I

Печенье продолжает появляться в чайной. Тай не берет, не проверяет записок, не хочет даже видеть. Он бы и банку выбросил. Когда приносит Одри, он качает головой, мол, я не буду. Одри предлагает пару раз, а затем стихает.

Через неделю записку она приносит сама. В записке: «Тебе легче? Можно мы встретимся еще?» Одри приносит ее Таю, кладет на его рабочий стол.

Тай поверхностно читает, отводит взгляд и говорит:

— Не надо, Одри.

Он отодвигает пальцами эту записку. От себя. Одри уже догадалась, что он сделал. Она молчит и смотрит на него как на предателя. Который пустил коту под хвост общее дело. Но дело — не общее. Это Одри — волонтерка из центра помощи. А Тай… он… что Тай? Знает историю, пишет статьи?

Одри спрашивает:

— А как же Бетти?

«Слишком живая»? Тай усмехается.

Одри наклоняется к его столу, чтобы не слышали коллеги.

— Ты столько лет, — шепчет она, — положил на то, чтобы их отстоять, а теперь — вот так?

Тай не отстаивал. Он всего лишь писал. Чтобы переварить и осмыслить собственную травму. Он никому не помогал, кроме себя. Ему просто не дали защитить кандидатскую, и он нашел — куда пристроить свои мысли.

И он глухо говорит:

— А теперь вот так…

— Аш — очень хороший, Тай. Очень хороший, ты слышишь?

У Тая аллергия на слово «хороший». Тошнота и приступ тупой ноющей.

— Что ты как совесть человечества? Не режь меня. Справляюсь сам.

Одри сожалеет:

— Не надо было с ним встречаться.

Таю было надо. Он не может сознаться, что ничего бы не исправил.

Он проводит по уставшему лицу рукой. Посидев немного без движения, поворачивается на стуле к Одри. Смотрит ей в глаза.

— Чего он ожидал? Что я святой? Ты — тоже? Нет. Я не святой.

Одри слабеет расстроенно, как будто проиграла. В какой-нибудь битве за душу. За его, Тая, душу. Она скрещивает руки на груди и отворачивается. Присев на его стол, долго и тяжело молчит.

А потом спрашивает:

— Тай, зачем ты так?

Тай не знает, как ей объяснить. Бывает, что тянет к чему-то. К огню. Ясно, что плохо кончится, а тянет все равно. Потом ты обжигаешься раз, и два, и три. И говоришь себе: не может же так больше продолжаться. И пытаешься стать нормальным человеком, жить, как остальные. Пока однажды утром не осознаешь: не стал. И вкус утра становится паршивый, и вставать не хочется.

Не то чтобы Таю теперь хочется больше, чем раньше. Но ему было надо.

Одри просит:

— Поговори с ним.

— Нет.

II

С Одри сейчас не очень, но Тай провожает ее до остановки по привычке. Он не хочет ее терять. Ни сегодня, ни завтра, ни в целом. Одри не произносит ни слова. Всю дорогу — ни слова.

Приближается трамвай. Она вздыхает. Смотрит на Тая без злости, с сочувствием. Обнимает его на прощание — и это больней, чем пощечина.

Она спрашивает:

— Ну что с тобой?

Ему становится горче прежнего.

Но хуже всегда есть куда, поэтому, как только Тай выходит на аллею, он видит Аша. Аш загоняет в ловушку своим присутствием. Встает на пути. И Таю так хреново, что смешно.

Тай огибает.

— Аш, нет.

Как собаке: «Нельзя».

— Не легче?

Ни черта Таю «не легче». И лучше Аша развидеть, и лучше больше с ним никогда не встречаться. Аш точно, наверняка слышит, как не соглашается сердце — с решением Тая держаться подальше.

Аш догоняет. Тая, который на взводе. Тая, которого с ним, Ашем, видят прохожие. Косятся.

— Тай, пожалуйста…

Тай сдается, замедляет шаг, выталкивает воздух из легких — на полувыдохе. Он опускает взгляд — и говорит, говорит — они же все так хотят, вот пожалуйста. Говорит с ним и режет еще живое:

— Я женат. И это ничего не значило. Люди так делают. Они используют вас и бросают. Потому что им плевать, понятно? Все равно.

Аш тянет уголок губ.

— Ты любил меня в парке…

— Нет. Я хотел тебя в парке. Это прошло.

Тай идет вперед.

Аш бросает ему в спину:

— Тай? Тебе не все равно.

Да. Хуже нет, чем когда не все равно.

Тай хочет сказать Ашу: «Повзрослей». Но говорит это сам себе.

III

«Может, подарим что-нибудь в ответ?..» — спрашивает Одри.

Тай подарил Ашу встречу? Лжец.

Тай ненавидит себя. Ненавидит, что вампирское сердце не разбивается, что бы ты с ним ни делал. Ненавидит липучие листочки на шкафчике и начинает ненавидеть печенье, каким бы оно ни было.

Отмывает очередную банку, брошенную в мусорку. И сожалеет.

«Тебе легче?»

Что он имел в виду?