I
Тим утыкается носом в подушку, отказываясь открывать глаза. Она, видимо, как-то пахнет — по-чужому, потому что Тим вдруг промаргивается и уставляется в полумрак, словно вспоминает, где он.
Он садится в кровати и обхватывает запястье пальцами. Замирает. Шарит руками по простыни. Роняет на пол часы. Тянется за ними и, подняв их с пола, садится снова.
— Арис?..
Тим ждет, притаившись, и осматривает комнату: никого. Он спускается на холодный пол. Крадется. Открывает дверь и, замерев почти что с ней в обнимку, щурится на свет.
Снаружи пряно пахнет мясом.
Тим несет по большому коридору часы. Может, он не понимает, за что еще может схватиться, за что еще — знакомое.
Он наугад идет в прихожую. Опасливо замирает возле арки, заглядывает. Он осматривает большое помещение внимательно, привыкая к свету.
— Тимофей?..
Тим вздрагивает.
— Вы как раз к ужину проснулись. Не стесняйтесь, заходите. Заходите-заходите, садитесь.
Тим стоит. Снова осматривает помещение. Потом — Антонину Петровну — и как-то просяще.
Она сначала теряется, а затем говорит:
— Сташа в кабинете…
Тим размыкает губы для вопроса — и молчит.
— Вы как назад по коридору пойдете — первая дверь слева. В самом конце. Только не стучитесь: там не слышно. Сразу открывайте.
Тим хрипит спросонья голосом:
— Спасибо.
— Позовите их на ужин, а то ведь снова засиделись…
Тим идет обратно, ведет по левой стене пальцами, пока не касается двери. Тим застывает на месте. Оборачивается на всякий случай. Прикладывает ухо к поверхности и так стоит полминуты. Потом, очнувшись, он касается ручки. Тянет ее вниз — и на себя.
Тишина обрывается.
Тим застывает, как вкопанный.
На него уставляются две пары карих глаз — растерянных.
Но Тим растеряннее всех на свете. Он выглядит так, словно ошибся дверью. Он осматривает стены — все в часах. Он размыкает губы — вопросительно. И наконец он делается плаксой:
— Арис…
Стах вдруг пугается и чуть не валится со стула — так спешит навстречу.
Он подлетает, смотрит, чего Тим ему принес. Тим принес часы. И лиловое запястье.
— Идем.
Стах закрывает дверь, забыв сказать дедушке хотя бы пару слов, прежде чем оставить среди тиканья часов.
II
Тим при свете и при Стахе — и почти спокойный. Стах, устроившись на кровати по-турецки, деловито забинтовывает ему запястье, завязывает узелок.
Тим, почти что безучастный к происходящему, сидит, подложив под себя одну ногу, а другую — свесив с кровати, и наматывает на палец нитку с бинта.
Стах дважды оборачивает вокруг — черный потрепанный ремешок. Застегивает сверху — и крутит, чтобы поднять мертвый циферблат. Удерживает.
— Хочешь, дедушка починит?
Тим мотает головой. А потом поднимает просящий взгляд.
Стах — весь внимание.
— Ну чего ты? Выспался? Будешь ужинать?
Тим не реагирует.
У него смешно торчат волосы сбоку — ну почти горизонтально. Стах пробует пригладить их рукой, а они вдруг слушаются. Не то что его проволока… Стах слабо усмехается.
— Не злишься?.. — спрашивает Тим.
Стах не понимает:
— С чего бы?
— На меня…
— За что?..
Тим ничего не отвечает. Стах держит перевязанную Тимову руку, не отпускает. Спрашивает у него кивком. Перебирает варианты. За ванную?.. За что?..
Стучат.
Стах отпускает Тима, оборачивается на дверь.
Бабушка заглядывает и как будто извиняется:
— Сташа, тут Тома… Она на нервах, ты забыл ей позвонить.
Стах леденеет. Его дрожащий мир — бьется на мелкие куски. И как он умудрился?.. Как он умудрился? Он пытается понять, ищет в памяти причины — и не может вспомнить, чтобы хоть раз сегодня вспомнил — про нее.
— Я сказала, что ты замотался…
Он поднимается с кровати и вылетает из комнаты.
III
Стах сидит с телефоном уже полчаса, в полумраке коридора. Дедушка думал включить свет, но Стах попросил оставить так. Он держит трубку не возле уха, а перед собой. Слышно и так…
Вид у него — отсутствующий.
Тим, наверное, запереживал, что оставили: он выходит и замирает рядом. Слушает невнятную истерику: мать пытается втолковать, что не знает, на каких Стах конференциях откопал эту мадам — Маришку то есть, и что она после его «факультативов по физике» уже ни в чем не уверена. Стах проводит рукой по лицу, но усмехается, мол, ничего, порядок.
Тим опускается к нему на пол, прижимается плечом. Смотрит на него с сожалением. Стах улыбается. Закрывает телефон рукой.
— Да расслабься. Я до конца августа с ней не увижусь. Только утомляет так сидеть…
Тим застывает — в чужих всхлипах: «Да что же это такое? Больше тебя не отпущу, ты слышишь? Я так и знала, что эти твои вечеринки… В следующем году никакого тебе Питера…»
Стах прижимается затылком к стене, усмехается и глухо говорит:
— Знаешь, я сегодня думал… что мог бы позвонить не из дома. Предупредить бабушку с дедушкой, что не один. И еще — что мог бы купить тебе другой билет. Ну и быть рядом. Хотя насчет последнего… не знаю. Мало ли — она бы начала. Вообще-то, дело не только в ней. Но в целом… когда не там, все как будто… проще, что ли?..
— Стах, ты слышишь, что я говорю?
Он вздыхает, подносит трубку ближе, отвечает:
— Слышу. А ты меня? Я повторяю еще раз: это моя знакомая с конференции, она друга провожала, увидела издалека, решила поздороваться…
— Стах, я же знаю, что ты врешь мне…
Стах ударяется затылком о стену. Опускает трубку. Поворачивает голову и уставляется на Тима. Изгибает брови — и говорит, как не верит:
— У меня бывает ощущение, что, когда я говорю с ней, я говорю сначала с кем-то до нее — и мои слова доходят через десять человек… Через десять человек, которые меня люто ненавидят.
Тим выглядит так, словно кричат на него. Стах веселеет. Тим, кажется, расстраивается еще больше, что он веселеет, отнимает одну его руку — от трубки, сжимает пальцы, касается лбом — виска… и погружает мир в тишину…
Всего на несколько секунд — все прерывается и замолкает.
— Сташа, — бабушка выглядывает в коридор — и Тим поднимает голову, — вы кушать-то идете?.. Все уже остыло… Тома еще не положила трубку?.. Боже, как с ней тяжело… Может, давай я ей скажу, что уже пора за стол? Меня-то послушает…
Стах качает головой и шепчет:
— Нет уж, она еще перезвонит…
Бабушка вздыхает. Смотрит на них сочувственно и вскользь — на сомкнутые руки. Стах осознает — и вроде порывается… Хотя смысл?.. Теперь… Это еще подозрительней…
— Тимофей, ну хоть вы… Целый день же голодный… Идемте, не стесняйтесь. Она может еще долго…
Тим смотрит на Стаха. Тот отпускает и кивает в сторону кухни, мол, вперед. Тим качает головой. С таким видом, словно прогоняют, словно просит — остаться.
Стах изучает Тима несколько секунд, понимает, что тот не пойдет один… а она правда может еще долго. Он смиряется с перспективой, подносит трубку, говорит:
— Ма, слушай… Бабушка зовет на ужин. И я устал за целый день. И я говорю тебе: я ее видел пару раз на конференции. У меня тут все остыло…
— Стах, перезвони мне, как поешь.
Он вздыхает тяжело. Обдумывает и решает:
— Не перезвоню. Я говорю, что я устал. И больше всего — доказывать тебе, что, помимо твоей точки зрения, есть еще моя правда.
— Что же это такое? Ты там почувствовал свободу? Бабушка с дедушкой знают, что ты мне хамишь?
Стах наклоняется вперед, зажимает переносицу пальцами.
— Я пошел. Созвонимся.
Он отключается, уставляется в потолок и добавляет обреченно:
— О, этот вкус свободы…
Тим закрывается рукой — в попытке сдержать улыбку.
Стах щурится на него обличительно:
— Смешно тебе?..
— Нет, я… — Тим теряется и серьезнеет. — Нет.
— А я ведь пошутил, — усмехается.
Тим подгружает данные, соображает, что Стах сделал, а затем толкает — ладонью в плечо. Но так толкает, что больше качает. Стах послушно качается. Потом ловит в фокус бабушку — и прыскает. С Тима, который про нее забыл. Стах поворачивает к нему голову и спрашивает:
— Что ты капризничаешь?
Тим поджимает губы и протестует молчанием.
Стах улыбается бабушке, провожает ее взглядом. Встает и тянет Тиму руку. Тот смягчается. А поднявшись с пола, снова — сочувствует и смотрит встревоженно.
Стах усмехается. Бодрится. Тим ему не верит. Тогда Стах цокает и серьезнеет. И, стоит это сделать, Тим тянется к нему, прижимается к щеке губами, затем — своей щекой. И обнимает.
Стах не ожидал. Он замирает, чуть касаясь Тимовой спины ладонью. Он напряженно слушает, что там, на кухне. Кухня — лязгает вилками и звучит неторопливым разговором. Стах разрешает себе — всего на полминуты — уткнуться носом в Тимово плечо и закрыть глаза.
IV
Стах вынуждает Тима отлипнуть от места, где он собрался, кажется, вечность простоять — лишь бы не сесть за стол. Отодвигает ему стул.
— Давай, котофей. Здесь так принято.
Тим садится. Стах — падает без сил. Таращится на бабушку — утомленно и впечатленно — о матери.
— Что же ты такого сделал?..
Стах вздыхает и собирает в слова мысленно — что сделал. Пока собирает, смотрит на свою тарелку. Бабушка, конечно, наготовила… Стах поднимается с места и берет столовый нож из ящика.
Возвращается обратно со словами:
— Да ничего не сделал. Подошла знакомая перед отъездом. Ну, подружка Тимова. А она такая — специфического вида. Губы черные, кольцо в носу, колготки — в сетку…
Стах двигает поближе Тимову тарелку, разрезает мясо, отделяет от него все лишнее: кольца лука и помидоры в расплавленном сыре. Извлекает из сыра помидоры, кладет себе.
Продолжает:
— Ну и она… свободных нравов. Сразу полезла обниматься. А мать — она ж в истерику. Думает: я подцепил ее на вечеринке. Как заразу. И теперь откинусь. Делать мне больше нечего: у меня на это лето уйма планов.
— Где-где ты «подцепил» ее? — не понимает дедушка.
— Это я следил за Тишей. Из-за одного шакала. Он такой: «Пошли расслабимся». На вечеринку, понимаешь? Нашел где. Ну я ему не доверяю: он шакал. Я вообще сразу сказал, что так себе идея. Тим под конец решил, что ему нормально, только вот бы без народа и без музыки…
— Арис…
— Ну чего?
Стах отдает Тиму нож, чтобы дальше он сам. Бабушка отслеживает, но ничего не говорит.
— Мать-то поэтому тебе звонить не разрешала нам? — спрашивает дедушка. — Что ты от рук отбился и по вечеринкам ходишь?
— Это было один раз. И я от рук не отбивался: это с разрешения отца. А она закатывать начала из-за факультативов. Мы с Тимом занимались физикой. Пока мать не решила, что я вру и возвращаюсь поздно. А мы правда занимались физикой. У Тима, знаете, кого в классные поставили? Соколова.
— Вы с физмата? — спрашивает бабушка.
Тим поднимает потерянный взгляд.
— С химбио…
— Ой, а Соколова-то за что?..
— Соколов сказал: не класс, а мяч футбольный. В плане — учителя меняются. У Тима по литературе, например, была дама с соцгума. Он говорит: она на трех языках им читала.
— Да, там у вас такая база сильная гуманитарная… А кто вел-то?
— Шапиро, — говорит Стах.
Бабушка кивает.
— А вы, значит, биолог? Или больше химик?..
— Тиша — орнитолог.
— Сташа, ты сегодня — за двоих?
Стах осознает — и усмехается. Тим закрывает улыбку рукой.
— Понял, принял.
— И вот вы, значит, орнитолог, а вас мучали физикой? Соколов, конечно, интересный человек. Сташа о нем, поменьше был, с таким восторгом отзывался…
Тим не понимает. Говорит почти бесцветно:
— Не в этом году…
— А что в этом году?
Тим смотрит на Стаха. Тот решает, что пора бы снова за двоих:
— В этом году он нас замучил. Я в мае вешался от тоски. Он навыдавал заданий, вот такую пачку, — Стах показывает пальцами отрезок, преувеличивая втрое.
Тим наблюдает скептически. Дедушка улыбается и спрашивает взглядом, так и было или нет. Тим пожимает плечами, а потом показывает тоже, но правдивей. Стах замечает с опозданием — по сдержанным улыбкам бабушки с дедушкой — и возмущается:
— Ты мешаешь впечатлению.
Дедушка, видно, так и знал: теперь смеется.
Тим продолжает ковырять пюре.
Стах продолжает говорить:
— Так вот. Я ему снежком кидал в окно кабинета за сопромат.
— За сопромат?..
— Ты представляешь? Я такой в библиотеку прихожу, а Софья мне: «Здесь тебе что, университет?» — «Да нет, — говорю, — здесь Соколов — ско-… нехороший человек».
— Софья — это ваш библиотекарь?.. Бестактная такая?
— Еще какая. Она коммуниздила мой шоколад и читала записки. Я на прощание ей написал: «Простите, что для вас. Так, наверное, не слишком вкусно и не слишком интересно».
— Как это — «коммуниздила»?
— Так мы в библиотеке сидели. Тиша — неразговорчивый, я ему записки в книгах оставлял. Иногда он даже отвечал.
Тим поднимает взгляд — на «иногда».
— Еще я пытался его задобрить шоколадом. Но шоколад исчезал раньше, чем до Тима доходил.
— И чего, она съедала шоколад?..
— Так библиотека, мол, все общее…
Бабушка вздыхает.
— А вы, Тимофей, значит, сладкое любите? У меня тут как раз есть шоколадка, если захочется. Я чаю заварю. Вы пьете? Молочный улун. Ну, после ужина.
Бабушка встает с места и заранее ставит чайник.
Тим поднимает над тарелкой луковое кольцо и зависает, глядя на него с досадой. Кладет Стаху: он разрешил. Депортирует еще одно. А затем — еще одно.
— Вы не едите? Лук и помидоры? Я не знала. Надо было, наверное, заранее спросить…
Тим обнаружил маленькую красную шкурку в сыре. А тут еще неудобный вопрос… У Тима — трагедия. Стах забирает себе сыр — весь целиком. И поясняет:
— У Тиши сложные отношения с едой. И аллергия на красный пигмент.
Тим уставляется на Стаха, словно тот — предатель.
— Такое бывает?..
— Ну… у него же есть.
— Буду иметь в виду… — решает бабушка. — А что вы любите покушать? Я думаю, что завтра приготовить… Мы, наверное, Сташа, в Питере несколько дней побудем еще, да?.. Вы у нас в первый раз?..
Тим слабо кивает.
Стах задумчиво жует, глядя на него.
— Хочешь культурную программу? — спрашивает он с набитым ртом.
— Сташа… — просит бабушка вести себя приличней.
— Разводные мосты, Эрмитаж, Петергоф?
Тим зависает и теряется.
Дедушка Тиму говорит:
— Вы до завтра, главное, подумайте. Может, куда хочется. Мы организуем. А потом и на природу можно…
— Вы как, — спрашивает бабушка, — больше городской житель или, может, лучше подальше — от цивилизации?.. Мы вот что-то от города уже устали, захотелось — ближе к земле…
— Ба, — возмущается Стах.
— А что такого? — не понимает она.
— Нормально — «ближе к земле»…
— Так ведь старые мы уже, пора привыкать…
— Ба!
— Сташа, ты такой мальчик восприимчивый…
Стах — унижен. Перед Тимом. И вообще. Тим еще прячет улыбку. Но так лучше, чем если бы сидел поникший. Стах вздыхает — и смиряется, и заедает стыд.
— Так чего? Приготовить-то? Я что-то от вас не услышала… Может, есть какие-то пожелания…
— Мне все равно, — отвечает Стах. — Ты по-любому приготовишь хорошо.
— Подхалим, — усмехается дедушка.
— Это факт.
— Ну поня-атно…
— Уже бабушку похвалить нельзя.
— Хвали-хвали — на здоровье… Кто тебе запрещает?
— Он завидует, — решает Стах.
— Сташа…
Но все-таки им смешно.
Стах отслеживает Тима: он оттаял там или до сих пор грузится? Тим вроде оттаял, но все еще грузится. Тянет уголок губ — и сидит весь прямой-прямой.
Стах придумывает для него занятие:
— Тиша, кстати, тоже умеет готовить: он почти один живет. Может, он с тобой захочет.
Стах спрашивает взглядом Тима: тот, похоже, в тихом недоумении от его скоропостижных идей.
Стах вспоминает вдруг что-то забавное и презентует Тима бабушке:
— Он как-то сделал грибной суп.
— Правда? И как?
Стах показывает как — большим пальцем вверх.
— Сташа-то обожает грибы. Особенно икру.
— Икру?.. — не понимает Тим.
— Да, больше всего — с блинами. Вы не пробовали?
Тим не пробовал — и выглядит так, словно ему говорят про лунное варенье и вдобавок спрашивают изумленно: «А вы что, не пробовали?»
— Не хотите блинов на завтрак?
Стах сожалеет:
— Там еще пирожков…
— Ну, значит, надо доедать, — говорит бабушка — и словно с укоризной. Спрашивает Тима: — Как вам мясо?
— Ничего… — Тим одобряет, как умеет. — Извините за сыр…
— Нет, главное, чтобы вкусно…
— Вкусно.
— Хорошо, — она кивает. — А вы, значит, самостоятельно живете?
— Не совсем…
— Сташа сказал: вы независимый.
Тим пялится на Стаха. А тот интересуется кивком, мол, чего такого. Тим вздыхает.
— Я живу с папой…
— Он вас один воспитывает?
Тим слабо кивает.
— Не тяжело?
Тим не знает, что на это отвечать. И вообще, не очень-то он поспевает со своими ответами за ходом разговора.
Дедушка помогает — и с другой стороны:
— А вы коренной северянин? Кажется, что-то азиатское…
— Да, может…
— Вы не знаете?
— Мама — сирота… Как-то… не говорила о корнях.
— А вы, значит, в маму? — понимает бабушка. — У вас очень необычное лицо. Красивое. Даже, может, как-то… ну, не женственно, а больше — утонченно? Да, такие тонкие черты…
Тим поднимает взгляд — и осторожный, и тактичный, но в целом говорящий: «Вы что, издеваетесь?»
Стах смотрит на Тима. На «тонкие черты». Стах примеряет на Тима слово «красивый».
Тот в конец смущается:
— Чего?..
И закрывается рукой от Стаха, и опускает голову.
Стах цокает:
— Размяукался.
Тим уставляется на дурака.
— Что?
— Что?..
Тим слабо пинает Стаха под столом. Тот обличительно щурится.
— Котофей…
Тим канючит:
— Чего?..
— Ничего. Ешь, не отвлекайся.
Тим выглядит так, словно кого-то позже поцарапает. Стах снова цокает.
— Ну тише… — просит бабушка. — Что началось?..
Стах не знает, что началось. Ничего не началось. Стах проверяет, точно ли не началось — и трогает Тимову ногу под столом. Тим не реагирует. Стах продолжает. Упорно и упрямо, пока Тим не поджимает губы — чтобы не заулыбаться.
Да, все в порядке. Тим — в порядке. Стах улыбается ему в ответ и говорит:
— Хороший кот.
Тим поворачивает голову — и чуть запрокидывает назад утомленно. Стах чувствует, что достал, и подмигивает. Тим чуть обнажает зубы — и беззвучно шипит. Но о том, что он шипит, знают только двое.
V
Стах помогает бабушке убрать со стола и вызывается мыть посуду. Он для этого и Тима припахал — тарелки вытирать. И вот они стоят у тумбы — все из себя деятельные. Тим, правда, протирает медленнее, чем Стах моет. Потом складывает в сушилку. Та почему-то выполняет, скорее, роль «держалки».
Стах закручивает краны и следит: Тим старается над чашкой. Стах смотрит, как там поживает бабушка, потому что дедушка уже ушел к себе. Она дарит улыбку.
Мир обретает твердость…
Тим касается предплечья. Почему-то зовет шепотом.
Стах спрашивает:
— Закончил?
И вытирает руки, пока Тим держит полотенце. Забирает полотенце, высушивает им стол.
— Сташа, брось в стирку…
— Ладно.
Стах несет полотенце — из зала. Спрашивает Тима, нагнавшего его:
— Экскурсия по квартире?
Тим не соглашается. А в коридоре, когда они скрываются из вида, хватает за руку. Переплетает пальцы. Он вроде оттаял — и уже не такой перепуганный. Но все-таки просит:
— Вернемся к тебе…
Стах закидывает полотенце в ванную и усмехается:
— С тебя хватит? Натерпелся?..
Тим не сознается, но Стах говорит — и почти что серьезно:
— Хорошо держался.
— Думаешь?..
— Уверен.
Стах вообще планировал трагедию, допрос с пристрастием и Тимово «хочу домой» и «больше никогда меня не увози». Но бабушка с дедушкой — смогли пробиться через баррикады…
Стах пропускает Тима в комнату и прикрывает за ним дверь.
— Они вроде ничего…
— Они самые лучшие.
— Приятные…
— Приятней, чем моя мать? — усмехается Стах.
Тим слабо морщится. Он, видимо, вспоминает звонок. Или как приходил в гости — дважды в какой-то ад.
— Здесь иначе…
— Да, — соглашается Стах просто, — здесь — дом.