I
У Стаха за окном береза. Солнце путается в ее листьях, так что в комнате россыпь маленьких теней. Они лижут белое Тимово лицо и катаются по темно-синим простыням.
Иногда солнечный луч пытается вплести свое золото в чернильные волосы, но тень его перебивает, словно шлепает ребенка по руке.
Тим, кажется, еще не очень спит и закрывает глаза — за лиловым запястьем. Стах смотрит на разодранную кожу и съехавшие вниз часы. Он двигается в сторону, чтобы закрыть Тима от солнца, отпускает его пальцы — отогретые, расстегивает ремешок. Тим слабо мычит, но, кажется, он в полушаге ото сна.
Он ищет Стаха на ощупь, но сдается и роняет руку на постель. Стах обхватывает ее пальцами, поглаживая острые костяшки своим большим. Рассматривает ремешок: внутри он серый, весь истертый, в темных подтеках.
Стах кладет часы у подушки. Отпускает, шепчет:
— Я сейчас приду.
Тим пытается поймать. Стах послушно замирает. Он ждет, можно или нет. Но Тим, так и не словив его с первой попытки, перестает капризничать.
Стах поднимается, задергивает шторы и уходит за аптечкой в зал.
Ну как — в зал… В зал, совмещенный с кухней. По левую руку, как входишь, длинная змейка кухонного гарнитура, рядом столовая, а по правую и вглубь — вот там дальше зал, диван, кофейный столик, стенка… Стаху нужна стенка: в одном из ящиков аптечка.
Стах входит в дневной свет из полумрака. Бабушка с дедушкой сидят напротив входа, за столом. Они, наверное, ждут Стаха: сразу замолкают, как видят его на пороге.
Дедушка с легкой усмешкой интересуется:
— Ну что? Уснул твой Тимофей?
— Почти. Я за аптечкой.
Стах минует зал торопливыми широкими шагами, открывает ящик и шарится в медикаментах.
Бабушка встает из-за стола, чтобы помочь.
— У вас что-то случилось?
— Да нет, ничего, Тим просто… руку разодрал.
— Зацепился где-то?..
Стах не знает, как такое объяснять. Еще и это — как. И теряется — в действиях, в собственных действиях, каких-то бессмысленных.
Бабушка сама находит все, что нужно. Кроме бинтов. Когда Стах прихватывает их с собой, она волнуется:
— Что, так сильно разодрал?.. В поезде где-то?
Стах теряется и застывает на секунду. Отвечает:
— Да, — ну просто потому, что сильно же?..
Стах улыбается бабушке. И по инерции целует ее в щеку, и по инерции бросает:
— Спасибо.
И понимает, что поцеловал, только когда уже выходит. Потому что это бабушка. И она говорит ему вслед потерянное:
— Не за что, Сташа…
И его с опозданием оглушает мысль: он бабушку только что обманул — и успокоил по привычке, как успокаивает мать, когда пытается прервать ее истерику.
Он боится обернуться и показать, что сам заметил. Не замедляет шага. Подумаешь, какая ерунда… Подумаешь — и все же… Она знает: он себя так не ведет с ней.
II
Стах тихо запирает за собой. Прикрывает глаза на секунду, не выпуская ручки, — и только после — возвращается мысленно, а не только физически, в свою комнату. Он выдыхает. Проходит, садится на пол, к Тиму.
Спрашивает шепотом:
— Не спишь?
Тим никак не реагирует. Стах трогает его пальцы — расслабленные.
Спит…
Стаху жаль пытать его холодом и болью — только отогрел. Так что он отпускает Тима — и как будто неохотно, и как будто с досадой.
Он кладет на серую миллиметровку все, что с собой принес. Склоняется над столом, опираясь на него ладонями. Ставит ногу на носок.
Слишком много. И колено сигналит, пульсирует, говорит ему: он не в порядке. Он не в порядке, когда все хорошо, когда все почти заняло свои места — и осталось бытовое, несущественное, мелочи.
Истерика, затихшая в первых солнечных лучах, опять хочет прорваться. Стах держит ее где-то в грудной клетке — со всеми ее внутренними смерчами. Как бурю, запертую в банке, и ему кажется: стоит ее лишь выпустить — и она сметет весь город, похоронит под обломками.
Он поднимает голову.
Остались мелочи…
Такие мелочи, чтобы можно было пережить самый тяжелый день… самый тяжелый, если забыть обо всех, что будут — после.
«Что насчет того, что прилагается ко мне?..»
Стах оборачивается на Тима, смотрит на его лиловое запястье, на выбеленное умиротворенное лицо, на короткие черные волосы, все еще влажные, растревоженные полотенцем, взъерошенные — до иголок.
Цепляется за полотенце взглядом…
Стах забирает его с кровати, сжимает в руках. Оно влажное и пахнет Тимом. Стах замирает — с желанием поднести его к носу. Оборачивается потерянно, как если бы заблудился, и уставляется на шкаф — с неосвобожденной полкой под Тимовы вещи.
Он стоит так — неподвижно — секунд десять. Без мысли. И, может, без чувства. А потом срывается с места.
Он закидывает полотенце в ванную. Выходит и сползает по стене в коридоре.
Нет, он не знает, как им объяснять…
III
Стах появляется в проходе, привалившись плечом к арке, прячет в карманах джинсов руки. Застывает. То ли виновато, то ли настороже.
— Сташа, ну чего? Перевязали руку?
Стах качает головой.
— А чего?
Позже. Когда проснется. Слова вроде простые — и не получаются… Стах прочищает горло, но они все равно застревают.
Бабушка поднимается с места, решает сменить тему:
— Ты не проголодался? Все уже остыло…
— Да.
Остыло.
Стах вздрагивает внутренне: а он не красный?..
— Так а чай?
Стах поднимает на нее взгляд — растерянный. Бабушка ставит чайник. Разогревает пирожки.
— Ты сегодня не садишься? — журит дедушка. — Встал на пороге, словно неродной…
Стах отлипает от опоры. Медлит.
Он садится за стол. Как осужденный. Складывает руки — ну вылитый отличник с первой парты.
Слышно, как бабушка вздыхает за спиной. А дедушка, сидя напротив, смотрит внимательно, словно изучает. Глаза его почти смеются.
— Значит, привез друга?
— Да.
— И что нам с вами делать?
Стах поднимает взгляд — и не понимает, что на это отвечать.
— Ну а что тут сделаешь? — снова вздыхает бабушка. — Тимофей-то точно есть не захотел или постеснялся? Он какой-то перепуганный…
— Да, — Стах не отрицает.
Тим перепуганный. По жизни. Неудивительно — с таким-то багажом.
Дедушка усмехается, качает головой. Улыбается бабушке. Она садится.
Дедушка просит:
— Ну рассказывай. Как так получилось…
Стах не знает, с чего начинать. И говорит пространно:
— Был тяжелый год.
Улыбки выветриваются. Остается молчание. Густое. Ниспадающее. Только гудит дуэт чайника с микроволновкой.
Бабушка спрашивает:
— Твоего Тимофея, случайно, из гимназии не выгнали?.. А то сказал: не перешел…
— Долгая история…
— Так мы вроде никуда и не торопимся…
— Тим не плохой.
— А кто такое говорил?.. Никто не говорил. Мы просто пытаемся понять.
Стах молчит. Терпеливо ждут бабушка с дедушкой. Но раньше, чем у Стаха получается в слова, подогреваются пирожки и вскипает чайник.
Бабушка ставит на стол тарелку. Заливает заварку и кипяток. Отдает Стаху чашку. Тот обхватывает руками, вдыхает терпкий запах зеленого чая и чувствует себя пристыженным.
Она хочет ему помочь:
— С ним что-то случилось… на вокзале.
И не помогает.
— Да.
«Что во мне такого?..»
Дедушка усмехается.
Собеседник из Стаха сегодня, похоже, что надо…
Стах усмехается следом. Только… вдруг закрывается рукой и зажимает переносицу пальцами.
Это ни хрена не вовремя.
Это ни хрена не к месту.
Это ни с чего.
Ну просто как Тим.
— Сташа?..
Нет, он все-таки берет себя в руки — и смеется. Может, это нервное. Не все же ему в самом деле — раз плюнуть.
А потом он серьезнеет.
— Был тяжелый год, — повторяет.
Бабушка с дедушкой переглядываются. Какое-то время они молча сидят. Стах знает, что они хотят услышать объяснения. Но ничего не может рассказать.
Бабушка вздыхает и двигает ему тарелку с пирожками.
— Давай-ка поешь. Потом все остальное…
IV
Аппетита нет. Но бабушка по-прежнему готовит лучше всех, и Стах послушно ест, пока никто не гонит прочь. Никто не гонит. Никто не скандалит. Тим, успокоенный, спит у Стаха в комнате. Но мир не обретает твердость.
Дедушка спрашивает:
— Ты помнишь, мы хотели купить дом?
Стах перестает жевать.
— Купили?
— Думали съездить на лето — обжиться, как ты с поезда отдохнешь, да и в целом отойдешь от Заполярья… — тактично обошел «семью», Стах одобряет усмешкой — и это единственное, что он одобряет. — Там места много. Можешь и Тимофея своего позвать. Раз уж такая ситуация…
Стах откладывает пирожок в тарелку, запивает новость чаем. И понимает, что сейчас опять поставит бабушку с дедушкой перед фактом: «Я здесь в лицей собираюсь поступать, мне надо готовиться к вступительным. И еще надо пристроить и „обжить“ — Тима. А не вот это все…»
Такой финт бонусом он все же выкинуть не может.
Дедушка толкует его молчание по-своему:
— Если захочешь другу Питер показать — можем и задержаться. Или у тебя другие были планы? На лето?
Стах усмехается. Поднимает взгляд — и какой-то раненый, просящий.
— Я могу в этом году здесь в лицей поступить…
Стах отслеживает реакцию. Слушает молчание, а потом — не возражения, но что-то, что ему очень мешает расслабиться:
— Если твоя мама одобрит, Сташа, мы не против — наоборот, ты же знаешь…
Стах кивает. Это бабушка с дедушкой. С ними не сложно. Сложно дома. Дома как под дулом пистолета. Он думал, что уедет — и все наладится. Но ему кажется, что север его не отпускает.
Стах говорит им про дом, говорит с опозданием:
— В июле вступительные, но в июне можно… «обживаться»…
V
Стах отмокает в душе. Проводит по лицу руками, забирает назад тяжелые волосы. Ищет взглядом на полке Тимов гель — и не находит. Унес обратно?..
Это не плохо. Просто как-то…
Словно его не было.
VI
Но он есть. Лежит в кровати, не исчезает.
Стах освобождает ему полку. Пока освобождает, думает: полка — не мало? Смотрит на сумку Тима. И понимает, что мало — и полки, и вещей. Их у Тима больше — и в разы. А это… ну, как будто ненадолго.
Мир не обретает твердость.
Стах очень ждет, когда чертов мир перестанет дрожать, словно мираж, и угрожать ему развеяться, но этого не происходит.
VII
Дело выпроваживает мысли. Дело притупляет тревогу. Так что, запустив одно, Стах уж не может притормозить.
Он роется в кладовке. Ради вазы. Она стеклянная, высокая, изогнутым прямоугольником. Стах ее находит и забирает с собой в ванную — смывать пыль.
Он вносит вазу в свет зала торжественно. Он почти отошел — с виду. Он создает — активную деятельность. Он спрашивает:
— Ба, можно я прихватизирую? Чтобы испортить.
— А зачем — портить?..
— Ради искусства. Авангардного. Будут светящиеся квадраты Лофицкого, — усмехается, выуживает осторожную улыбку.
— Ну если ради искусства…
— Деда в кабинете?
— В кабинете… Где ж еще…
VIII
Бабушка любит тишину. Дедушка любит часы. Бабушка сказала: либо она, либо эти его кукушки. Дедушка подумал и ответил так: и она, и кукушки, и звукоизоляция. Поэтому, когда открываешь массивную дверь в дедушкин кабинет, заходишь в другой мир, где все живет, тикает, тарахтит — и прогоняет бабушкину тишину.
Стах запирает за собой и, как обычно происходит, когда он не один, а с замыслом, хитро улыбается.
— Привет.
Дедушка препарирует механизм. Один глаз у него закрыт часовой лупой — и выглядит, как механический.
— Ожил?
Стах вопросительно хмурится, изогнув одну бровь, и садится напротив — за второй стол: их тут два совмещенных, в середине кабинета.
Дедушка продолжает операцию на часах с помощью хитрого пинцета. Говорит задумчиво:
— На тебе в обед лица не было. Тоня решила: вы пережили катастрофу. Ты бы как-то успокоил бабушку: она не молодеет.
Стах перестает улыбаться. Скрещивает руки на столе, наклонившись вперед. Не смотрит на дедушку. Сознается честно:
— А если я не знаю, как начать?..
— Можешь с самого сначала. Это помогает.
Стах усмехается. И думает — где здесь начало… И вспоминает двадцать восьмое, когда вышел на улицу — и попал под гипноз темных глаз. И почему-то сердце реагирует, как будто узнало еще тогда. Вот чтоб ему было неладно…
— Придется с августа, ты знаешь? Мы что, тут до утра будем сидеть?
— Ну что же? Посидим.
Стах хочет несмешно пошутить: «Ты ведь в курсе, что не молодеешь тоже? Нашел, на что тратить время». Но стихает.
Он молча наблюдает за работой дедушки. Тот не торопит.
— Серега мне подарок сделал… Когда я приехал. На день рождения. Самолеты выкинул из окна.
Дедушка замирает и наконец-то поднимает взгляд на Стаха, снимая лупу. Тот — ничего. Усмехается.
— Все?..
— Все. Я думал: им кранты. Пока жалел себя, их собрал парень. Просто так собрал, поставил их рядами во дворе. Не знаю для чего. Я бы мимо прошел. А ты? — Стах выжидает паузу, но дедушка молчит. — Это был Тим. Я не знаю, как он понял… Иногда кажется: не слишком много он понимает?.. — Стах снова усмехается.
Потом замолкает.
Он не представляет, как быть дальше. Трогает вазу, поворачивает другим боком. Говорит:
— Я, вообще-то, пришел лампу делать. И чтобы работала, — он смеется — над собой. — Поможешь?
— А это ты чего принес? Плафон?
— Вроде того…
— Ну давай посмотрим, что тут можно придумать… — вздыхает дедушка, забирая себе вазу. Вдруг опоминается: — Только не безвозмездно. Будешь меня занимать. Начало-то уже положено…
Стах улыбается. Цокает.
— Хитро.
— А ты решил: я бесплатно соглашусь?
— Нет.
Но Стах без него не справляется. И дело тут вовсе не в лампе.